Дідо Бескид и Його Внукы — Йосиф Ст. Фрицкий

ЧАСТЬ ПЕРВА

Солнце гріло надзвычай горячыми лучами, якбы хотіло зайти в найтемнійшы кутикы и просушити тоту нечистоту, котра ся лишила по долгой и докучливой зимі в одном місточку нашой свободной Америкы. Там старик дідо Бескид жил при одном из своих двох синов — при старшом Джяні.

Сын и його жена были заняты на роботі в фабрикі, а старик остался дома с двома своими внуками. Он все так оставался с ними дома от того часу, як началися школьны вакации. И того дня, коли родиче пошли до роботы, діти ище спали. Старик встал, обмыл свое поморщенне лице, помолился Богу, поснідал и выйшол на огород посмотріти на свои любы квіткы. Теперь в горячы дни он особливо за ними ходил и подливал, штобы были веселы.

Потом старик заглянул до улия в огороді, як там його пчолы, ци уж вылетіли на роботу. Показалося старику, же пчолы всі на роботі, за вынятком парудесят трутней.

— Вот ленюхы и шпекулянты! — проговорил сам до себе дідо. — Така красна погода, а они повырастали, як быкы, но робити ся им не хоче... Другы робят, а вы их працом жиєте, и не хоче ся вам навет вылетіти из улия на свіжий воздух провітритися.

Тут старик задумал собі подражнити их дакус, же може ся повстыдают и полетят на роботу. Взял патык до рук и зачал их выпыхати из улия. Але с того нич не выходило — што он их звыпыхал надвір, а они ся повывертали и гріли ся на солнечку. “Боже, Боже, — подумал старик, — горше лінивство от хвороты. Лучше бы-м зробил, як бы-м не выпыхал их из улия, то може бы перше поздыхали, а так выгріются тут на солнці и потом влізут назад и веце меду зожрут.”

Уж пришло му на мысель, же може лучше было бы их почеревити, але зараз змінил свою идею и сказал сам до себе:

— Не я им житья дал, то и отберати не буду... Може тоты трудолюбивы пчолы зробят с ними порядок, а як хотят дармоідов ховати, то най их ховают.

Тут взял ище прутик и поперевертал их на другу сторону и сплюнул. А солнечко так сильно гріло на його лысу голову, же у него на поморщенном чолі вышла роса и потекла морщинами лица. Отерши пот с лица, старик сіл собі до тіни под черешню и предался своим думкам. Забыл за пчолы и трутней, бо перед ним стелилися грядкы цвітов во всіх кольорах.

— Вот и красота! Аж сердце радуєся, коли видишь тоту красу.

Но тут же лице старика захмурилось, як бы кто шепнул йому на ухо:

— То всьо дочасне, то скоро минеся... Приде час, и тоты квіточкы начнут высыхати и опадати, а потом цілком счезнут, што и сліда по них не останеся.

И старик припомнул собі свои молоды рокы, як он ище жил в родном селі, дома на Лемковині. В памяти переходили кусочкы того житья, як он пас стадо своих овец по верхах, як выпискувал на пискавці югасскы пісни, як ночувал в стаєнках над селом. А потом пришло му на мысель, чого он лишил всьо то и приіхал в далеку Америку. Он задумался и начал оправдуватися:

— Та я не мал ниякой охоты лишати свой родный край и вандрувати в чужину... Но што зробишь — видно така судьба моя.

Зо жалю слезы показалися в очах у старика. А сердце говорило:

— На крылах бы полетіти и отвидіти тоты свои родны місця, а хоцбы свои стары кости понести там на вічный отпочинок. Та-ж там спочивают мои прадіды, діды и родиче...

Але зараз пришло на мысель, што о том и шкода уж думати, бо там всьо ся змінило — ба, не тилько ся змінило, но и перевернуло. Война проклята, што она наробила!

— Уж дві войны за мойой памяти, а тут уж зачинают за третью бурмотіти. Та ци повины такы люде на світ ся родити, што тилько за войны думают? Нашы священникы говорят нам за вшелякы гріхы, но найбольший гріх то творят тоты, котры на войнах нищат житье молодых людей, а за тот гріх так мало говорят нам нашы проповідникы. Молоде житье человіка так миле и красиве, як и тоты мои квіткы.

Обтер старик слезы зо свого лица и вздохнул до Бога, якбы хотіл отрястися от тых мучительных думок, котры крутили му голову. Но думкы не хотіли лишити го в спокою. Пришол му на мысель теперь закон Божий, в котрый он от молодости твердо вірил и по своим силам выполнял:

— Боже, та-ж ты сотворитель того безмірного світа, и сила твоя мусит быти безгранична, коли ты то всьо сотворил и тым управляєшь. Нас учат, што ты и сына свого послал на землю на великы мукы, штобы раз запанували меже людьми мир и благоволение, но того и теперь не видно. Ты дал мені дожити до глубокой старости, бо уж 80-ый год приходит, и на той свойой жизни я пережил много и запамятал много, но за цілый тот час свойой жизни и не виділ на нашой землі ани того мира ани благоволения меже людьми. А тото наше житье так марне и коротке, но злы люде и так його ище коротят собі взаимно.

И кто знає, як долго старый дідо Бескид мучил бы ся с тыми неспокойными думками там в тіни под черешньом, як бы його увага не была прикована наново к любимым пчолам. Там коло того улия, где старик лишил трутней, зробился безмірный шум. Дідо подыйшол чым скорше до улия, што там таке. Смотрит, а там трудящы пчолы, котры верталися с роботы, присіли тых выгрівавшыхся на солнці трутней и били и кусали их до смерти. Трутни боронилися завзято, понатігали свои буры крыла и безмірно бунчали, якбы хотіли показати свою ліниву силу. Но тых трудящых пчол была велика масса, и все ище новы прибывали, то по пару минутах трутни лежали уж мертвы. Дідо аж россміялся с той радости:

— Ага, трафила коса на камін! Уж по вашой шпекуляции!

