Горлицкий Бурсак, Часть ІІІ
Часть ІІІ

ИЗ ГОРЛИЦКОЙ ТЮРЬМЫ ДО ТАЛЕРГОФУ

Всі мы отдыхнули свободнійше, коли наш поізд рушил со станции в Горлицах. Я сам думал, што найгоршы приключения остались за нами. В Горлицах люде нас знали, а теперь ідеме меже чужых людей, котры не будут интересоватися нами и не будут докучати, як докучали свои знакомы полякы на горлицкой станции. Но дуже скоро я переконался, што оно выходит иначе.

Найперше нас интересовало головно то, яком дорогом нас повезут. Мы знали, што ідеме в далеку Стирию, за Відень, так одны в нашом вагоні говорили, што повезут нас на Тарнов и Краков, а так через Моравию до Відня; а другы думали, што — через Венгрию. Того другого пути мы найбольше боялись. О дикости мадьярскых гонведов и гусаров в Галичині всі говорили с трепетом. При отступлении перед русскыми войсками они вішали, рубали и стріляли без милосердия невинне цивильне население, то чого можна сподіватися, єсли наш поізд остановится на даякой станции меже мадьярами в их краині?

Из Струж наш поізд пошол дальше в сторону Грибова и Нового Санча, так было ясно, што на Тарнов не поідеме. С початку выглядало, што повезут нас на Мушину-Орлов и через Венгрию, но в Новом Санчі наш поізд обернули на Лиманову. Мы іхали польскым Подгальем через Западну Галичину. И то, што мы пережили на польскых станциях Западной Галичины, останеся в памяти каждого из нас до конца жизни. На каждой остановкі чекали на наш поізд одичалы толпы людей — старшых и подростков, интеллигенции и хлопов. Як тилько поізд остановился, и жандармы пооткрывали вагоны, начиналась чортовска оргия. На нас сыпались такы брудны прозывкы и проклятия, якых мы перше ани не чули. Человік аж чудувался, откуда в польском языку набралось стилько той мерзоты. И то выходило из уст не лем звычайных оборванцев и некультурных низов, но также огладженных интеллигентов, на вид культурных особ. Найгорше шаліли тоты несамовиты толпы, як увиділи в вагоні русского священника. Кричали на них такыми словами, як “быку”, “баволье”, робили собі брудны сміхы, што теперь “поп не буде бавитися больше с попадянками”. Пінилися в якойсь дикой злобі и кричали: “А скору с тебе дерти! А сольом посыпувати! А на огню припікати, абы-с памятал, як с московскым царем тримати!” На одной станции молодый панок под руку с пышно убранном панном подошол к вагону и, показуючи паличком, сказал до свойой товаришкы: “Посмот на того цмока-попа, як ся спас на царскых рублях!”

Но и того словесного издівательства было мало. На гдеякых станциях подростки кидали каміньом и бутылками до нашых вагонов. А жандармы, якбы нарочно, смотріли собі в иншу сторону, подавали по собі, же не видят. Мы скоро переконалися, што жандармы сами до того наводят. Як отворили вагоны, то ходили по перроні и росповідали там публикі, кого они везут в тых вагонах. Человіку здавалось, што мы не проідеме цілыми через польскы районы старой Австрии. В кажду хвилю тоты бісноваты люде могли ворватися в нашы вагоны с коликами або ножами. А тут нарочно остановок было много, и поізд выстоювал долго на каждой остановкі.

В школі я читал много о страшных жестокостях в польско-козацкых войнах, но теперь я почувствовал, откуда бралась тота люта ненависть украинскых козаков к польскым панам и католицкому духовенству. Дай тым нашым полякам волю, то они и теперь в 20-ом столітии загнали бы большу часть нашого народа до козацтва и сами свойом сліпом злобом воспитали бы новых Наливайков, Кривоносов, Хмельницкых.

Гдесь над раном д-р Дмитрий Собин, котрый попередно был на желізнодорожной службі и знал росклад австрийскых желізных дорог, сказал, што мы повернули уж на Словакию, то значит, в Венгрию. У каждого сердце пало. Мы со страхом думали, што нас теперь жде в мадьярском краю.

Но вышло як раз наоборот. Сейчас за границом настала якась инша атмосфера, и выглядало так, якбы мы находились не в Австро-Венгрии, котра была в войні с русскыми, но в даякой нейтральной краині. Дармо отверяли жандармы двери нашых вагонов на первой венгерской станции, где остановился наш поізд; дармо говорили всім, кого лем замітили, што в тых вагонах русскых зрадников везут. Мадьярска публика на той и на слідующых станциях оставалась спокойном, холоднокровном. Найбольше, што случалось, то такий мадьяр, а може словак, приходил к нашому вагону, посмотріл на нас гнівно и сказал пару слов, в роді: “Што вы зробили? Чому против свойой державы пошли?” Но и то он говорил людскым голосом, як человік до человіка. Не получивши отвіта, он ишол в свою сторону.

То повторялось через цілу Венгрию на станциях, где мы остановлялись, а потом и в німецкых районах Австрии. Нигде мы не терпіли такых оскорблений, як в братской славянской Польші. Нигде жандармам не удалось организовати толпы даже для “патриотичной” демонстрации против нас. Што больше, на німецкых станциях давалось замітити у гдеякых швабов якбы искру сочувствия и жалю, бо каждому было ясно, што то не на параду везут нас куда то под такым сильным конвойом. Одна молода німка, узнавши от жандармов, што мы за одны, не ругала нас, а начала плакати и сказала:

“Solche junge Leute — laute Burschen werden dort krepieren” (“Такы молоды люде — просто хлопці будут там пропадати”.

Гдесь на другой остановкі в Венгрии принесли нам до вагонов істи — добрый мадьярский гуляш в росолі. А тым занимались женщины, одіты як воєнны сестры милосердия, с червеными крестами. И потом на другых станциях мы доставали регулярно страву.

Тот контраст в отношении к нам місцевого населения в Польші, с одной стороны, и в Венгрии и Австрии, сдругой, врізался глубоко в нашы чувства и мысли. Чому то рядовы мадьяры и німцы в той самой Австро-Венгрии отнеслись к нам цілком иначе, як рядовы полякы? Над тым мы в вагоні вели долгы бесіды.

