Яку Ціну Мал Человік — Юстина Гоць

От свого мужа, ныні уж покойного, я чула яку ціну мал человік под австрийскым режимом. Он служил при войску и то сам пережил.

Мы обоє были роджены в одном селі — Габурі, округ Межилаборцы. В тых часах то належало до Австро-Венгрии, а режим был мадьярский.

Из наших селох ишли до Америкы и старты и молодшы, побыли в Америкі по кілька роков и ся вертали до свойой родины. Так поіхал и мой будущий жуж дуже молодым, бо лем 16 роков мал. В том часі роботы ишли слабо, або часами и не робили долго, то треба было и пару роков чекати, жебы лем тот кельчик вернути, што отец от сусіда на высоку лихву пожичил, а о своих центах никто не ишол до Америкы, бо их не мал. Як уж повертали кельчик, то уж добри. Але треба было знова ся старати, жебы наскладати на дорогу назад до родного краю, а и айрише их каміньом били.

Так ся вертали наши люде на родину, то пришол и Иван, котрый стался моим мужом, аж як выслужил три рокы при войску. Из Америкы пришол в 1900 року и такой ишол до ассентерунку. Был одобраный и в осени пішол из родного села. Взяли го на мадьяры, до Римашомбат, к коням. Там ся посходили майже такы, як и он —-из гор молоды рекруты, а мало ся нашло меже ними, штобы знал писати або читати. И мой муж не знал, бо до школы не ходил, тилько што нумера знал, котре як ся зове. То планно дуже было при войску. Бесіда была мадьярска, а командо німецке. Тот, што их учил, был дуже злостный мадьярский німец, а такий хлоп, як звірь. От дітинства тоту школу ся учил, то был добре выбитый на войсковой службі.

Найперше учил их, як мают коней дозерати, и што, вартат кін у пана цисаря, а што вартат вояк: — Хоц бы и пару сот вояков загинуло, то панови цисарьови не шкодит нич, бо вояков мат дост, и втратку ани на пару грайцари не буде, але коня то каждый мусит так пильнувати и дозерати, як предписано, бо кедь бы лем один кін пропал, то пан цисарь бы мал великий втраток. Коня тяжко выховати и научити, и каждый кін стоит найменьше дві стовкы, а вояков єсть, дост цалком задармо.

Така была тота велика наука при австрийском правительстві. Бідного роботного человіка не цінили цалком нич, а с него жило и панувало тото панство. Простого человіка тримали в темноті, и из той темноты панували и выгоды великы мали. За то пануюча класса любила бы все так народ тримати. Не рады они такым людям, якы открывают фальшь и показуют окривдженному народу правильну дорогу вперед до ліпшого житья. Но, як повідают, дзбан лем до того часу воду носит, доки ухо тримат. Мы знаме, што ся потом с тыми панами стало.

Так мой муж дальше мі оповідал, як при том войску они мусіли бідувати, бо командир не шанувал вояка. Котрый ище был обертный, жвавый, што мог на час зробити, то му было лекше, але каждый не годен такым быти. Никто ся сам такым не зробит, якым бы хотіл быти.

Не были ани долго в том місті, бо по двох місяцах отшикували их аж до Мезегедьеш, в далекой Мадьрии. Там лем вшитко ровны земли, и родилася найвеце ріпа на цукер. Там нашым воякам шце горше было, бо банували, же суть далеко от дому. Были такы, што не был нигде с дому от родичов из тых бідных сел в Карпатах, бесіду не знали ни мадьярску ни німецку, поєдны были слабы, бо бідно ся годували в худобстві, а робити треба было тяжко коло тых коней. Треба было чистити их, як шкло, жебы ся блищали, то як пришол вечер, тоты воякы не могли собі того хліба отрізати, так пальці на руках боліли. А милосердия тот их командор не мал. И был он такий велич и модный хлоп, што тоты воякы-рекруты коло него выглядали як діти. Кедь копнул до вояка с тов великов боканчов, то бідак-вояк спревертался, як клубя.

И голодували, бо не давали добре істи. Тоты, што им было близко до дому, то майже кажду субботу мали свой хліб и масло, бо им приносили, або посылали. И знали мадьярску бесіду. Але котры не знали мадьярску бесіду, як мой муж, ани читати, ани збесідуватися зо старшым, штобы поскаржитися дашто, то ниякого ратунку не было. Мого мужа рахували ище за ліпшого, то так дуже го не карали, бо был барз шиковный до роботы, закля жил, вшитко наскоро робил, ани помалу ходити не знал. Так йому кус лекше было. Але тоты, што не были так обертны, то плакали, як малы діти. Пошол спати и плакал на лужку.