Дідо смотрит, што дальше буде. Трудящы пчолы верталися назад до свойой роботы, а другы парами, або и по три брали тых неживых трутней и несли их гет далеко в повітря. За короткий час коло улия настала тишина. Старик обыйшол пару раз коло улия, бо так был очаруваный тыми пчолами, же не мог найти собі місця. Пустился, же піде додому, бо на мысли му были його внукы, котрых оставил на спанью, уже был коло порога, але ище вернулся к тому улию. Посмотріл пару минут, но там всьо ишло своим порядком. Пчолы прилітували с роботы, оставляли свой мюд в улию и спішили назад до роботы. Была така революция, а теперь всьо тихо. Тоты пчолы, што приходили позже с роботы, може ани не знали, же на их господаркі была така шумиха. Старик аж повеселіл:

— То лем подумати, якы мудры тоты мушкы. Они так скоро справилися со своими неробами и так красно очистили свою господарку от шпекулянтов.

Теперь дідо пустился уж направду до дому, бо на мысли му были внукы, котрых оставил на спанью. Дідо ишол повольным кроком и думал, же треба прирыхтувати сніданье Джяникови и Павлови, а потом им росповісти за тоту войну трудящых пчол с трутнями, може будут слухати.

Открывши двери, дідо войшол на кухню и вытер ручником пот с поморщеного лица. “Ей, але то и жара сегодня, — подумал старик. — Як там мой сын Джяни переробит тых осемь годин на фабрикі, коли-ж так парит, што и в тіни немож посидіти?” А ище му пришли знова на мысель шпекулянты-трутни, но махнул руком и сказал:

— А чорт с нима... Не стало их, то тишина коло улия.

Но зо спальни где спали дідовы внукы, дался чути сміх. Открывши двери до спальни, дідо увиділ, што оба внукы заняты уж свойом литературом.

— Добрый день, діти, — сказал дідо.

— Добрый день, — отповіли оба внукы.

— Што читате там таке смішне, же на кухню чути?

— Комикс, — отповіл Джяник.

Дідо посмотріл по литературі, котру читали його внукы. Джяник читал “Капитан Стиф Саведж”, а Пол читал книжочку “Супермен”. Дідо положил палец на свою бороду, задумался, зробил два повольны крокы назад на кухню и згурчал под носом: “Боже, што то за литература — хліб душы.” Но тут старик обернулся до своих внуков и заговорил острым голосом:

— Вставайте на сніданье, а тоты дурны книжкы помечьте так, жебы поплішніли.

Джяник и Пол посмотріли на діда и познали, же он чым-то незадоволеный. Тут заговорил молодший внук и спросился:

— Діду, а коли стрык придут до нас на вакации?

— Сегодня придут, — сказал старик и выйшол на кухню.

Джяник и Пол, як почули, же стрык приіде до них на вакации, то зараз повставали и тоту литературу, котру читали, пометали под свои постели. Оба внукы были дуже урадованы, же стрык приіде из другого стейту до них на вакации, бо со стрыком все приізжал на вакации и його сынок Билли. А коли Билли приходил, то все была велика втіха. Он приносил пару десяток екземпляров найновшой литературы, яку они так любили читати, и пару новенькых пистолетиков.

Тут читателям буде интересно знати, якы великы были внукы діда Бескида. Старший Джяник был хлопчина сухерлявый, лице подолгувате, носок куртый, и уж тринадцет свічок задул на свойом “берткейку”, як му справляли недавно именины. Молодший Пол был цілком иншого складу. Он был маленький, але дост грубуватый. Лице у него было полне, округляве, а мал таку привычку, же коли дідо дашто до него говорил, то он завсе очами поджмурювал, як котик, коли го дакто погласкат за ухами. Полу минуло уже одиннадцет роков.

Третий внук діда Бескида из другого стейту был на вид дуже шиковный хлопчина, літ дванадцет, но и великий шпекулянт. Он все выгравал, коли бавился в даяку игру со своими ровесниками, бо або ногу любил подставити другому, або мал такий звычай, што любил плювати так просто меже очы, жебы другого засліпити и так выйти победителем.

За то дідо Бескид не дуже был веселый, коли му сын написал, же приде на вакации, бо уж так завсе выходило, што дідо мусіл их пильнувати коло дому. Так и не дивно, же дідо повынаходил своим внукам дост грубы прозывкы, бо тоты три внукы, як зышлися разом, дост му надоідали и надокучали. Найстаршого Джяника назвал Вертихвостом, Пола — Лизуном, а того Билли из другого стейту — Свистуном.

Но теперь вернемеся на кухню, где дідо прирыхтувал сніданья Вертихвосту и Лизуну.

— Снідайте, снідайте, мои діти, — приговорювал старик. — Но прошу вас красно, жебы вы сегодня бавилися прилично, а як приде Василько, жебы не робили сте жадной драчкы меже собом. Тамтого року, як ту Василько был у нас на вакации, то я мал с вами дуже біды, и знате, скилько вы клопоту наробили татови и мамі. Нашы сусіды гніваются до теперь на нас. Поламали сте бейсболлом квіткы в их огородах, вытрепали сте три окна в их домах. Отже я вас прошу и остерігаю, жебы то не повторилося сего року.

Тут заговорил молодший внук діда Бескида:

— Я памятам, діду, як вы нас с палицом доганяли по огороді и прозывали сте нас так “фони”.