Одны из нас объясняли то звычайном ворожнечом меже сусідами. Для мадьяр и німцев мы были далекы, незнаны люде, то они не мали заостренного чувства к нам. А с поляками мы вічны сусіды, стыкались с ними постоянно в повседневной жизни, в малых и большых справах, як противникы в религии, политикі и господарской діятельности, то ненависть их к нам была жива, свіжа, заострена, и як пришла нагода, они не могли вздержатися, штобы не проявити єй так, як знали.

Но другы меже нами входили в тоту ситуацию глубже и объясняли пережитый нами контраст характером и культурным воспитанием тых народов. В німецком складі характера показуєся головно дисциплина и порядок. Сам по собі пересічный німец не буде пускатися в дикунство, но як приде приказ от законной власти, то он єсть готовый на найгоршы звірства. Но поляк не признає дисциплины, лем єсть склонный лично, индивидуально к нарушению законного порядку и к массовому шаленству. Поляк сам буде чинити звірства на свою руку при малійшом поводі. А у німца и мадьяра єсть воспитано уважение к законности, к формальной справедливости. Над арестованным человіком под конвойом солдатов со штыками он не буде издіватися, бо триматся того, што такий человік уж єсть в руках закона и мусит понести кару за свои провины. Полякы не воспитали в собі такого уважения к законному порядку, за то поляк дуже часто буде показувати самолично жестокость к связанному арестанту и к беззащитному человіку. В старой польской истории полно шляхетского свавольства, а мало законности. И в литературі повтарятся то само. Мы припоминали собі сцены из творов Сенкевича, Мицкевича и другых найбольшых польскых писателей, як шляхта кричала:

— Bigosować! Na szable go!

В польской литературі нагромаджено стилько ненависти к сусідам, и восхваления свойой польской культурности и якойсь цивилизаторской миссии, што человіку аж страшно робится. В гимназии мы наслухались аж до тошноты того самохвальства, як то шляхетска и католицка Польша несла культуру на Восток и як заслоняла европейску цивилизацию перед заливом азиатского варварства. А то была шляхта, котра и в отношениях меже собом не мала людского порядку, ани пошанования культуры и законности.

Іхали мы в вагонах, призначенных для перевоза худобы, в котрых не было окон. Коли жандармы зарыгльовали двери, то в вагоні робилось темно, як в ночи. С початку жандармы іхали разом с нами, то и в часі движения поізда приоткрывали двери. Но уже на другий день робили иначе: закрывали двери, засували зовні рыгльом и так оставляли нас, а сами ишли до особового вагона. Страшны минуты переживали мы в такых вагонах, дусились просто, бо воздух не мог попасти до середины, где было полно народа. В дверях была мала щелина, то к ней приходили арестанты и прикладали уста, штобы вдыхнути трохи свіжого воздуха. Мы ждали як спасения слідующой остановкы, бо коли поізд остановился, то зараз приходили жандармы и открывали двери, штобы показати нас публикі, а разом с тым и порахувати, ци кто не сбіжал.

Три дни мы были в той дорогі. Подорож так вычерпала каждого, што мы тратили охоту до житья. Человік думал: най бы раз пришол даякий конец. Никто не боялся ани того, што може дагде там на слідующой станции выведут нас из вагонов и постріляют. Но притом люде стратили и способность — боронитися, протестовати против такого нелюдского издівательства. Каждый повісил голову, а внутренне сознание говорило: “Ділайте, што хочете, бо мні не росходится о нич больше, я уже не человік, я перестал жити.”

Наконец, слава Богу, тота подорож закончена. Поізд минул велике місто Грац и остановился на маленьком перестанку серед чистого поля. Жандармы поотверяли вагоны и крикнули: “Гераус”. И тут повторилось то, што мы пережили уж в Горлицах перед отмаршом. Жандармы кольбами подганяли нас и уставляли в ряды — по штыри особы. Потом начали рахувати, ци всіх привезли. И хотя кто подскочил и стал, як треба, то и так при числении жандарм каждого с краю ударил кольбом.

Наш поізд уіхал дальше, а мы, уже готовы до маршу, увиділи себе окруженными с обох сторон огромном толпом старых солдатов “ляндвера” в самых чудацкых убраньях. Один мал войсковый мундур, но капелюх цивильный, инший всьо цивильне убранье, лем гвер войсковый. Были и такы, што и гверов войсковых не мали, лем стрілецкы пушкы, с якыми ходят на полюванье. Кромі того, каждый из тых солдатов держал высоко над головом лучиво и світил, бо на послідню станцию мы прибыли поздно вечером.

Гдесь впереди роздалась команда “Марш!” и мы рушили вперед. Ишли мы долго от желізной дорогы куда то в чисте поле. Я много раз послі всіх тых событий старался в свойой памяти представити собі тоту дорогу, но не мог получити ясной картины. Я виділ тилько чудовищный світ лучив и грязну дорогу среди ланов кукурудзы. Но одно чувство осталось в памяти. Мні выглядало так, што нас ведут на смерть. Особенно тоты бесчисленны лучива в темноті ночы и глухе поле наводили на мысель, што всьо то єсть приготовление к росстрілу. Но мы всі были так вымученны, што перестали реагувати даже на найсильнійшы чувства, то и тото чувство близкой смерти не оставило замітного сліда в сознании. Припоминам собі, што солдаты били немилосердно людей за всю дорогу, но люде, якбы не чувствовали тых ударов, даже не усувались от них, так што солдат ударил раз, два, три разы и переставал.

Потом впереди перед нами замерцали маленькы світла, и мы повернули с дорогы на звычайну полеву стежку. Тут мы увиділи при світлі лампад якысь низенькы полотняны хатинкы, як циганскы шатра. На переді колонна задержалась, дались чути крикы, удары, и люде толпом кинулись к шатру, сбились в одну купу и долго так мотались там, доки не скрылись в середині. То само повторилось перед слідующым шатром. С одном таком толпом и я попал до середины. Той ночы я ани не знал точно, што то было, аж на другий день выяснилось, што то был звычайный войсковый цельт. Намацавши под ногами солому, я звалился на землю, и так, як пришол, с вализком в рукі, заснул моментально солодкым, всьо покрывающым сном. По штырьох бессонных ночах я спал як убитый, не чул никого и не интересовался ничым в світі.


