Константин M. Бескид.
Германска Неволя — Константин Бескид

Тема той статьи може уж не актуальна, бо люде майже забыли за германскы звірства в минувшой войні. А кромі того, о германскых концентрацийных таборах, о таборах смерти писалось много зараз послі войны. Но из нашых людей с Пряшевщины и Лемковщины мало кто писал за житье в тых таборах, хотя много их перешло тоту кальварию, и многы погибли там. За то я рішил написати свою историю, як я попал в германскы концентрацийны таборы, и што там переживал.

Но перше, чым зачну свое оповіданье, подам короткий словарь с объяснением слов, якы употреблялись в германскых концентрацийных таборах.

ЛАГЕРКОМАНДАНТ: Комендант табора, або лагра. Обычайно то был майор СС-маннох, к котрому было приділено около 60 звычайных СС солдатов и праві стилько же собак.

ЛАГЕРФЮРЕР: Службовый лагра, котрый дозерал за роботом и порядком в лагрі. Звычайно то был “штурмфюрер” от СС-маннох.

ЛАГЕРАЛТЕСТЕР: Найстарший в лагрі. То был звычайно німец из рядов арестантов, котрый тримал связь меже командом и арестантами. Он носил цивильне убранье, но мал чорну маринарску кепку с двома лентами.

БЛОКФЮРЕР: Найстарший в баракі.

ШТУБЕАЛТЕСТЕР: Найстарший в комнаті.

ГЕФТЛИНГ: Арестант.

АППЕЛ: Рано о пятой и вечером о седьмой годині нас рахували, и то называлось “аппелом”.

РЕВИР: Мародка лагра, где “лічили”, або лучше сказати — прискоряли смерть арестантам.

ОРГАНИЗОВАТИ: Красти.

КОМБИНОВАТИ: С крадеными річами спекуляцию робити.

КОМСИ-КОМСА: Тото слово арестанты-французы уживали на крадеж.

А штобы читатели мали ясне представление о том, за што в концлагерах поважовали нас німцы, приведу ище привычны титулы, якы они давали арестантам: “Идиот”, “Гунд”, “Аршлох”, “Дрекзак”. Из того, котрый титул они уживали в обращении с арестантами, мы узнавали настроєние німцев.




І

Моя история начинатся 15 октября 1944 года. Был то теплый осінный день, якы бывают часто у нас на Пряшевщині в “бабском літі”. В селі Чирчі нашы люде весело копут окопы німцам по Курчинскых верхах — против Красной Армии. Спочатку чирчане робили малый “саботаж” и оттягалися от роботы, як лем кто мог, но коли дозналися, што німцы платят по 50 корон на день, а специалистам — по 70 корон, то каждый радостно ишол, даже и малых своих дітей облікали до сердакох, штобы старшыми вызерали, и брали их копати окопы. Гитлеровский мамон побідил над человічеством!

Иван Спишак, за гитлеровского Словенска уже староста Ян Спишиак, а за гитлеровской оккупации Ганс Списцгак, “бюргермейстр”, вельо роботы не мал, лем пил с німцами, но и так за свою “роботу” получал по 70 корон.

Я сам никуда не выходил, лем через окно смотріл агонию німцев. Нараз приходит ко мні до комнаты односельчанин Иван Попович с одным чужинцом и говорит:

— Привел я к вам вашого человіка-партизана.

А товариш “партизан” нич не говорит, лем ходит по комнаті. Но наконец озвался:

— Работаете?

Я уже знал из чешскых книг, а и много слышал о методах Гестапа, то был єм к каждому незнакомому человіку недовірчивым, особенно теперь, коли фронт перед нами. Так и тут коротко йому отвітил:

— Никуда не выхожу, лем постоянно дома сижу и читаю.

“Партизан” присіл, вытягнул по пански ногавицы, и я зараз сбачил чисте панске білье, яке партизаны не носят. Так я уже знал, што не с партизаном, але с обычайном гестаповскым провокатором маю до роботы. А “партизан” за тот час вытягнул из ташкы бутылку и положил на стол.

— Пийте, — говорит, — сейчас приде и мой товариш.

— Ніт, спасибо, я не пью.

В том моменті вступит до комнаты його товариш и, як в театрі, начинат бігати от окна к окну, ци не идут німцы, бо их бы “поймали”.

— Слушайте, — озвался первый “партизан”, — составьте нам список всех коммунистов в селе.

— То трудно, — говорю, — бо в селі коммунистов ніт, тилько недовольных, неспокойных єсть много, и єсли бы я хотіл составити вам список неспокойных, то пришлось бы робити конскрипцию на всей Словакии.

— Как это?