Мене назвали сте “Вертихвіст”, — озвался старший внук, а тебе, Пол, назвали “Лизун”, и теперь нас так называют нашы сусіды.

Дідо Бескид, як бы хотіл извинится перед своими внуками, так заговорил своим хрипливым голосом:

— Правда, мои діти, же я вас так прозывал, бо мя дуже нагнівало, як вы робили таку псоту, но веце не буду ничого такого на вас вымышляти, лем вы заховуйтеся честно.

— Діду, а што то значит таке, коли вы говорите “Вертихвіст” або “Лизун”? — спросился молодший внук.

Дідо посмотріл хмураво по своих внуках и проговорил:

— Хочете знати, што то означают тоты прозывкы, якыми я вас назвал, то я вам скажу. Слухайте, діти... Жиют люде на світі такы, што ся им дуже добри поводит, мают што істи, мают красне убранье, ходят по забавах, гуляют, мают вшиткого дост, што ся им тилько захоче. Но они, тоты люде, николи не суть задоволены и все ся крутят и думают, што больше ище могли бы мати, так крутятся, вертят своими хвостами так долго, покаль не накрутят біду сами на себе.

Старший внук посмотріл хмураво в сторону діда и прервал го на слові:

— О таку дурноту говорите, діду, бо люде хвостов не мают, жебы ними вертіли.

— Правда, сынку, — потягнул дальше дідо своим хрипливым голосом, — же люде хвостов не мают, и ты не машь хвоста, а я тебе назвал Вертихвостом тому, же тобі так само добри жити, машь што істи и в чом ходити и можешь ся бавити, бо отец и мати робят в фабрикі и стараются за тебе, а ты крутишься и вертишь на всі стороны, аж покаль біду не накрутишь про своих родичов. А як бы ты был добрый, послухнячий, слухал родичов, як тебе учат, то и я не мал бы стилько біды с тобом и такой прозывкы бы-м тобі не дал.

Молодший внук Пол слухал уважно, што дідо говорил, и помджурювал очами на діда, як котик, котрого дакто чикне поза уха.

— Діду, а што значит моя прозывка “Лизун”? — спросился Пол.

— Ха-ха-ха! — засміялся на голос Джяник.

Дідо погрозил пальцом на Джяника, а потом звернулся до молодшого внука:

— Твоя прозывка так само паршива. Лизунов на світі єсть дуже много, а Лизунами суть тоты люде, котры ся подлизуют Вертихвостам, бо хотят сами быти Вертихвостами...

Дідо хотіл продолжати свою историю, но оба внукы были уж сколочены и не хотіли дальше слухати. Они оба прервали го на слові:

— То дурница, што вы говорите, діду.

Але у Пола была все ище цікавость дознатися за прозывку Билла. Но не спросился прямо, а так с далека:

— Та вы и Василька назвали так само “фони”— “Свистун”.

Дідо россміялся так весело, што и морщины на його старом лиці выпростилися. На мысель пришли йому знова пчолы и шпекулянты-трутни, котры так наремно пропали там в улию.

— Гей, мои діти, Свистун то дуже смішне мено, — проговорил дідо и не переставал сміятися.

Россміялися и внукы. Дідо сміялся зо Свистунов, а внукы сміялися зо старого діда. Но дідо перестал сміятися и начал вытерати слезы зо своих старых очей. В житью человіка суть такы моменты, же коли дуже весело ся посміє, то и слезы тиснутся из очей. И наш дідо Бескид был теперь в таком веселом настроєнии. Та и оба внукы пришли до доброго гумору и начали подражнювати один другого своими прозывками: “Ты Вертихвіст”, а “ты Лизун”. Но тут старик остановил их, бо знал, што из такого могло придти меже ними до драчкы.

— Успокойтеся вы теперь, бо стрык може зараз надыйде, а и Василько с ним... Докончуйте ваше сніданье.

— Вав, Билли приде! — закричал Поли. — Он принесе дуже пистолетов, то будеме стріляти.

— Билли Свистун и ты Свистун, — сказал Джяник до Пола.

Старик остановил Джяника и сказал йому, штобы не высмівался над Васильком, бо прозывка “Вертихвіст” нич не красша от Васильковой прозывкы. А Джяник уже не любил свойой прозывкы, и коли почул тото слово, то зараз мінял свои рухы и покорялся перед дідом. Но Поли был дуже подлизный хлопчина, то он и теперь подлизнулся до старика и начал просити:

— Дідусю, ноле вы росскажьте нам, где вы чули за тоты прозывкы, ци може вы сами их придумали?

Старик погласкал Поли по голові, притулил до себе и начал таку историю:

— Я не придумал сам тоты прозывкы, а чул за них ище в старом краю, коли я был такым молодиком, як и вы теперь. Я вам то росскажу, але мусите слухати дост долго, бо то єсть долга история про Вертихвоста, Лизуна и Свистуна.


ЧАСТЬ ДРУГА

Джяник и Поли в один голос заговорили, же “олрайт”, же будут слухати. Так старик начал свою историю:

— Правдиво тоту историю-сказку можна назвати сказком о пропавшых героях.

Поли не вытримал, лем прервал дідову бесіду и закричал:

— О бой... абаут гиерос! Датс гут!

Старик притулил внука ище раз до себе и казал йому слухати, а не прерывати.

— Жил собі один такий дуже богатый человік. Того человіка люде называли грабя. Тот грабя мал стилько земли, як впів нашого стейту. А на той землі робили бідны люде, што не мали нич свойой земли. Тоты люде были бідны, бо грабя не платил им дост за их роботу. Платил им так мало, што они ани хліба не мали надост, лем ходили голодны и обдерты на роботу до того грабьи. Люде дуже бідували и дуже не любили того грабью, бо он их всіх кривдил и грабил. За то и таке имя люде дали йому — грабя.