ПЕРВЫ ДНИ В ТАЛЕРГОФІ

Проспал я так одным непрерывным сном 13 годин. Пробудился так же наремно, як и заснул. В одну секунду вернулась человіку вся память. Отворивши очы, я увиділ на соломі покорченны тіла арестантов, тісно один коло другого. Послі долгого сна мысель працувала живо, и я представил собі ясно цілу ситуацию. В памяти перелетіли переживания минувшых дней. Я припомнул собі, як нас вели от станции, як подганяли кольбами и нагнали до тых тут цельтов. Закрывши очы, я передумувал всю подорож и аж затрясся над нашым положением. Што буде теперь с нами? Вчера мні было всьо ровно, но теперь тот вопрос встал с новом силом передо мном.

Штобы розогнати неприятны мысли, я поднял голову и начал розглядатися кругом. Мы были в звычайной войсковой походной палаткі. На желізном колику, вбитом по середині в землю, было розвішено наоколо полотно и припято шнурками к паликам. В середині на зеленой траві было росстелено трохи соломы. В полотні были два маленькы отворы, якбы окенка, в котрых што хвиля поблискувал штык солдата, ходившого розміренным кроком около палаткы. А тота дзюра, котром нас вчера нагнали до середины, была закрыта якомсь занавіском.

Из моих товаришей в цельті никто уже не спал, но всі лежали нерухомо и глухо, якбы боялись проговорити слово. Видно, всіх мучили тоты самы думкы, што и мене: што буде теперь с нами?

Мы не знали, што робити, ци вставати, ци лежати и ждати на нову команду. Каждый затаил дыхание и ждал, што приде. Никто не хотіл проявити даякой инициативы, якбы боялся, што найменьшым рухом може стягнути даяку нову біду на себе и на другых. Теперь я виділ, в яком беспорядку мы лежали. Гдекотры не мали и соломы под собом, лем лежали на голой траві.

Не знам, як долго бы мы так лежали неподвижно, єсли бы не один старший селянин, котрого притиснуло идти на сторону. Он встал и тихонько спросил другых, што тут робити в такой ситуации, ци сказати солдату, ци дашто инше. Рада была така, што треба просити солдата, а же то може быти даякий німец, котрый не розуміє славянской бесіды, то дорадили просити по-німецки и даже сказали, якыми словами. Селянин повторил пару раз тоты слова, штобы му добре вышло, а так подошол потихоньку к той занавіскі и отсунул єй. Но в ту же хвилю мы почули наглый, гнівный крик солдата и увиділи, як блиснуло через отвор острие штыка за отскочившым краяном. Селянин так перестрашился, што не мог слова проречи, лем смотріл на нас тупым взором, якбы просил сказати, што он зле зробил. Як трохи пришол до себе, то проговорил тихо:

— Ой, уж бы мя заколол.

Не маючи смілости отсувати другий раз занавіску, селянин лем зо середины через бочный отвор, но так с далека, просил:

— Herr Soldat, bitte schoen auf die Seite.

— Weg, Schwein — закричал сердито німец и знял гвер с рамени, якбы намірял стріляти.

Не было иншого выхода, лем мусіл селянин взяти комок соломы и в середині свершити свою натуральну потребность.

Но як долго можна буде потягнути тут в такой обстановкі и при такых дикых солдатах, котры с найменьшого поводу готовы робити ужиток из оружия?

Из сосіднього цельта доносился к нам горестный, надрывный плач женщины. Плакала, як потом мы узнали, жена покойного о. Максима Сандовича, росстрілянного в горлицкой тюрьмі. Несчастну женщину привезли с нашым транспортом и с одном группом арестованных загнали в сусідню от нас палатку. Там она проспала ночь, одна женщина в группі 40 человік самых мужчин, нашых селян из Ждыни и околичных сел. Добре ище то, што в той группі были отец и брат єй покойного мужа. В ночи она была так змучена, як и мы всі, што не отчувала положения, но рано, як пробудилась и увиділа себе в такой мизерии, то пустилась до неудержного плачу, якбы своими слезами хотіла затопити тото горе.

Видячи таку безвыходну обстановку, я начал знова переходити во вчерашне настроение тупой душевной деревянности, коли у человіка слабне интерес к тому, што творится коло него и што с ним буде.

Нараз полотняна заслона над входом отсунулась, и солдат закричал сердито: “Гераус!” Каждый из нас вскочил моментально на ногы. Солдат уставил нас по двох в ряды и прикликал с постерунку 6 солдатов, котры отвели нас трохи в сторону — до “латрины”. То значило — “на сторону”. Там был выкопаный долгий ров и вздовж него крайом на чепирках положеный грубый деревяный дручок. Таке дашто мы виділи первый раз в житью. Но то был наш “выходок” для отправления натуральных потребностей.

Хотя не были ище всі готовы, но солдат крикнул “Фертик” и со штыком кинулся подганяти тых, котры не скочили быстро в ряд. И такым самым порядком, як нас припровадили до той “латрины”, солдаты привели нас обратно в палатку, а сами пошли к слідующой палаткі, штобы провести тоту саму церемонию с другом партиом заключенных.

Долго сиділи мы так в свойом цельті с самым глупым видом, не знаючи, што робити, як говорити, чым розвеселити один другого.

Около 11 годины солдат знова отсунул полотно и крикнул: “Менаж”. Мы мали со собом маленькы горнятка ище из горлицкой тюрьмы, и до тых горняток войсковый кухар зачерпнул каждому вариху зупы и кинул ище каждому половину бохонка хліба. Хліб был чорный, невыпеченый, што в руках можна было робити из него кулькы, як из тіста. Но якось в тот час никто ани не думал за ідло. И вообще всі потребности тіла отступили на задний план под тягостным впечатлінием пережитых послідных дней. Зупа не была лучша от хліба — вода замішана с кукурудзяном муком.

Послі такой “менажы”, солдат засунул полотно, и мы остались так на соломі в свойой палаткі. Перед вечером пришли знова солдаты и повели нас “на сторону”, як и рано, а потом кухар принюс такой же зупы, як и на обід.