— Ну так. Коли братиславске правительство поставило комиссарох к молотилкам, то народ повсюду сділал крок вліво. Потом, коли гардисты ходили за картошком, то народ знова сділал крок вліво. А теперь, коли уже берут скот, то народ цілком неспокойный.

— Но это плохо, — сказал первый “партизан”. — Мы еще вас посетим. До свидания!

“Партизаны” с тым и вышли. У мене остался лем Иван Попович, котрый мні россказал, як ся с ними зышол. Вертался домой из Русской Воли, а подорогі приступили к нему два чужинцы, котры представилися му як партизаны и просили от него информации о мойой особі. Он повірил, што то суть дійствительно партизаны.

О полгодины я дознался, што мои “гости-партизаны” прямо пошли на желізнодорожный пристанок в Чирчу и посідали на тягаровый поізд, идущий от Мушины к Орлову. Позже я дознался, што один из тых панов был Ернест Миллы из Старой Любовни, сын греко-католицкого попа из Великого Липника. В Старой Любовні он мал книжну торговлю. Тото обстоятельство, думам, цілком ясно освітит причину, чому тот душевный мерзавец вступил на службу німецкого Гестапа.

Послі тых происшествий у мене голові уже рисовались контуры мрачных німецкых концлагерох, о котрых до того часу я лем по радио слышал.


ІІ.

С начала ноября місяца 1944 года уже полно німцев было в Чирчу. То были німецкы “пионеры”. Одны строили деревянный мост через ріку Попрад, а другы зас втору колею клали на станции Орлов. Коротко сказати, то были явны признакы приготовления к отступлению германской армии.

Мене арестовали 10 ноября. Праві што я уварил собі сніданье и подошол к окну. Вижу чужы, цімецкы морды (из виду я уже мог познати каждого німца), як перескакуют малу річку и прямо направляются к мойому дому. Я лем стилько часу мал, што сіл на столок и взял книжку до рук. Нараз отверяются двери, и до комнаты горнутся 10 німцев. Один остался в открытых дверях с автоматом в руках, а два уже шукают на поді.

Остальны начали пересмотрювати комнату. Не было такой шкары, штобы в ней штыком не глядали даякой бумажкы. Не было такой книжкы, котру бы не перелистовали от початку до конца. В первой Чехословацкой республикі два разы 15 чешскых жандармов пересмотрювали мою комнату, коли обвинено мене в принадлежности к коммунизму. В тых часах аграры называли коммунистох “розвратниками”. Чешскы жандармы бавились долго, а теперь німцы за 10 минут были готовы. Нашли у мене: 512 рублей, по-чешски написанну рукопись малой брошуркы “Церковь в службах гитлеризма” и ножик для різания бумагы, котрый показался им дуже подозрительным.

Послі того начали переслух. Хотіли знати, коли были у мене партизаны, с кым стыкамся и откуда мам русскы рубли. На первы два вопросы я отвітил, што я сам сижу дома, никто ко мні не ходит, то можут подтвердити и мои сусіды. Относительно рубльох я сказал им, што я не лем филателист, но и нумизматик, то значит, люблю собирати почтовы маркы и монеты.

На то озвался гитлеровский фельдфебель, ведущий карной експедиции, по-німецки:

— Вы собирайтеся с нами!

Смутно беру літушне пальто, бо другого не было. Зимушне я дал ище в декабрі 1943 партизанам. Но гребень, мыло и ручник німцы не позволили мні взяти с собой. Вонка уже ждал воз. Посідали мы и поіхали в сторону Люботыни, як на лемковскых весілях староста с дружбами. Но я іхал с німецкыми катами.

Перва остановка: Стара Любовня, замок графа Замойского, стражница. Памятам добре, што коли я вступил в канцелярию, то кажда німецка морда смотріла ворожо на мене. Мой титул у них был “бандит”. Сейчас ко мні был приставленый один солдат с автоматом.

Сплю лем на голых дошках и прикрываюсь пальто. Переживам ужасну душевну борьбу. Прямо стыжусь, што моя жизнь зависит всеціло от тых фашистскых выродков. Думам, што далеко лучше было бы для мене уйти в ліс и пристати к партизанам.

21-го ноября перевели мене до окружного суда в Кежмарку. Там в пятой камері было уже 10 “бандитов”, а я был одинастый. Жду што день переслуханья. Через тюремны граты окен слышу голосы свободных людей. А мы арестанты! Лем тогды человік почувствовал значение природом данной свободы. Нашу єдину жизненну радость доставляло выкурити кончик папироскы, даякым німцом отброшенной.

Наконец дождался! Рано 27-го ноября кличе мене Гестапо на слідствие. Приводят мене перед капитана Шпинтлера. Записал звычайны личны даты, а так переходит к ділу. Первым його вопросом было:

— Чому вы идете против німецкого народного социализма?