Сам грабя николи ничого не робил на той свойой землі, он тилько ходил собі, спацерувал и призерался, як люде робят. Коли грабя ишол призератися на тых бідных людей, што робили про него, то завсе брал зо собом дві великы собакы, якы были у него. Грабя дуже любил бавитися с тыми собаками. А найвеце то он любил таку забаву, што коли собакы лестилися коло него, то он брал за собачий хвост и крутил хвостом. Люде, што робили про грабью, виділи, як он вертит собачыми хвостами, и за то дали йому таку прозывку “Вертихвіст”.

Тот пан грабя мал коло себе ище такых двох людей, котрых он называл надзорцами. Они все были там, где робили тоты бідны люде, и наганяли их до роботы, штобы скорше робили, а часами и били тых людей. За то люде страшно ненавиділи тых двох надзорцов. Коли грабя пришол попризератися, як люде робят, то надзорцы зараз летіли к нему и давали рапорт. Я вам уже сказал, што грабя завсе приходил с двома собаками, так тоты надзорцы так само любили побавитися с тыми собаками. Один надзорца любил прикучнути коло собакы и леститися коло ней, а собака, як он за дуже лестился, то часами лизла того надзорцу языком по морді. За то того надзорцу люде назвали Лизуном. Зас тот другий надзорца любил бавитися с собаком так, што взял до рукы камін, покачал по землі и свистал на собаку, жебы она скочила и доганяла камін. За то люде назвали того надзорцу Свистуном.

Внукы посмотріли один на другого, и видно было, же тота история не любится им ани тоты прозывкы не любятся, бо то всьо кончилося на собачых хвостах и на собачых мордах. Внук Поли первый высказал свое недовольство:

— Діду, та-ж вы говорили, же ваша сказка буде за геройов, а тут никто не остался геройом, бо они лем бавилися с собаками.

— Почекай, сынку, почекай, бо я ище не докончил, — сказал старик. — Теперь я буду говорити, як тоты три герои ходили на полюванье и пропали на полюванью.

Джяник и Поли згодилися послухати ище дальше сказку, бо як тоты герои пошли на “гонтинг”, то може буде и интересно.

— Так слухайте, хлопці, — потяг дідо дальше. — Того богатого грабьи правдиве назвиско было Кровосос, а Вертихвостом то тилько так його прозывали. И того надзорцы, што го прозвали Лизуном, правдиве имя было Гадюкевич, а того другого надзорцы, што го прозвали Свистуном, то правдиве имя было Собакевич. Так я тут буду тых трьох людей называти их правдивыми именами.

Отже коли пришла зима, то Кровосос, Гадюкевич и Собакевич выбралися на полюванье. Два слугы позапрігали добры кони до сань и наклали патронов, жебы панове мали чым стріляти. Кровосос, Гадюкевич и Собакевич забрали свои фузии и посідали на сани. И тых двох слугов забрали зо собом, жебы один пильнувал кони, а другий жебы зберал тоты звірята, котрых панове настріляют. Коли кони рушили от дому, была прекрасна погода, солнечко світило, але был и здоровый мороз, так што сніг под солнцем перемінялся в дорогоцінны камни. Тоты герои мали дуже добрый початок, бо перед тым, закаль выіхали, выпили собі по три тугой горівкы, як они называли “грішниці”. Выпили по три по закону святой тройцы — на здоровечко, на счастье свойой прогулькы.

Слугове фурманили, а герои сиділи в санях в теплых футрах и затігали яку-то свою пісню. Так они дуже скоро приіхали на місце, где мали начинати полювачку. Слуга остановил кони. Кровосос оглянулся и закричал:

— Гей братцы, мы уже на Борсучой поляні!

Герои повылізали из сань, провірили свои фузии, пожартували с собаками и пустилися полювати. Перешли на другу сторону той поляны, и там Собакевич увиділ в повітрю птаха и крикнул:

— А-а, видишь — дика качка!

Гадюкевич вымірил фузию и трахнул. Птах перевернулся и упал на землю. Кровосос покляпкал Гадюкевича по плечах:

— Ге-гей, браток, с тебе то правдивый герой... Як бы там были и два птахы, то ты напевно одном кульом спустил бы обох на землю.

— Што думате? — спросился Собакевич. — Качка то буде ци гус?

Кровосос каже, што гус, а Гадюкевич — качка. Собакевич потяг руком по землі и показал собакі. Собака скочила, схватила убиту птицу до морды, принесла и положила перед героями. Собакевич взял до рук, отрепал зо снігу, а то не была ни качка ни гус, лем чорна ворона. Кровосос посмотріл гнівно на Гадюкевича:

— А чого ты до чорта стрілял тоту чорну ворону?... Ты знашь, же за чорном вороном ниякого счестья не буде.

Джяник и Поли начали сміятися с той чорной вороны, но старик потяг дальше свою сказку.

— Герои перешли на другу сторону річкы, бо там мали быти заяцы. И направду были. Они там забили 6 заяцов. Потом пошли дальше до ліса, где мали быти лишкы. И направду были. Там забили три лишкы. Потом пошли ище дальше до ліса, где мали быти волкы. И направду были. Забили там девять волков.

Слуга зберал тоты забиты звірята и складал на одну купу. Тут пришли тоты герои посмотріти на свою добычу. Была велика купа — девять волков, три лишкы и шесть заяцов. Чорной вороны не было там, бо єй шмарили, же то “бед лок”. Герои ся дуже тішили, же так ся им покарало за том чорном вороном, и казали слугови принести и тоту чорну ворону. Слуга принюс и положил на купу, где лежали забиты звірята.