Так первый день заключения в Талергофі минул для нас, можна сказати, благополучно. На слідующу ночь мы розділили лучше солому меже собом, но уснути было трудно. Одно, што мы и так цілый день лежали, а друге, теперь каждый отчувал, што спит на голой соломі, и ніт ни простирала, ни заголовка, ни накрытья, а ту приходила холодна осення ночь. Каждый из нас при арестовании захватил со собом из дому пару кошель, ручник, даяку вализку або тлумачок и с тым приіхал до Талергофу.

Слідуючы дни проходили подобно первому — в таком самом порядкі без ниякых змін. Мы мало помалу привыкали до такого житья и, лежачи на соломі цілыми днями вели всякы бесіды, росповідали свои истории, жартували, штобы даяк убити час.

Пришла лем одна маленька зміна в том нашом житью. Уже слідуючого дня начали брати до роботы — возити воду на кухню и до солдатскых касарен, замітати дорожкы, копати новы латрины и гробы для помершых. Мы молодшы вырывались наперед и мельдовались охотниками до всякой роботы, коли приходил солдат и требовал стилько и стилько человік, бо каждый хотіл провітритися и подышати свіжым воздухом. Но на початках солдат звычайно не брал охотников, а сам заглядал в палатку и выберал собі людей. Звычайно солдат выберал собі священников и старшых, поважных интеллигентов.

— Du, popa, heraus!

Выкликал такого священника або двох и гнал их перед собом под штыком до касарни замітати, або возити воду на зупу до кухни. Придумували ище всякы насмішкы над священниками. Попало до Талергофу и несколько нашых галицкых жидов — бородатых, пейсатых, то были такы случаи, што солдаты посадили жида на тачкы, а священнику казали повозити його ту и там. Потом священник сідал в тачкы, а жид його возил. Солдаты стояли и реготалися до потріску.

Тымчасово, што день все больше и больше народу привозили до Талергофу. Новы транспорты прибывали майже каждого дня. И то всьо нашы русскы люде со всіх повітов Галичины — селяне, священникы, адвокаты, студенты. Было много и женщин и дітей, бо гдекотры интеллигенты были пришикованы с цілыми фамилиями. Широка ровнина коло Талергофа покрывалась полотняными палатками. Начали будувати и громадны, долгы полотняны баракы, в котрых можна было помістити по 300 и больше людей.

Постепенно переводили людей из маленькых цельтов в тоты баракы. Одного дня перенеслись до такого бараку и мы — цілый горлицкий транспорт. Тут обрадовались мы немало, коли увиділи себе всі разом, бо за час пребывания в цельтах мы не сходились николи. Теперь нам выглядало, што мы дома, як мы розмістились в одном конці такого барака и начали ділитись своими думками.

Кромі нашых людей из горлицкого транспорта, мы встрітили в бараку арестантов из многых другых повітов Галичины. И начались новы розговоры, новы знакомства. Говорили о том, што пережили отдільны транспорты на пути в Талергоф и дома, в Галичині. Было там и несколько гимназистов из Восточной Галичины, то мы, горлицкы гимназисты, скоро познакомились с ними и завели приятельство. День за дньом мы проводили разом, то в бесідах и диспутах, то в игрі в шахматы и карты, бо декотры из них и то привезли с собом. Нашы новы друзья из Восточной Галичины были о стилько счастлившы от нас, што они виділи, або чули от наочных свідков, якы чудеса совершали русскы солдаты в побідоносном наступлении русскых армий. Один росповідал о взятии Николаева, о гениальной тактикі русскых, о невиданной силі русского войска. Другий передавал подробности о розгромі австрийскых армий, о их паничном бігстві перед козаками. Прислухуючись к такым оповіданьям, мы ани не замічали, як скоро сходил день.

В новых бараках мы могли говорити свободнійше и на политичны темы и потішатись над австрийскыми неудачами на фронті, бо солдаты не поблескували уже постоянно штыками коло двери. Всьо тото поле, на котром стояли нашы баракы и цельты, было обведено дротом, и варта оттягнена за тоты дроты, так што мы в середині мали больше свободы. Можна было выйти из барака, коли кто хотіл, и на сторону ишол сам, коли хотіл. Можна было сходитись с людьми из другых бараков.

В тоту памятну перву ночь, коли нас при зловіщом світлі лучив и под тяжком ескортом наіженных штыков привели в Талергоф, мал місце один случай, о котром нам росповіли аж позже, як участникы горлицкого транспорта поселились разом в великом бараку.

В одном цельті нашлись сами селяне. Не было меже ними ни одного священника ни студента. Всі они были переконаны в том, што нас привезли туда на смерть, и той смерти сподівались ище тогды вечером, як нас от станции повели в пусте поле. Получивши стилько ударов в голову, в бокы, по хирбеті и куда попало, нашы селяне думали, што то єсть перед смертьом, бо так бьют лем цілком бесправных, обреченных людей. Гдекотры из них не спали цілу ночь, хоц были так вымучены, як и мы всі. Рано слідуючого дня они почули ище плач жены пок. о. Сандовича. Один из них встал, поглянул через маленький отвор в цельті и проговорил тихым, упавшым голосом:

— Там юш вішают.

Тоты слова потрясли каждого.

Всі начали готовитися на смерть. Шептали молитвы, обнимались и прощались в послідний раз.

— Даруйте мі, куме, як єм даколи вольно або невольно вас дачым образил.

Потом другий заглянул украдком через тот самый отвор в цельті и увиділ, як людей из первой палаткы повели солдаты на сторону. Он не вытримал, лем горестно заплакал:

— Ой Боже, там нашых священников ведут уже на шибеницу.

Другы присунулись к оконку и виділи не лем тоту группу, но и свіжо вбиты в землю деревянны столбы, бо уж тогды начинали закладати великы баракы. Теперь уж всі знали, што смерть перед очами. Никто не мал силы посмотріти ище раз в окенко, бо боялся, што увидит уж повішенных людей. Котры мали молитвенникы, то читали молитвенны приготовления на смерть. В палаткі царило уже торжество смерти. Был там один циган из нашых сторон. Он не молился ни не робил ниякых другых приготовлений на смерть. Може и не знал, як то робити. Но тота атмосфера предсмертных приготовлений в палаткі потрясла го так, што росплакался. Другы молились, а он плакал, крутил головом и приговорювал, якбы скаржился на Бога:

— Ей Боже, Боже, до чого ты нас допровадил.