Такого вопроса я не сподівался, но отвічаю, што пришло на мысель:

— В року 1933 я жил цілый місяц в Прагі и там ходил в кофейню Штейнер, где собирались німецкы емигранты, котры убіжали перед террором Гитлера. Познакомился я там с тыми людьми. Они мене так информовали, што гитлеризм иде прямо против человічества, а я человік. Дальше читал я книгу “Гитлер” германского писателя Карла Гейдена, из котрой познал я режим Гитлера и його помочников Геринга, Геббельса и Гимлера. С их методами я не можу согласитися.

Капитан Шпинтлер понукує мене папироской говорити дальше. Выглядало, што он веде со мной дружеский розговор. Так задержал он мене аж до 2-ой годины пополудни, а потом один гестаповец завел мене обратно до камеры.

То само повторилось и слідующого дня. Але третий день переслуханья останеся для мене памятным на всю жизнь. Праві што перекрочил я порог канцелярии, як получил от одного гестаповца здорово поза уха. Капитана не было, но были два гестаповцы, и они перекриковали один другого, што то всьо ложь, што я им говорил. Вопросы лем крижовались и сыпались без устанку, но тоты гестаповцы ани не чекали, штобы я отвічал, лем били без милосердия. Но били без результату, бо я ани слова не проговорил.

Так били за дві годины, а потом дали мене занести полумертвого до тюремной камеры. Коли я пришол трохи до себе, то начал розмышляти о гитлеровском “новом порядкі” в Европі, знакы котрого ище до теперь остались у мене на лівой рукі.

В камері минал день за дньом. Человік рад был, што пережил уже и тоту тортуру. Лем положение было не ясне, будучность темна. В кажду хвилю можут росстріляти, но можут и выпустити на свободу. В таком ожидании дожили мы до 6 декабря. Послі обіда того дня пришол в нашу камеру комендант и прочитал 10 имен, меже ними и мое, и дал приказ, штобы мы приготовилися к отходу на град. А на граді, по нашой информации, стріляли... Без мала всі начали плакати. Я сам спомнул на свои дітинскы літа, на отцовский дом, на переживания в первой світовой войні. Як на фильмі, перешла мні пред очами вся моя жизнь.

Приходит знова гестаповец и выдає нам ложкы. Всі мы отдохнули с облегчением, бо из того выходило, што не будут нас стріляти, лем приготовляют новый транспорт в концлагер. Смерть отдалена на якийсь час.

Уже выгоняют нас на коридор. Гестаповцы с гверами обступили нас и переводят контроль, а так выгоняют вон. На улиці стоит тягаровый автомобиль, так нагнали нас до той машины и везут на Кежмарский град. На граді зас контроль, а послі того загоняют в одну пивницу, где уже сиділо 18 єврейох.

В такой атмосфері мы пробыли о голоді до ночы 8-го декабря.


ІІІ.

В ночи 8-го декабря розбудили нас. Спали мы одіты, як все, так што каждый был душком приготовленый к дальшому приказу. Послі десяти минут выгнали арестантов из всіх пивниц на коридор. Было нас там 186 человік, меже котрыми были “бандиты”, євреи, єврейкы и єврейскы діти. Начали по німецкому звычаю бесконечный контроль, котрый продолжался приблизительно до пятой годины рано. Потом нагнали нас до тягаровых машин, по 40 человік, и повезли к городу Попраду. На станции в Попраді стояли уже вагоны, до котрых быстро нагнали арестантов.

В мойом вагоні было 62 человіка. Всі мы нетерпеливо чекали, ци повернут с нами на восток, ци на запад. Наконец, о год. 6, мы рушили на Спишску Нову Весь. Значит — везут на восток. В Спишской Новой Веси нам до вагона додали 6 єврейох, так што нас было уже 68. В Пряшеві пришло нове дополнение: до нашого вагона нагнали ище 24 єврейох из Кошиц, так уж нас было 92 особы в вагоні, площа котрого была 19 квадратных метров. От оборванной жобрачкы из Кошиц аж до университетского доцента (єврея) всі профессии были заступлены.

Вам в Америкі може то чудно, но вы не переживали грозы войны, а особенно гитлеровского нового порядку. Я сам постоянно стоял у окна с решетком из колячого дрота, лем в Орлові отступил, штобы мя не виділи случайно знакомы люде. 10-го декабря рано мы были уже в Тарнові, где мы наконец достали по кавалку хліба и мало воды.

Краков и Горный Шлезк я не виділ, бо через тоты районы мы проізжали в ночи, так не можу сказати, як там працували німцы. Но можу написати то, што дуже боялися німцы воздушных атак от совітскых аеропланов, бо мы іхали лем с крока на крок и даже заборонили нам говорити голосно, штобы не было шуму.