Але за тот час, як они так стріляли тоты звірята и зносили на купу, погода ся змінила. Хмары повыходили и закрыли небо, же цілком стало чорно на світі. Коли слуга положил на купу и тоту ворону, то сказал до панов: “Позберайме чым скорше тоты звірята на сани и утікайме додому, бо буде страшна вьюга.” Но Кровосос не повірил слугови, же буде така вьюга. Он хотіл ище идти дальше до ліса, где были медведи, бо хотіл забити пару медведей. Гадюкевич и Собакевич так само хотіли идти дальше до ліса стріляти медведи. Так собі постановили и так зробили. Коли отходили от той купы, то обі собакы вертіли хвостами и выли. Слуга ище раз просил геройов, што бы не ишли дальше до ліса, лем верталися чым скорше додому.

— Видите, аж и собакы выют, бо чуют, же буде не добри.

Но герои не послухали, але пошли до того великого ліса, где были медведи. И коли они вошли до того ліса, то зорвалася страшна вьюга, вітер перевертал дерева и рвал снігом высоко до неба.

Так и тых геройов там побило. Они пропали и их псы там пропали.

Вот така єсть тота сказка, мои діти, о пропавшых героях.

Дідо закончил свою сказку, но тут Поли заговорил:

— Діду, а чом они не послухали того слугы?

— Га, чом не послухали... Та бо они думали, же тот слуга нич не розуміє, то и не послухали, хоц он был наймудрійший меже ними. Видите, хлопці, тота сказка стосуєся и до вас. Вы так само не хочете слухати мене, як я вам говорю правду, то памятайте, што и с вами може ся стати дашто подобного.

Тилько што старик закончил свою сказку, як в дверях задзвонил дзвонок. Джяник и Поли скочили скоро до дверей, кто то такий.

“Та кто-ж инший, — подумал старик, — як не стрык и Василько.”

Открывши двери, Василько влетіл на кухню такий сполошенный, якбы собака за ним гнала.

— Што с тобом, Васильку, же-с такий перестрашеный? — заговорил старик.

Василько посмотріл на діда Бескида, выщирил зубы, но ничого не сказал, бо зараз Джяник и Поли засыпали вопросами свого братима, што он принюс, и уж начался их розговор. За тот час пришол на кухню отец и мати Василька, привиталися со стариком и обцілували по закону семейному. Сын спросился отца, где брат.

— Робят обое на фабрикі — ище их ніт с роботы.

Внукы старика выбігли на подвірья, где стояла машина, на котрой приіхали гости с другого штату, и начали там портатися. Дідо Бескид поговорил с сыном и невістом о том и другом, як звыкло послі дольшой розлукы, а же были с дорогы, то и перекусили. Потом сын предложил, же он с женом хотіли бы поіхати видіти знакомых в том місточку, то може бы Василько остался с дідом при Джянику и Полу. Старик штоси помыркотіл, але сказал:

— Та як уже сте собі так установили, то идте, а я буду даяк ту доглядати тых бетяров.

Сын с женом вышли на подвірья, где стояла машина. Сын отчинил тронка и казал Василькови выбрати забавкы, а потом нагрозил йому, жебы не был пустый и жебы слухал діда. Сіли на машину и поіхали, а старик вернулся до кухни и взялся прятати посуду со стола. Подумал собі, же треба и помыти, бо так стоит ту ище от сніданья.

Джяник, Василько и Поли внесли на кухню три баксы с забавками и зараз взялися до роботы — отчиняют и роскладают на подлогі. Василько давал цілу информацию за свои забавкы. И ту Василькови так долго взяло россказати козенам за тоты забавкы, што старик помыл посуду, повтерал и поскладал на місце. Потом сіл собі коло стола, закурил файку, протер стары очы и позерал на внуков, котры были так глубоко заинтересованы в своих забавках, же ани не звертали увагы на діда. Василько аж охрип от бесіды, но говорил дальше:

— Видишь, Джяни, то суть новы комиксы — “Супермен”, “Робин Гуд”, “Тип Тапер”, “Джет Ейс”, “Файтинг Мен”, “Вондер Вумен”, “Гауз оф Мистери”...

Дідо Бескид нарахувал уже понад 30 тых книжок комиксов. Коли Василько перечислил всі свои комиксы, то высыпал из другой баксы свои пистолетикы. Было их около 20 розмаитого роду — и зелены, и червены, и автоматы, и такы, што водом сикают, и такы, што на порох. Из третьой баксы Василько высыпал аеропланы и начал называти их по имени: тот “Би” такий, а тот такий, тот “Джет” такий, а другий такий. При одном аероплані Василько остановился и сказал:

— То єсть “Би-47” — атомный бомбер, то теперь смотте, як тот “атом-бомбер” буде атомны бомбы пущати.

Василько двигнул того бомбера, потиснул червеный гузичок, и три бомбы высыпалися из него. При том Василько начал бурмотіти скоро, як бомбы летят, а потом потяг голосом:

— Бум!.. Мушрум клавд... евритинг ис дестройд!

Як уж так объяснил функцию того бомбера, то говорил дальше:

— Того аероплана я достал на Крисмус презент— “Сейнт Клос” мі го подарувал.