Потом успокоился на хвилю, начал надслухувати и в великом волнении проговорил:

— Ой панове газды, я уж трупину чую.

Тоты роспачливы слова бідного цигана страшно подійствовали на всіх. Люде заумерли, даже перестали молитися.

В таком стані они пережили може годину, доки не вернулось к ним переконанье, што так зараз все же не будут никого вішати.

Сміялись мы потом над тыми страхами и потішались над циганом, што так сдалека трупину почул. А и они сами ганьбились, бо пробували отговорюватися, што оно аж так зле не было.


В ВЕЛИКЫХ БАРАКАХ

До того великого бараку нагнали поверх 300 человік. Не звертали ниякой увагы, кто який, мужчина ци женщина, старик або дітина — всіх загнали гуртом. Всьо сбилось там вкупу и потом за порядком одно при другом выберало місце на спанье. Як долгий барак, так от одного конца до другого были штыри ряды, застеленны соломом на голой траві: два ряды по боках, што треба было спати головом до стіны, а два ряды посередині, што люде спали головами одны до другых, а меже бочными рядами и тыми посередині были проходы. И не было місця надост, так треба было кластися тісно одно коло другого, кому як выпало. Старенький поважный священник мусіл лігати рядом с даякым чужым або и знакомым селянином из свого села, женщина коло даякого незнакомого єй хлопа.

Коли вы стали собі на одном концу барака и поглянули через всі тоты ряды до другого конца, то вы виділи пестру толпу народа — одны стояли, другы лежали, а над ними густы хмары пороху. Вы виділи там найрозмаитшы убранья — опанчы подоляков, гунькы лемков, кубани бойков и гуцулов выділялись ярко одны от другых. Чорны, долгы реверенды нашых священников перемішувались с яркыми, цвіточными строями женщин. Попадались женщины одіты по послідньой моді и молоды кавалеры так само в модных костюмах, даже с паличками в руках, а рядом с ними даякий бідный селянин из Восточной Галичины в одной брудной сорочкі кулился от зимы и босый бігал на сторону по траві, покрытой ранним приморозком. Был там один селянин от Туркы, котрого жандармы просто с поля от роботы захватили и привели до Талергофу. Ходил он так босый, без капелюха, в одной сорочкі и гачах, бо не достал ниякого лаха. Но дуже скоро он захолодился и помер.

Потом, як люде освоились уже с положением политичных заключенных и знали, што нас хотят держати в таборі до закончения войны, мы думали, што правительство, раз привезло нас в такий далекий край, буде старатися дати нам хоц то, што конечно потребне для житья. Если уже не даст сінников и лужок до спанья, то што найменьше даст декы або инше накрытье и одіне тых, котры без ничого были привезены до Талергофу. Но где там! Кого привезли в одной сорочкі, то так ходил и спал в ней цілы місяцы, доки не подерлась, а потом мусіл єй латати, як знал, або ходити чистым оборванцем.

Первым комендантом Талергофского табора был назначеный якийсь старший полковник — дика, немилосердна тварь, просто скотина, а не человік. Солдатам приказал за найменьшу провину або непослух стріляти або колоти штыком. А нам дал прочитати “бефель”, што за найменьше неповинение солдату, даже за молчаливе выражение недовольства нас жде кара смерти. В середині табора казал вбити до земли три столбы, на котрых казал подвішувати людей за меньшы внутренны беспорядкы меже самими интернованными — напримір, ударил один другого, украл дашто и т. п. То было т. зв. “Анбинден”, яке практиковалось в австрийской армии. На тых столбах майже всегда висіли люде. Коли подвішенный там человік тратил притомность, то солдаты поливали го водом и чутили. Несколько людей умерло послі такой кары.

На початках было заборонено и курити. Солдаты мали право колоти на місци тых, кого застали с запаленными сигаретками. Потом давали лем “Анбинден” за куренье, а ище позже перестали звертати на то увагу.

Солдаты мали свою кантину, где можна было купити всякого рода товар, но интернованных не пускали до той кантины, так хоц кто и мал грошы коло себе, не мог собі помочи.

Не дозволено было ани писати из Талергофу протягом первых пару місяцев, так што мы были цілковито отрізаны от світа. Гдекотры из интеллигентов просили, штобы им было дозволено написати лем до Грацу до бизнесовых фирм за даяком сорочком або другым лахом, но комендант не позволил. За то допустил к нам до табору якогось домового крамаря из Грацу с гдеякым товаром. Он сдерал с интернованных невіроятны ціны, но люде, што мали грошы, платили и такы ціны за кошели, сведры, декы, бо зимно докучало все больше.

Из той брудоты, в якой мы жили, скоро всьо заушивіло. Не было спасения от той гидоты, яка присіла людей. Всяди можна было видіти людей, як снимали сорочкы и били ушы. То робили стары поважны священникы, жены и дівчата. Люде привыкли, што никто не ганьбился глядати за ушами, як и молоды поповскы дівчата не ганьбились того, што примушены были спати рядом с даякым простым, замаранным селянином.

И по той “минажі”, яку давали, видно было, што власти цілком не дбали за житье интернованных. Самый уж вид той зупы и хліба, який нам давали, вызывал колькы в жолудку. Притом и форма, в якой подавалось тото ідло, и сцены при выдачі “минажы”, убивали охоту до іды. Человік воліл терпіти голод, як идти по тоту зупу. Аж як добре голод притис, то мусіл идти.