Над раном мы были во Вроцлаві. На станции видно было много инвалидов без ног, без рук. Всі служащы на станции были женщины, а не видно было ани одну веселу тварь. Ани діти не были веселы. Каждый ждал штоси грозного.

Так вызерала Германия в декабрі 1944 года. По дорогі уже виділ человік и саботаж. Были уже здоровы морозы, а на стромах можна было ище видіти овочы.

Но што тычится цивилизации, то всьо было первоклассно построєно. Ци фольваркы, ци села и міста, ци дорогы и електричны поізды — все то было прямо чудесне. Всяди виділ человік знану германску точность. Но мы виділи и германску гордость, а тота гордость привела уже німцев до безвыходного положения, и каждый німец то чувствовал.

18 декабря вечером черз Франкфурт на Одрі и Фюрстенвальде мы добрались до Кепенику, к северо-востоку от Берлина. На каждом кроку вы чувствовали велике напряжение и непевность. Кепеник был близко Берлина, того Берлина, на котрый ишла Красна Армия.

В Кепенику мы достали мало воды и гестаповцы дали нам знати, што в ночи мы будеме у ціли свойой подорожы, а рано выйдеме из вагонов.


ІѴ.

В гитлеровской Германии было много концлагерох. Из них найбольший был в Освенцимі-Брезинках, потом слідовал Равенсбрюк, Саксенгавзен-Ораниенбау, Дахау, Мавтгавзен, Бухенвальден и т. д. Всі были построєны на одно копыто, во всіх однаковый был домашний порядок. Я сам перебывал короткий час в Саксенгавзен, Равенсбрюку и Мальхові, где 1 мая 1945 был освобожденый. Так тут опишу звычаи и нужду одного из найбольшых концлагерох — Равенсбрюка.

Кедь иде человік со станции малого містечка Фюрстенберг, лежащого в 120 километрах на сіверо-запад от Берлина, через аллею в напрямі к Равенсбрюку, то на 100 метров увидит на лівой и правой страні 5-метровы бетоновы столбы, наверху загнуты, густо переплетены колючым дротом, через котрый проходил сильный електричный ток. Был то конлагер Равенсбрюк. А складался он из женского, мужского и дітского лагрох. Каждый был отділеный от другого описанном выше оградом и мал парадну браму, на котрой красовался великий надпис (по-німецки): Концентрационслагер Равенсбрюк.

Состав арестантского населения в том лагрі в январі 1945 года был слідующий: в дітском лагрі 110,000 человік, в женском 100,000 и в мужском 6,000.

Вы входили до лагру через браму, при котрой всегда стоял солдат, один СС ман, с гвером. Чувство у вас было таке, што вступате до гробу. От брамы на лівой страні была кухнья, потом обовязковый в каждом концлагрі крематориум для паленья трупов, дальше слідовал ревир, а так стояли за порядком номерованны баракы, блокы.

Як я уже споминал, каждый концлагер был однаково поставленый, то и отдільны блокы-баракы были однаковы. Так для лучшой ориентации подам тут рисунок одного такого блока.

Layout

Со стороны входа было 10 окен в таком блоку, а с другой стороны 12 окен. В мастерскых арестанты выполняли всяку роботу, призначенну німцами (ткальня, столярня), а также там получали минаж. В спальні были койкы (прича), всегда дві и дві, в десяти рядох, а в длину 6. Так внизу было их всего 60. Койкы были в 3 поверхы одна над другом, так всіх в спальні было их 180, величином 80 сентиметров на 180. На каждой койкі спало, или лучше сказати — проклинало Германию 3 человіка, так в одной спальні было 540 людей. В бараку были дві спальни, так што в одном блокі спало нас 1,080 людей.

При такых обстоятельствах ани не было дивно, што в спальнях розмножились в небывалом множестві ушы, котры выростали до громадных розміров. Правда, мы получали против них порошок “РУСЛА” (“Руссише лаузе”), но тот порошок мало помагал.

А што до национальности, то один такий блок репрезентовал майже всю Европу. Были там бельгийцы, голландцы, французы, німцы, циганы, итальянцы, мадьяры, словакы, чехы, євреи, полякы и русскы плінны.

Над лагром был поставленый лагеркомендант, котрый проводил свои приказы через лагермайстра и поодинокых блокфюреров. Такий блокфюрер был из арестантов, так арестанты мали полну “автономию” в свойом блоку, бо управляли сами собом, правда по німецкому приказу. Выглядало, што Гитлер думал управляти цілом Европом подобным способом, и всім народам признати таку автономию, яку мы мали в тых блоках.