Старику аж мороз перешол по старых жилах. Встал с кресла, посмотріл по своих внуках и по тых их забавках и перешолся поволи по кухні. Посмотріл и на стіну, где висіл образ, и начал бурмотіти так про себе: “Боже, Сотворителю того світа, та уже и твои святы так пошаліли и такы забавкы даруют молодым дітям перед праздником Рождества Сына Твойого. Та где-ж розум у святого Николая, же не видит, што такы забавкы не годятся дітям. На такых забавках діти лем позатрувают свои молоды мозгы и тилько убийства ся научат. Та як же можут тоты діти быти добрыми людьми, коли повырастают? То встыд не лем на родичов, но и на нашу краину, же таке дозвалят.

Тут старик перестал бурмотіти, лем набрал воды и напился. Коли охолодил душу, то знова начал бурмотіти, але теперь голоснійше: “Ей люде, люде, котры вырабляте такы забавкы про молодых дітей, и вы, котры даєте то в дарунках им, повинны вы застановитися над тым ділом, што вы робите... Та то не даром в нашой Америкі так преступства поширены меже молодым поколінием, одны другых убивают так легко, што ани рука не дрогне. И на кого будут потом нарікати родиче тых зопсутых дітей?..

Но тут старик мусіл прервати свои тяжкы думкы, бо меже внуками пришло уж до драчкы. Старик знал наперед, што буде мати много клопоту с тыми драбами, то не удивился дуже. Внукы грали уж в войну с тыми пистолетиками. Свистун завсе любил быти побідителем, так и тут хотіл поставити на свойом, но Лизун был йому на перешкоді, так Свистун плюнул Лизунови меже очы. Лизун в плач и иде плачучи до діда. Дідо Бескид хотіл мирити внуков. Найперше их добре насварил и выпрозывал тыми прозывками, якы сам на них повыдумувал. Але тут Свистун был найбольше виноватый, то старик посвистал прутиком Свистуна так здорово, же Свистун так само плакал. Вертихвост чул себе невиноватым, то зачал сміятися, але старык был уж сердитый, то покропил прутиком и Вертихвоста.

Тут уж біда. Внукы старика плакали трьома голосами так, же старику выглядало, як бы собакы вырчали. Старик подумал собі, же тут діти ани плакати по-людски не знают, то назлостился и скричал острым голосом:

— Поутихайте, не вырчте, як собакы, бо як не поутихате, то вас помечу до пивницы и там замкну — там будете сидіти, покаль вашы родиче не приідут додому.

Внукы виділи, же дідо дуже сердитый, так зачали втихати, тилько финкали и смотріли один по другом. А може думали собі, же лучше бы было ани не бавитися в войну, бо в войні то уж так выходит, же и тот, котрый нейтральный с початку и подсміхуєся, при концу так само достане свое.

Но старику жаль ся зробило, бо як бы оно ни было, то они родны діти, так роздумал, же треба их даяк розвеселити. Так он сказал до них ласкаво:

— Слухайте, мои діти, я больше не буду вас бити, тилько вы сами меже собом не дрийтеся. Я вас пущу на подвірье бавитися, але мусите ся тут меже собом перепросити и обцілувати один другого.

Як дідо казал, так внукы зробили. Они обцілувалися дуже згодливо, и тогды старик сказал:

— Теперь идте на подвірье бавитися, а я выйду там за вами и вам росскажу даяку нову сказку.

Як дідо закончил тот жаркий день со своими внуками и што россказувал им на огороді, о том будеме читати в Третьой части нашой повісти.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

— Так то было так, мои любы діти, с тыми пчолами коло того улия, — говорил дідо Бескид своим внукам, котры сиділи в тінку под черешньом.

Дідо россказал им за цілу тоту шумиху, котру он сам рано виділ, як с трутнями было покончено. Дідо был дуже задоволеный, же внукы слухали його так уважно, коли он россказувал им о пчолах и трутнях. Тут дідо хотіл ище показати свою любовь до своих родных внуков, так заговорил:

— Видите, діти, ци треба было того вам, жебы я вас постігал прутом. Ци не лучше про вас и про мене, як вы ся бавите спокойно?

— Діду, — заговорил Василько, — але вы не скажете мойому деди и мамі, же я плювал на Павла?

Старик подышол ближе до Василька, и погладил го по голові:

— Не скажу, не скажу, діточкы, тилько вы ся бавте спокойно... А вы може хочете напитися соды? — спросился старик.

— Хочеме, хочеме, — заговорили нараз всі внукы.

Старик пошол принести соды, а коли был уже коло внуков назад, то говорил до них:

— Нате, ту мате по бутылочкі — пийте, але поволи, бо сода студена.

Внукы пили соду и говорили собі так, якбы меже ними ниякой драчкы не было. А старик проходился по огороді, смотріл на пчолы, смотріл на цвіты, але думал о дітях: “Ей діти, діти, який спокой меже вами по той заверухі... Но што зробити, коли уже якоси так на світі єсть, што люде мают планный нюх, так и они, біднятка, не преднюхали того, же як будут дертися меже собом, то мні старому треба буде ужити прута. Погодилися аж тогды, як почули, же болит... Коли человік иде полювати на звірята, то звірята якоси перенюхают пороху и втічут от смерти. Звірята мают чудесный нюх. Правда, они не можут думати и видіти так далеко, як человік, але зато мают ліпший нюх. Зас у человіка суть сильны мозгы, то человік може думати, предвидіти наперед и творити чудесны річы на світі. Но розуму и так люде не мают. Они творят такы річы, што сами себе вынищуют. Люде то творят и видят, же то для убийства, а не можут перенюхати, же то буде боліти, або и смерть принесе им самим... Ей заздрость то, заздрость проклята, жебы не было той заздрости меже людьми, то не было бы такого несчастья на світі.”