На минажу до такого великого бараку приносили штыри великы цебрикы зупы. Солдат брал 8 людей из бараку на кухню, там из громадных котлов наливали зупы до цебриков и казали нести до бараку. Там солдат-кухар наливал каждому в шельку или горнятко вариху зупы и давал раз на день хліб. Люде не могли удержати порядку, бо гдекотры голодны старались достати дві и три порции. Выпил скоро, вытер шельку и ставал другий раз по зупу. Солдат начал носити с собом грубу палку, таке здорове поліно, и бил як худобу, котрых подозрівал, што другий раз приходят по тоту зупу. Было тяжко смотріти на тоты сцены. За вынятком пару соток всякого сброду, там были нашы передовы честны селяне-патриоты и передовы интеллигенты, а они мусіли всі подставляти брудны шелькы по вариху той противной зупы и ище смотріти со страхом в очы такому грубому швабу, ци не ударит поліном. А были такы бідакы, особенно меже селянами из Восточной Галичины, што притисненны голодом прямо пхались под тото солдатске поліно. И много людей умерло от тых ударов.

Смертность меже заключенными возростала все больше. Хворых с початку оставляли в бараку, доки не померли. Но потом, як появилась дизентерия и тиф, то отгородили дротами три цельтовы палаткы, и туда сами нашы люде переносили хворых. Кто попал туда за дроты, то майже николи не вертался назад. Минажу и воду приносили им лем к тым дротам, а оттуда брали собі сами хворы, котры были там отгороджены. Умершых они выкидували за дроты и потом приходили нашы люде из бараков и несли их на кладбище под лісом. С початку закопували их там так, як кто помер — без трумны и без всякых церемоний. Помершого клали на широку дошку и несли к вырытой ямі, там снимали с дошкы, кидали в землю и загребали.

Но найгорше пекло в Талергофі пережили не мы из горлицкого транспорта, а первы два транспорты из Восточной Галичины, котры прибыли туда перед нами. Коли их пригнали на тоту Талергофску долину, то не было там ничого — ни цельтов, ни бараков, лем пусте місце. Комендант приказал своим солдатам зробити великий круг на чистом полі и нагнати до того круга привезенных людей. Там казали им спати и жити под голым небом. Не было ани соломы, то люде мусіли спати на мокрой траві, оточенны наоколо солдатами. Не вольно было перейти за означенный білым вапном круг. Трое несчастных людей зараз в перву ночь были там проколоты штыками, бо необачно переступили тот круг. Слідуючого дня убитых вытягли якых 20 метров за круг и там закопали.

То были первы могилы нашых галицкых людей в той непривітливой землі австрийского Штейермарка. Погибли так нечаянно, може ани не знали, где находились. От того часу росли быстро нашы могилы в Талергофі. Не минуло ище одного року, а там под соснами лежало уже поверх 1,500 нашых людей, и то не в отдільных могилах, а в массовых погребищах. Коли пришли хвороты, и число помершых каждого дня возростало, то просто выкопали долгий глубокий ров в ширину на человіка, и помершых клали так рядом, тісно одного коло другого, як и в бараках мы лежали, а потом посыпували негашеным вапном и прикрывали глином.


ИДЕ К ЛУЧШОМУ

Но для оставшыхся при житью діла мало помалу начали идти к лучшому. То значит, ишло к лучшому лем в поровнании с тым, што было попередно. Нам позволили ходити до кантины — купити молока, хліба и т. д. Так у кого были грошы, мог жити лучше. Было позволено писати письма и получати почту. Даже газету можна было достати потайно от солдата и почитати.

Больша часть Лемковщины была занята русскыми войсками, то писати домой мы из Горлицкого повіта не могли. Но мы с огромным интересом слідили за воєнными операциями в Карпатах. В официальных коммуникатах австрийского генерального штаба упоминались часто нашы села и Горлицы. Мы знали, што фронт переходит гдесь меже Горлицами и Грибовом. Коли газеты начали писати за русску офензиву в Карпатах, то мы чекали, што русскы войска прорвутся на Венгерску низину и дойдут до Будапешту и Відня. А то означало бы напевно капитуляцию Австрии и наше освобождение. Но тому не суджено было выполнитися. Война приняла инший оборот.

Тымчасово недалеко от нашого табора на той самой Талергофской долині начали будувати солидны деревяны баракы, обиты дошками и крыты папом. И в тоты баракы постепенно переводили заключенных из цельтовых бараков. Но перед вступлением в новы баракы треба было каждому пройти через “чистилище”. В одном старом будинку коло табору устроили парову купальню-баню, и в тоту баню приводили по 20-30 заключенных для отушивления. Брали их так за порядком, як спали в старых бараках, мужчин и женщин, и на дворі перед баньом казали роздіватися. Одежу брали до паровых котлов для дезинфекции, штобы очистити єй от вшей, а голых людей наганяли мытися в горячой парі. Перед купаньом и послі треба было чекати на дворі, а то уж были холодны дни поздной осени. Часом треба было так чекати и полгодины, поки пришла одежа из паровых котлов. А то всьо — и купанье и чеканье — было на очах доглядавшых нас солдатов, котры робили собі насмішкы над тілесными недостатками купавшыхся, особенно женщин и старшых мужчин.

От такого купанья много людей простуджувалося и умирало на воспаление легкых.

В новых бараках женщины с маленькыми дітьми получили свое отдільне помешканье — женский барак. Тут были уже и кантины, торговы лавочкы, где можна было купити всяку поживу и разны другы продукты.

Талегофский табор был призначеный для галицкых руссофилов, но попадались там также украинцы и полякы. Процент их был дуже низкий, но на 6 тысяч заключенных всетаки нашлось их пару соток. Украинцев было больше як поляков. Як они попали до Талергофу, было трудно выяснити. Сами они жаловались на фальшивы доносы своих личных недругов и на суматоху, яка царила в их районах при отступлении австрийскых войск. Были и такы выпадкы, што пришол такий украинский панок-самостійник к жандармам или солдатам юдити на “москвофилов”, а попал на даякого жандармачеха, то тот нарочно взял найперше самого доносчика и загнал го до талергофского транспорту, а там в Галичині и потом по дорогі не было часу оправдуватися, ани никто не хотіл слухати. Так дост много зажертых австрийскых украинцев-самостійников попало в Талергоф, хоц они были душом преданы Австрии. Но в новых бараках, як уж было дозволено писати, они скоро установили связь с украинскыми комитетами и украинскыми послами в Відню и начали виходити на свободу. Поки сиділи с нами, то и в Талергофі занимались своим привычным ділом — доносами на “москвофилов”. Подслухували, што кто говорит, и писали доносы. Так начались допросы, стяганье протоколов. Мы скоро научились, што треба стеречися высказувати свободно свои мысли в присутности мало знаных людей.