Арестанты были розділены на штыри группы в зависимости от того, по якой причині были арестованы. До первой группы належали криминальникы, уголовны преступникы. То были чисты німцы и носили на блюзі зеленый треугольник. Они попадали до лагру за убийства, насильства, крадежы. Они рахувались якбы автохтонами лагра, и из их рядох рекрутовались представители нашой автономии.

До второй группы належали асоциальны елементы. То были циганы и артисты. Носили чорный треугольник. В третьой группі были баптисты, котры по своим религийным вірованиям были против убийства и войны. Они носили фиаловый треугольник.

До четвертой группы належали политичны арестанты. Носили червеный треугольник. А што до єврейов, то они, кромі упомянутых треугольников, носили ище жолту ленточку.

Назвиска мы там не мали, лем числа, бо німцы смотріли на нас як на худобу. Дакто може подумати, што люде в тых лагрох, соєдиненны однаковом судьбом, должны были жити в найбольшой дружбі. Но было то наоборот. Били, обкрадали один другого. Знам один случай, што отец обкрал свого сына. Найчастійше бывало так, што два-три арестанты соєдинялись, заключали союз и обкрадали другых. Або звышилось два-три литры зупы, то давали “Нахшлаг” — тогды небеспечно было стояти близко котла, бо звалили бы человіка на землю и подоптали. Подобне было до того, як коли псам кинут кость. Так человік, поставленный в нелюдскы условия житья, тратит звычайно человіческе достоинство и подобие, и упадат до уровня звірины.

И робота была розділена на категории. Была “зитценде Арбейт” — сидяча робота, напримір, тканье. Была “лейхте Арбейт” — легка робота: замітати, угля носити и вообще порядок робити в лагрі. Наконец, была “швере Арбейт” — тяжка робота: ставляти баракы, окопы копати.

По роботі человік получал и пропитание. При сидячой и легкой роботі получил рано и вечером четверть литры кавы, а при тяжкой роботі литру. При сидячой и легкой на обід получил пол-литры зупы, а при тяжкой литру. Хліб мы получали ровнако: каждого дня 12-у часть німецкого бохонка. Кавом называли звычайну чорну воду без цукру, а на обід давали все на воді варену брукев.

Порядок занятий был такий: рано о год. 4 нас будила ночна служба, потом о десять минут выдавалась кава. Ище не было часу выпити тоту каву, а уж слышно было команду — крик німцев: “Цум Аппел аллес гераус!” То значило, што треба было выходити вон на контролю. Всі тоты номерованны люде выходили из бараку. Вонка уж ждал на нас блокфюрер, котрый при помощи “капов” составил группы по 50 и 100 людей. При том акті лем слышно было плясканье по морді и брудны прозывкы и проклоны.

Перед 6 годином приходил один СС ман и гнал до роботы. О год. 6 уж каждый был на свойой роботі. О год. 11 приходили команды и выдача обіда, а о пол первой зас робота до седьмой вечера. Потом слідовал Аппел, выдача кавалка хліба и кавы. Так проходил день, и человік ожидал слідующого, ци не принесе смерть.

СС-мана мы мали лем одного, котрый мал на тот день службу, а остальны были на башнях, откуда позоровали всякий рух арестантов.

Из хворот найчастійше появлялась перегонка, и то в такой острой формі, што кончалась часто смертьом. Но смерть была на денном порядку, и мы привыкли к ней. Кедь помер дакто, то человіку приходила думка: кто буде слідующий?

При таком невеселом житью был час на спекуляцию и потяг до ней. Послі выдачы вечери, в малом коридорі перед умывальньом и выходком собирались курящы и голодны. Роботникы, котры выполняли тяжку роботу, получали три цигареткы на день, то в субботу доставали 18 штук. В лагрі то было велике богатство. В субботу, коли цигареток было много, давали штыри цигареткы за пайку хліба. А в середу, коли цигареток уж так не было, достал лем дві цигареткы за пайку хліба. Были такы, котры большы бизнесы робили. Зашпоровал, або вкрал пайку хліба и штыри цигареткы получил в субботу, а в середу за штыри цигареткы получил дві пайкы хліба, котры замінил в субботу за 8 цигареток, и так увеличал свой оборотный капитал.

Дисциплина в январі 1945 года ище была остра, но с концом апріля уже и извістный “аппел” отпал. Німцы так понижались, што уже и с арестантами начинали говорити.

Дни минали помалы. Но тым быстрійший был наступ Совітской Армии на запад, котрый уж незадолго тысячам и тысячам вернул жизнь.


Ѵ.