Дідо повернул в тоту сторону, где його внукы пили соду и спокойно штоси говорили меже собом. Тут дідо забурмотіл маленьку пісеньку, котру сам собі придумал:


Понад ліс перешла буря,
И так, як бы єй не было,
Знова ясно через листья
Солнце ся нам усміхнуло.

Дожджик пришол, порох обмыл,
Запахла рослина,
Буря счезла, світ охолод,
Настала тишина.

Діти мои, любы внукы,
Треба лучшой вам наукы,
Не комиксы и не зброи,
Стратите головы свои.

Сказку памятайте мою
О Кровососі герою,
Не забудьте, памятайте,
Як я помру, вспоминайте.

Внукы старика чули, же он што-то бормоче за комиксы и за зброи, но они были покараны про тоты річы, то ничого не отвічали дідови. А старик подошол ближе к ним, посмотріл на свои цвіты и на внуков и заговорил:

— Вот, діточкы, сами видите, же лучше єсть сидіти собі тихо, як бавитися в войну... В войну не треба бавитися, бо война то паршиве діло и лем до біды приводит.

Тут заговорил найстарший внук Джяник:

— Діду, чом то войны все суть?

Старик внурился до земли и задумался над тым вопросом свого внука.

— Ей діточкы вы мои, не знате вы правды о том ділі, кто войны на світі робит... Та кто-ж бы инший — Вертихвосты, Лизуны и Свистуны. Они суть тоты герои пекельного діла, и они тилько виноваты тому, бо хотят награбити незмірны богатства на крови невинных роботных людей. И так они робят, тоты люде, котры войны приводят — вертят, крутят, лижут, свищут так долго, покаль сами себе не пересвищут.

Тут старый Бескид объяснил докладнійше за минувшы войны, в котрых Европа ся жарила на два заводы, россказувал своим внукам дуже долго, так долго, што солнечко уже зачало иматися той горы, за котру ся ховат, и правдива жара того горячого дня уже цілком ослабла. Холодный вітерок подувал и охолоджал лысу голову старика. Дідо посмотріл по своих внуках, и так йому выглядало, же они не дуже слухают його оповіданья. Но они лежали тихо, як бы дремали. Але за то показалось діду, што цвіты дуже весело и живо смотрят на него, якбы хотіли дальше слухати. Так он потяг дальше свой россказ:

— Ей мои любы діточкы, Америка не была така богата в тоты часы, як я приіхал ту. И нас старых емигрантов не встрічали тогды с музыком, як встрічают теперь ди-пистов из Германии, и никто не глядал нам помешканья, ани грошы нам не приділяли на наше прожитье, покаль мы найдеме роботу.

Приіхал я, мои дорогы внукы, ту до Америкы уже минуло пятьдесят осемь роков зышлой зимы, мал я адрес от свойого краяна, котрый перед тым выіхал из нашого села. Я приіхал по всім правилам тогдашных емиграцийных законов до того мого краяна. То было перед самым праздником Рождества Христова. Но коли я приіхал за тым адресом до мого краяна, то його уже там не было, бо он уже поіхал шукати за роботом по лісах золотой Америкы. И што было мні робити? Пошол я до того агента, с котрым я мог сговоритися, и кажу йому, же хочу идти за моим краяном. Агент выписал мні на кавалку папера информацию и казал сідати на трена и іхати до того місточка, где мой краян мал быти. Приіхал я до того місточка и при помощи пальцев и того кавалка папера добрался до дому, где будто бы мой краян мал жити. Приходжу я туда, а там такых иммигрантов, як и я сам, было уж пару десятков — лежат на подлогах, курят файкы, а гдекотры из них грают в карты. Обступили мене и начали спрошувати што-то, а я не понимал, бо они говорили чужым мні языком. Но один из них заговорил нашым языком, и мы ся зговорили. Спрошуюся його, што то означат тота почекальня, а он говорит, што то єсть такий “бординг-гауз”, бо теперь в зимі ниякой роботы нема, то треба им чекати аж до весны. Подогріл я свои рукы коло пеца, в котром ся палило, и спрошую за моим краяном, а он мні говорит, же мой краян отъіхал пару дней тому назад шукати роботы в лісі.

Задумался я, мои дорогы внукы, над свойом судьбом и так сердечно поплакал над своим несчастным положением. Где я ся тут подію? Грошей у мене не было лем пару долларов, што выстарчило бы на пару дней на поживу. Так я провалялся пару дней в том бординг-гавзі, але грошы уж выходили из мого кармана, то я зачал думати, што буде дальше. Думал я и думал, ходил и бродил по улицах того місточка и, по правді сказати, зачал я уже заглядати и в смердячы бочкы. Но раз можна ся скрыти с тым, а потом люде виділи и сміялися надо мнов. В тот час, мои дорогы внукы, начал я проклинати и тоту минуту, котра породила у мене мысель іхати до золотого краю — до Америкы. Но тут я постановил собі твердо, же мушу поіхати за моим краяном в глубокы лісы, где мали быти фабрикы, котры ріжут дерево на дошкы. Спрошую того человіка, с котрым я мог сговоритися, якым способом можна бы достатися до того місця, куда поіхал мой краян. Он дал таку раду: Завтра вчас рано буде отходити из сего місточка трен, котрый повезе солому в тоты стороны, то ты можешь влізти в тоту солому и так заіхати бесплатно на тото місце. Я подякувал тому человіку и так зробил. Пошол єм на станцию, где трен ся остановил, вліз до вагону, наладованного соломом, и зарылся до соломы. Мороз был сильный, но я вкопался глубоко в солому и так своим дыханьем нагріл себе там, же аж єм заснул в той соломі.