Коли их выпускали на свободу, мы радовались, што меньше буде доносчиков. Позже тоты, што остались, получили инструкции списувати всіх “украинцев” в таборі. Хоц кто и был перше “москвофилом”, то мог теперь записатися на украинску листу и выйти на свободу. До того пришла ище грошева запомога. Украинцы получили грошы от своих комитетов в Відню, котры, розумієся, были на содержании австрийского правительства, и начали выдавати пособия “украинцам” в Талергофі, то-єсть всім, кто записался на украинску листу.

Но така была завзятость нашых людей и така ненависть к украинскым самостійникам, што из нашого Горлицкого транспорта никто не дал записати себе на тоту украинску листу. Меже “бойками”, т. е. людьми из Восточной Галичины, нашлось трохи такых перекінчиков не лем меже селянами, но и меже интеллигентами. Все перед тым выставляли себе “русскыми”, и голосили “единство русского народа”, и кричали, што ниякого украинского народа ніт, а потом махнули на всьо руком и пошли к украинскому священнику, котрый записувал украинцев.

Бідных селян затягали на украинску листу переважно короны, а интеллигенты пробовали оправдатися таком философиом: “Тут я ниякой пользы русскому ділу не принесу, лем погибну цілком глупо, бо ворогу тым не пошкоджу, так лучше спасати жизнь хоц и нечестным путем, а позже буду працувати на пользу русскому народу и тым вынагороджу свое прегрішение.” А другы просто припоминали школьну латинску поговорку:

“Dulсе est рго раtгіа mori se utile, sed melior est рro раtria vivere se inutile.”

(“Солодко єсть вмерати за отчизну, коли то полезно для ней, но лучше жити для отчизны, хоц и бесполезно”).


ПРИШОЛ НОВЫЙ ВРАГ

Потом пришол найгорший враг, котрый вырвал из нашой среды найбольше жертв, и то найлучшых людей, бо слабодухы уже давно позаписувались на украинскы листы и вышли из Талергофа. С концом декабря показались первы серьозны массовы заболівания тифом. В таборі был объявленый карантин. Заборонено было выходити из такых бараков, где лежали тифозникы, и входити до них. Солдаты, котры попередно тримали варту и в гдеякых місцях в середині табора, теперь были оттягнены за дроты, оставляючи самим заключенным весь внутренний заряд в таборі. Так дочекались мы свойой “автономии”, бо так и называл тот новый режим один священник, котрому было поручено комендантом табора ходити по бараках и объясняти, што треба робити нам, жебы застановити ширение страшной епидемии и поддержати порядок в таборі. Солдаты оставили ночну варту в таборі, то по ночах должны были нести варту сами заключенны. Было установлено, што каждый барак за коляйом должен был приділяти людей на варту. То так, як и по нашых селах труба и палица ночной варты переходила из хижы до хижы.

Пару бараков было призначено на шпытали, и туда переносили мы всіх заболівшых. Там их стерегли и обслугували нашы люде, котры добровольно зголосились до той роботы. Лікарску помощь оказували им нашы докторы, бо меже заключенными было 6 лікарей, докторов медицины. Один из них помер на тиф, а другы два так само заразились и пару неділь боролись со смертьом, но потом выздоровіли.

Епидемия тифа бушувала цілу зиму. Лем с приближением горячых дней мая она ослабла и якось прекратилась. Но за тот час на кладбище под соснами было вывезено 1,500 человік.

Епидемии тифа не можна было зломити перше, бо власти не дбали за то. И в новых бараках ідло подавали дальше таке саме — воднисту зупу три разы на день и кавалок хліба. Но хліб ставал все горший. Начали выдавати хліб, выпеченный из тухлой мукы, котру прислали из магазинов міста Граца, коли уж никто не хотіл єй брати навет для худобы. До той мукы додавали кавалкы змерзлой и гнилой картошкы, даже різовину. Тот хліб так крушился, што треба было брати го до капелюха и так нести до бараку.

От такого ідла хворота приходила сама собом. До того ище треба было цілу зиму спати на соломі, бо и в новых бараках обстановка была тота сама: солома, росстелена на голой землі, служила за постель. Под соломом от мокрой земли завелось скоро всяке хробацтво, не лем ушы, но и якысь білы червякы. Накрытья дальше не выдавали, то треба было спати с тым, што у кого было. У кого были даякы центы, то купил собі сам даякий лах и прикрытье. Або и пожичити можна было трохи грошей, єсли кто мал добрых знакомых. Но у большинства селян из Восточной Галичины ни грошей не было ниякых, ни такого знакомства, то они оставались цілу зиму так, як пришли. Меже нашыми лемками было трохи больше грошей, бо воєнны власти начали выплачати и тоты “квіткы” на кони и другу худобу, яку правительство ище дома забрало на войну. Много священников и селян якось принесли со собом тоты квіткы, то декотры получили на них дост много грошей, и было у кого пожичити.

Я виділ и такы выпадкы, што бідный селянин, желаючи охоронити себе от зимы, загребался с головом в солому и умерал так або от холода або от тифа. Коли уж труп начинал воняти, то сусід розгорнул солому и находил мертвеца.

При конці зимы мало осталось такых, котры не перешли бы через тоту або иншу хвороту, головно через тиф. Тиф выступал во всевозможных видах. Но на диво много людей вытримувало тоту хвороту и оставалось при житью. Иншых якось тиф не чепался, хоц ходили коло хворых и возили помершых от тифа. Тоты, што перешли тиф, ходили на початках послі болізни як человіческы тіни — их зараз можна было познати.

С наступлением весны пришли новы реформы. Може сами австрийскы власти перестрашились тых нелюдскых отношений в нашом таборі, и начали опікуватися лучше тым народом. Начали выдавати декы для накрытья, обувь, одежу, даже сінникы, а потом дали робити в бараках и причата, штобы люде не мусіли спати на землі. Построили также парову баню и наганяли туда людей не лем для очисткы от бруду, но и от вшей, котры грызли цілу зиму народ. Под конец зимы вшей намножилось так много, што и по стінах бараков лазили толпами, а хворых, котры не могли рушатися, то грызли до костей, до смерти.