О селекции, то єсть ассинтиркі на смерть, не было в Равенсбрюку ани слышно. Німцы практиковали то лем в Освенцимі. Но коли лагер в Освенцимі в январі 1945 года был евакуованый, то к нам с евакуантами был приділеный на всі три лагры извістный німецкий лікарь д-р Менгеле, котрый в Освенцимі набрал великой практикы в ликвидации концлагрох. С німецкым маршалом Роммелом он перешол Африку, на грудях у него были всі классы желізных крестов — и так тот “заслуженный” німецкий дегенерат осадился в Освенцимі, где зликвидовал больше, як 3 миллионы людей.

Сейчас послі його прихода в Равенсбрюк, в другой половині января, была проведена перва “селекция”, котра повторялась кажду неділю и кончилась лем 16-го марта.

При такой “селекции” нас выганяли на двор, окруженный капами, штобы никто не мог втечи, и так по приказу один за другым мы должны были идти в мастерску, где стоял с захмуренным лицом, орлиным носом д-р Менгеле, пан житья и смерти. Коло него стояли його помощникы. Каждый кандидат смерти, переступивший порог, должен был отдати свою карточку. Д-р Менгеле флегматично кивнул руком, а стоявший при нем писарь записал номер арестанта. Так кандидат был засудженый на смерть. Процедура была дуже коротка. Послі того несчастного человіка отділили от другых и заберали в инше місце.

Рано слідующого дня, коли мы стояли при “аппелу”, был ужасный смрод. Стоявший при мні поляк Лепке озвался: “Кольего, юж пальов!”

Скилько народа спалили в нашом таборі за тот короткий час, я не знаю. Но при каждой такой селекции отберали десяткы и соткы из каждого блока, и тых людей уж потом никто больше не виділ.

Говорят, што муха найгорше кусат, коли приближатся єй конец. Так было и с німцами.

22 апріля послі выдачы обіда перегнали нас из мужского лагру до лагру молодежи. Там из 110,000 хлопцев ни одного уж не было: д-р Менгеле уж их зликвидовал! По дорогі до лагру молодежи я виділ, што желізну дорогу, ведущу из Берлина на Росток, охраняли дряхлы старикы и 15-рочны діти. То был явный признак, што приближатся конец Германии. Німцы не были уж в стані выдавати ясны приказы. Один приказ слідовал за другым, и то мінялось каждых пять минут. Наконец нас помістили до одного малого барака. Спали мы, а ліпше сказати, сиділи даже в выходку. Рано о год. 3 уже слышно, як кричат німцы: “Аллес гераус — лауфен!” То значило, што не лем треба выходити вон, но и втікати. Так втічеме разом всі — мы и німцы с нами. Пробіжали мы так с пару километров, а тут с сівера машерує отряд войска адмирала Денитца на помощь Берлину. Наша колонна затарасувала транспорт войску, так роздаєся уж не команда, лем крик: “Аллес цурик!” — всьо назад.

Так то повторялось много раз. Кидали нами то в одну, то в другу сторону, а всьо без плану и порядку. И без пропитания, бо послідный обід был 22 апріля, а мы так ходили аж до 27 апріля. Видно, русскы были недалеко, бо в тоты послідны дни нас направду подганяли. Но куда они хотіли втечи с нами, никто не знал. Ани сами німцы не знали, што робили, бо-ж выхода ниякого для них не было. Найрозумнійше для них было бы лишити нас так и самим втікати. Но німцы до конца не хотіли выпустити нас из своих рук.

Наконец в одном місточку заладовали нас в тягаровы трокы и повезли в концлагер Мальхов, Мекленбург. В Мальхові люде шаліют, умирают от голода.

Але пришол день 1-го мая 1945 года. Николи не забуду того дня. СС-маны уже утікают, а нас оставляют на произвол судьбы. То значит, мы свободны. Свободо, свободо! Никто не знає оцінити тебе так, як мы арестанты!

Выходиме на дорогу, вдыхаме свободный воздух и идеме на восток. А там скоро и Красна Армия, котра прольяла море крови, штобы вернути свободу миллионам людей. И єй великы жертвы мы найлучше можеме оцінити.




На том прервана история К. М. Бескида. Он не докончил єй, бо умер 25 октября 1953 року в Чирчу, коло Орлова, на Пряшевщині. Но в приватных письмах к Василию Греньо в Виндзор, Онт., и другым знакомым в Америкі, а также в письмах к редактору “Карпатской Руси” К. М. Бескид говорил много о свойом житью послі поворота из германского концентрацийного табора и ситуации на Пряшевщині.

Из тых писем довідуємеся, што послі освобождения из концентрацийного табора он вернулся до Чирча 10 августа 1945 року.