Як долго я спал и як долго вюзся в той соломі, я не знаю, но коли єм пробудился, то вагон стоял на місци. Выліз я из соломы и начал розглядатися. Было уже перед вечером, но где я был, того я не знал, и тут, любы мои внукы, я уже не думал, же спасу жизнь свою в чужой стороні. Вагон был отчепленый и оставленый в стороні на запасных треках в глухом лісі на маленькой поляні. Тут я задумал собі, же пойду в сторону по той желізной дорогі, на котрой стоял отчепленный вагон, и буду идти, покаль сил хватит, може где надыбам живу душу.

Иду я так, мои любы внукы, и иду. Уже зачалося добре темніти, а мороз палил немилосердно мое лице, якбы хотіл знищити мене, блудного сына, в золотом, но чужом краю. Мысли мои были такы в тот час: идти и идти, покаль сил старчит, а як силы опустят, и упаду, то нехай тот злый вітер в глухом американском лісі заспіват похоронну пісню для мене, для Бескида молодого, же оставил свой родный край и поіхал за счастьем в світ до краю золотого. В лісі уже стемніло цілком, а я иду и иду. Вітер гуділ в том глухом лісі, и я уже почул, што слабну, то оперся о дерево и под тым деревом думал, же то послідны минуты мойой жизни. Коли я трохи отдохнул, то мні показалося, што в парудесяти метрах передо мнов через конары поблискує маленьке світло. Я протер свои очы и думаю, ци то так привиджатся мні, ци направду там може яка жива душа єсть, котра може подати мні руку помощи. Собрал я ище свои послідны силы и пустился в тоту сторону. Приходжу ближе, а там направду была будка. И там в той будкі я нашол живы душы, а меже ними и мого краяна.

Мои дорогы діти, я не можу ани россказати вам тоту радость, яку я пережил тогды при встрічі с моим краяном...

Тут старый дідо Бескид аж заплакал, же не мог дальше говорити. Отер он слезы и поглянул на своих внуков. Аж теперь переконался, што внукы не виділи його слез, ани не чули його смутной истории. Они за тот час уснули и спокойно собі спали. Лем цвіты його любы смотріли весело, якбы усміхались до него. Дідо не будил своих внуков, але продолжал свой розговор больше для себе, а може думал, же дакто всетаки почує и порозуміє.

— Ей мои любы внукы, так мы прокладали дорогу до того счастья, яке вы теперь мате. И дуже добре бы было, як бы вы, коли подроснете, россказали о том свои Мекарранам и другым сенаторам и спросили их, ци знают они, скилько то нашых людей перешло по такых дорогах в будові того золотого краю и скилько из них стратили свои молоды жизни в тулачках за честным куском хліба. И спросте их, спросте, ци знают о том, як велика армия безроботных пришла до Вашингтону просити за роботом або за даяком помочом в свойом безвыходном положении и яку милостыню получили, бо и я был в той армии. Вмісто хліба, нас обдаровали слезоточивыми бомбами.

Солнечко уж сховалося за гору, коли старик закончил свою сказку. Подошол он к внукам, порушал их зо сну и сказал весело:

— Ну хлопці, уж темніє, видно и вашы родиче поприходили, бо в домі ся світит, то треба вам идти на вечерю.

Внукы позрывалися и пошли до дому. А старик ище затримался в огороді и посмотріл по небосклоні, што то буде на завтра, ци буде ся ище тота жара продолжати, ци може приде холоднійший вітер и охолодит тот наш світ. Но не показувало на нияку зміну, то старик перестал о том думати. В голову пришли иншы мысли:

“Боже, скилько то уже человік пережил и як оно ся позміняло на том нашом світі! Коли был человік молодым, то думал тилько за жизнь и веселил свою душу красотом природы. Были часы, коли мои очы любили смотріти тилько на красоту и ярость молодых дівчат, и не раз я передумувал собі, якым способом бы выявити свою любовь до той, котру мои очы выбрали собі за найкрасшу. Но єсть на світі сила судьбы человіческой, же не завсе оно так выходит, як человік планує и желає. Так и я николи собі не думал, же остануся тут в Америкі на всю свою жизнь, бо все в мысли было поіхати назад до старого краю. Но што тут зробити, коли така судьба моя! Не видіти мені больше свойой родины, родного краю, милой Лемковины.

И так оно на світі єсть, то треба буде уже тут за морем свою жизнь кончати. Старый я, и ничого уже не можу зробити, бо силы свои выдал уж тут и своим трудом причинился так само до будовы сего богатого краю. Но одно тисне мені жаль на сердце, же за тот тяжкий труд теперь на старость треба было мені старому отпечаткы своих пальцев давати на папір, як даякому преступнику.”

Тут старик повернул свои крокы к дому, ишол поволи с ногы на ногу и остановился коло самых дверей, тут ище посмотріл по небі, где миллионы звізд поблискували, и на прощанье того горячого дня пробурмотіл под носом:


Не радость старому
Уж на світі жити,
А тут ище треба
И внуков дозрити.
Минула молодость,
Сива уж борода.
О яка-ж ты мила,
Весела природа.
Може вспомнут внукы,
Што я им говорил,
Як мучили людей
Пропавшы герои.
И як вертихвосты
Вертіли хвостами,
Ограбляли людей,
И за то пропали.
Шпекулянты трутни
Тому виноваты,
Же дві войны были
За мойой памяти.
Герои вертіли,
Лизуны лизали,
Свистуны свистали,
Так и просвистали.
И так я уж прожил
Осемьдесят років.
Своим сынам сказал,
Теперь кажу внукам,
Же не пхайте носа
До чужого проса,
Лучше си вспомнийте
Грабю Кровососа.

Йосиф Ст. Фрицкий.
Линден, Н. Дж.


[BACK]