Вся тота нова забота о людях пришла аж послі того, як найбольша збродня над народом была довершена, коли близко одной третины людей вымерло, а остальны, што перешли тиф и другы хвороты, остались с надорванным здоровьем на всю жизнь.

Гдесь в половині зимы австрийскы власти звернули увагу и на то, што в христианской державі така масса христианского народа в том нашом таборі жиє без религийной обслугы, а як бы оно ни было, то всі они крещены христиане. В середині табора начали будувати “церковь”. Сбили из дощок таку просту рудеру, а над тым подняли што-то в роді церковной вежы и крест и назвали то “церквом”. Но освятити того зараз не можна было, бо в таборі бушувала епидемия тифа, то нияка высша особа не отважилась бы вступити в тото зараженне місце. Даже просты солдаты повтікали тогды из табору. Но одного дня на весну, коли уже тепле солнце выпекло заразу, приіхали до табору высокы воєнны и церковны достойникы из Відня на освящение храма для греко-католицкых зрадников. А потом пришол и один украинский священник отправляти богослужения и назвал себе “парохом” для Талергофа. Он призывал людей молитися и сповідатися.

Но нашы люде не звертали увагы на того “пароха”. За минувшых 9 місяцев никто не думал о тых талегофскых вірниках гр. кат. церкви, так их оставили несповіданными и так закопували в землю тых, кто помер, а теперь нараз захотіли их сповідати и за Бога им говорити. Глупо виглядало и то, што в самом таборі было заключено до 200 гр. кат. священников, меже ними и поважных деканов и каноников, но никому из них не поручили отправляти в той церкви, лем прислали из Відня якогось молодого іезуита.

В маю австрийскы войска при поддержкі германскых дивизий прорвали русский фронт под Горлицами и выкинули русскых майже из цілой Галичины. До Талергофу начали привозити новы группы арестантов, захваченных послі отступления русской армии. Тоты новы арестанты оповідали нам, як жилось там в Галичині под русском оккупациом. Так само было объявлено нам, што можеме писати своим родным в Галичині, “освобожденной” от русскых, но лем по-німецки, бо кажде письмо мусіло пройти через цензуру коменданта табора, а он не знал иншого языка, лем німецкий. Так мы, котры пережили зиму, могли теперь дати знати своим родным, што жиєме, и написати, кто помер. Скоро начали мы получати пакункы и грошы, бо кажда родина старалась из посліднього, штобы помочи своим в Талергофі.


БЕРУТ ДО ВОЙСКА — ОБОРОНЯТИ АВСТРИЮ

Но я уже не оставался долго в Талергофі. До нашого табору пришла войскова ассентерункова комиссия, и начали брати до войска молодшы рочникы. Нам то выглядало дост смішно, же людей объявленных зрадниками державы, берут теперь на воєнну службу обороняти тоту саму державу. Всі говорили, што с нашом Австриом мусит быти дуже зле, коли она в Талергофі глядат вояков для свойой обороны.

Пришол и я перед войскову комиссию. Войсковый доктор оглянул трохи, поклепал по рамени и сказал: “Тауглих” — значит, може идти до войска. За пару дней начали уже вывозити ассентерованных из табору. Не пускали их свободно, штобы сами іхали, куда были призначены, лем приходили солдаты и под штыками везли их аж на місце и там передавали со всіми документами под войскову команду.

Одного дня выкликали и мене с группом молодых людей, ассентерованных до войска, и сказали нам, што поідеме до Тарнова — до 20-го регименту. Было нас в той группі якых 30 человік. Місцевы солдаты вывели нас через ворота из табору за дроты, бо там за дротами была канцелярия. Так наконец я вышол за дроты. В канцелярии ище раз провірили свои рекорды, выписали ордеры и вручили одному сержанту-цугсфиреру, котрый из Тарнова приіхал с пару солдатами по нас.

Повели нас том самом дорогом, котром мы пришли до Талергофу, и на тоту саму маленьку станцию в чистом полі. Но теперь вели нас в білый день и обходились с нами мягко, не штуркали кольбами ани не кричали, лем говорили “проше пана”.

И мы чувствовали себе не побіжденными, а побідителями. Хоц мы были ище под солдатскым штыком, но мні выглядало, што я уже на свободі. С той полевой дорогы я ище раз оглянулся на Талергофскы баракы и плюнул погордливо — не на тоты баракы, в котрых остались ище нашы люде, а на всю Австрию. Я представлял собі ясно, што ту Австрию я не можу и не буду обороняти, но єсли лем надарится добра нагода, то с чистом совістьом и радостьом єй затоплю.

Іхали мы в пассажирском вагоні и нияк не стіснялись тым, што над нами суть ище солдаты со штыками. Кто посмотріл с боку, то не сказал бы, што они нас ведут под ескортом, а радше, што мы ідеме, а солдаты присіли к нам. На остановках, коли кто сказал цугсфиреру, што хоче выйти из вагона купити дашто, то он не противился тому.

Мы были не тоты люде, якых привезли до Талергофу. Талергоф нас сильно змінил. Мы не были такы боячы и потульны перед представителями державной власти, як в тых часах, коли нас арестовали и по тюрьмах водили. Тогды человік так привык до установленного порядку и державной законности, што не мог и подумати, же можна выступити против того. Но теперь каждый знал, што правдивой законности ніт меже людьми и справедливой власти ніт, а смерти никто дуже не боялся, бо каждый из нас прожил коло ней перешло 10 місяцев и все заглядал єй в очы. Теперь каждый был готовый глядати всяди свойой законности и на насильство отвічати насильством.

В Талергофі многы из нас привыкли оставатися спокойными и перед лицом найгоршой провокации. Давнійше человік горячился и тратил голову при всякой дробной справі, як ишло не по його желанию. А теперь человік перестал удивлятися, як встрітился с людском подлостьом, бо в Талергофі насмотрілся на подлость во всіх єй видах, и уж нич под солнцем не могло його дуже зачудувати.

Нас везли на воєнну службу для Австрии. Но я смотріл на тых будущых австрийскых солдатов из Талергофа и знал наперед, што Австрия не буде мати великой потіхы из них.


[BACK]