В одном письмі К. М. Бескида, от 17 марта 1950 року, читаме:

“При мойом повороті ситуация у нас на Пряшевщині была така. Я сам был от лагру душевно и тілесно цілком знищеный. Нашы стары “предводители”, котры перед тым ругали коммунистов и гнали наш народ с Годжом до аграрного капитализма, теперь превернули свой кабат и сталися “коммунистами”. Их желанием не было, штобы народ был организованый, але чисто то, штобы свои кешени напхати. Мам на мысли Карамана, котрый має уже пару домох в Пряшеві, помершого уже Жидовского, котрый просто обдирал народ, богача Рогаля и т. д.

Условия для организацийной роботы были дуже добры. Права нам просто давали, но нашым “предводителям” шло чисто о грошы. А теперь, коли сме уж у конца, они уступили до своих теплых гніздох и смотрят, як наш народ деморализуеся. Сам народ о себе мало стараєся: пье паленку, краде, бьеся и до церкви ходит. Ситуация смутна. О пару рокох о нас лемках на Пряшевщині и хиру не буде.

А теперь ище за себе. Я в руках німцев пережил 6 місяцох. Вытерпіл много всякой біды и голоду. Я в лагру важил лем 44 киля и вернулся домой 85-процентным инвалидом. И тото письмо пишу вам лівом руком. Домой вернулся я в поторганой німецкой униформі.”

8 місяцев позже, в письмі от ноября 1950 року, К. М. Бескид знова розберал политичну ситуацию меже нашым народом на Пряшевщині. Он от самого початку был против лидеров тогдашньой Украинской Народной Рады Пряшевщины — Карамана, Рогаля и др., бо виділ в них политичных спекулянтов, беспринципных оппортунистов, продажных перевертней. Так в том письмі он высказує радость, што политичной карьері тых спекулянтов приходит конец:

“Относительно росслідования Карамана и його компании сообщаю, што я дотеперь никым вышетрованый не был, но можу вам написати, же штоси ся робит в том ділі, бо о них газеты уж цілком не пишут. Я не выізжаю из Чирча, то ани с Капишовскым, Фареничом и урядниками нашой славной “Рады” не говорил. Всі они то одна банда. Найліпше то може показати тот факт, што нашы панове профессоры в русской гимназии в Пряшеві свои діти посылают в словацку школу. Так из того видно, як они настроєны против всего русского и против коммунизма. Они не можут поняти велику будучность русского слова и русского народа.

В каждом селі маме организацию молодежи, основанну учителями на приказ с горы. Но тоты организации спят, як и наша “Рада”. В 1945 року Рада велике слово мала, но не знала выкорыстати в народном интересі того выгодного положения. Она тогды лем вінкы клала на памятник Красноармейцам, потом в осени 1946 року организовала депутации до Прагы, в 1947 банкеты робила, а от того часу спит аж до теперь.

Мам книжкы из библиотекы Лемко-Союза, то аж приятно почитати, як они популярно написаны про народ и в народном духі, но у нас того нема. Рада издає теперь уж лем Календари, а Календарь потрафил выдати и поп Кизак без всякой организации ище при мадьярском режимі. Но якы Календари издают! Посылам вам обложку с року 1949, там в первой части, где находится номер 1949, суть цвіты чисто германскы, и не треба ани великой фантазии, штобы выбрати из них знакы гитлеровской свастикы. Правда, то не єсть злоумышленность, но проста глупота.

А сам народ при таком руководстві спит, обрабляє свои каменисты поля, пье и помалу словакизуєся. Што ся тычит Закарпатской области, то мы от них цілком отрізаны.”

При новом народном режимі, який пришол до власти в Чехословакии в февралі 1948 року, К. М. Бескид виділ великы возможности для культурного и господарского поднятия нашого народа на Пряшевщині, но все споминал, што лидеры Украинской Народной Рады в Пряшеві убивают народну роботу и деморализуют народ. На початку 1950 року в письмі до Василия Греньо в Канаді К. М. Бескид писал:

“Мы в роках 1945, 1946, 1947 и 1948 терпіли біду, а от року 1948, коли настал новый режим, начало идти к лучшому. Народу, правда, тот режим не барз подобаєся, бо тут єсть быстрый переход от нездоровой крайности фашизма к здоровой крайности социализма. Многы споминают годжовскы часы, коли сельскы господари богатіли на нужді остального населения. Многы споминают и фашистскы часы, коли с фурманком дерева зарабляли денно по 500 корон, хотя тым помагали Гитлеру нищити славянскы народы.

Я вам скажу, як я розумію теперішню ситуацию. У нас теперь открыватся нова Америка. Роботы єсть дост для каждого. Труд роботного народа цінится высоко, каждый єсть плаченый по труду и способности. Житьовый уровень народа подниматся, а с тым и требования поднимаются. Каждый хоче теперь жити лучше. Тот самый народ, котрый даколи у Буркуша пил децо обычайной чистой, днесь пье уж найліпшы ликеры, купує найменьше кильо цукру на особу на місяц, чоколаду, померанчы.

Таке єсть социальне положение народа. А теперь политика: 1 марта 1945 зышлось несколько людей до Пряшева, по большой части годжовскых рольникаров и выголосили себе за Украинску Народну Раду Пряшевщины — найвысший политичный орган нашого народа. Штобы слово мати у правительства, то вступили в коммунистичну партию, хотя перед тым выступали открыто против коммунизма. И началась их “политична робота”: поіздкы до Прагы, банкеты, балы и торжества складанья вінков на памятник Красноармейцам. При такой роботі Рада помалы, а при Раді и мы русскы на Пряшевщині словакизуємеся. Предсідатель Рады Караман уж то чувствує. Нашол собі місто секретаря кооперативов с місячном платньом 10,000 корон. Притом примічаю, што Рада поберат рочно 2,000,000 корон субвенции от державы, але наш народ над газдовком Рады ниякого контроля не має.

Тут конечно треба бы реорганизовати Украинску Раду в Пряшеві на такой народной основі, як ваш Лемко-Союз, штобы было угодно про партию, но и связано с народом, бо лем так можеме створити живу народну организацию для прогрессивной роботы меже нашым народом.

Штобы вы могли розуміти, в якых руках находится руководство Украинской Народной Рады, я вам наведу коротку биографию єй основателей и головных лидеров.

1. Караман Василь, родом из Габуры (Земплин), был секретарем Годжовой партии. От Годжы научился политичной спекуляции и теперь, як “коммунист” и предсідатель нашой Рады, купил собі 5 домов в Пряшеві. Так його называют в Пряшеві “коммунистичным буржуем”.

2. Д-р Иван Рогаль, родом из села Луков, зять бывшого окружного начальника в Бардийові Волошиновича. Он єсть послом и секретарем Рады, але як он розуміє коммунизм, може посвідчити Луков, где он поставил уж собі поверхову каменицу.

3. Жидовский Петр помер в 1948 року, так його діятельность належит уж до минувшины. Но в пряшевской Раді на початках он грал головну роль, то треба подати и його биографию.

Мы разом служили при войску в перву світову войну. Я был на фронті, а он в кадрі канцелярии замітал. По войні достал корчму и отворил склеп в Ястребью. Як корчмарь и склепарь многых ястребьянов ожебрачил тым, што одно два разы записовал. С моральной стороны жил ниже всякой критикы. Цілый Ястребь ся радовал, як тот человік помер. На похороні ни один ястребьян не был.

В 2-ой світовой войні, в августі 1944 року, партизанам из отряда Карасова муку продавал по вздутым цінам. Його дом не был німцами спаленый, ани го німцы не лапали. Але 7 октября 1944 року сам ушол до Блажиевской Долины, где пактовал с німцами. Партизаны о том дозналися, то глядали за ним, а он втюк перед ними на Высланку, откуда по тыждни вернулся на возі до Ястребья к німцам. Але по войні объявил себе “партизаном” и за свои “геройства” достал 5 отличий.

То были бы головны лидеры Украинской Н. Рады в Пряшеві. За другорядных не буду ани писати.”




Мы тут в Америкі, в редакции “Карпатской Руси”, не хотіли вірити всьому тому, што писал К. М. Бескид в тых часах о лидерах Укр. Н. Рады в Пряшеві, и тому не печатали того материалу в нашой газеті. Но потом вышло, што и там в Пряшеві народна власть отсунула тых “коммунистов” от руководства, а газеты объявили их шкодниками и врагами народа. Так показалось, што К. М. Бескид цілый час писал правду.

Тых спекулянтов отсунули от руководства, но дорогий час на организацийну роботу меже нашым народом на Пряшевщині был страченый.

К. М. Бескид знал наш народ на Пряшевщині, то он стоял на том, што послі освобождения на Пряшевщині треба было начинати организацийну и культурну роботу меже нашым народом на свойой народной основі и при свойом народном языку. За то он все писал, што на Пряшевщині найбольший успіх мала бы така организация, як Лемко-Союз в Америкі, и така народна литература. На жаль, на тоту свою народну дорогу Пряшевщина не вышла ни при старых лидерах Укр. Н. Рады, ни потом при новых, котры взяли руководство послі отстранения Карамана, Рогаля и их сторонников. А кто не цінит народный язык свого народа, не интересуєся його историом, його культурным наслідством, тот не може любити и свой народ и быти його руководителем в змаганьях за прогресс и лучшу будучность.




[BACK]