Один, што спал коло мого мужа, цілу ночь плакал, не спал нияк, бо на другий день мали іздити на конях, то он ся боял. Он вельо биткы достал через то, што не мог потрафити так, як учили. Як рано встал, то начал ся обувати, але все плакал. Мой муж му повідат:

— Та уж тилько не плачь, якось лем перенесеме тоту тягобу.

— Янош, Янош, не могу нияк то перенести, — отповіл он.

Обул боканчы на ногу, але шнуркы не повязал и пошол на страну, запер за собов двери и такой там застрілился из револьвера.

Мой муж скочил, отворил двери, а револьвер му под ногами на дылях. Тот вояк сиділ на тойлеті. Мой муж хопил го меже рукы, а тот бідак ище считал по-німецки: айн, цвай, драй — до 10, и такой очы запер. Так у мого мужа на руках окончил живот. Отшиковали го отцови и матери, и вшитко было тихо, не робили ниякого слідства, же чого он застрілился.

Так робота шла дальше. Зима была моцна, а там на ровнинах то морозы горше пекучы, як в нашых Карпатах. В февралі місяці там найгоршы морозы. Одного рана были безмірны морозы, но на одну годину и так ишли іздити на конях. То была их “екзецирка”. Рукы голы, тварь гола, лем тота мала шапочка верх головы. Командир кричит, грозит, бье, кого зарве. За годину пришли до касарни, то уха были поморожены, што потом скора сходила. И пальцы на руках отморожены. Помалу то ся гоило, но у двох вояков были так сильно отморожены, што не могли ся выгоити. Але не взяли их до шпиткля, лем тримали в касарні, и доктор приходил — розвивал и завивал пальцы. То сами тоты воякы не могли ани ся облечи, ани істи, лем мусіл другий коло них робити. То коло одного мой муж робил — облікал, обувал, істи му давал. Тоту бляшанку, што з ней пили тоту зупу, не годен был взяти до рук и пити. А хліб мой муж різал на малы фалаткы и так му давал до гамбы.

Так их кормили пару тыждни, а як виділи, же немож вылічити, бо обом гнили вшиткы пальцы на обох руках, то их загнали домів, и потом о них забыли. Мой муж не знал, ци ся выгоили, ци ніт.

Минула зима, пришло літо. В літі было моцно горячо. В нашых горах неє такой горячкы, як там. Як ся кони подушили, то от той піны тяжко было их очистати. В зимі было лекше тримати коней в чистоті.

Пришла друга зима. Коло 1-го февраля пошли на “райта”. Про великы морозы мой муж захолодился так, што як пришли до касарни, то мало што памятал о собі. Голова была барз простужена и груди. Взяли го до шпиталя и там лежал два місяцы майже без памяти. Не думал никто, же годен буде жити. Його камараты ишли го видіти, то один другого ся звідовал, ци ище жиє.

По двох місяцах, як уж годен был сам с постели встати и лячи, то отвезли го на станцию и послали домів, бо им такого уж непотребно, як му здоровья одобрали.

Пришол до дому ку отцови. Дома не было кому го обыйти, бо матери не мал, лем мачоху. А такий пришол, як бы з мертвых встал. На голові не было волосья — чисто, як на долони. Так лежал с місяць дома и помалу ся поправил. Уж и голова стала обрастати, але лем таке як мох мал волося. Ище не был здоровый, а тут письмо достал, жебы на приказ пана цисаря ишол до Межилаборец до доктора, ци валюшен назад идти до войска. Доктор го оглянул и признал, же не годен, може ище місяц треба чекати. За місяц зновь до доктора. Доктор каже, што уж може идти. Голова уж кус обросла и годен помалу робити. Кашляти кашле, бо груди зопсуты, што не годен из того выйти николи, и на тото ліку неє, лем треба до смерти кашляти.

Итак пошол назад до австрийского войска. Но якось уж лекше было, не бил так бідных вояков тот командир, и кедь были пекучы морозы, то не тримал их долго на екзециркі.

Сходил день за днями. Мой муж и другы воякы лем рахували дни и тыжни, коли ся оттамаль освободят, бо то коло коньох треба было так робити, што не мож выстарчити. Не свободно было коньови под себе зробити, лем вояк мал подставити коновку.

Таку піну мал простый человік в старом краю при старых режимах. А штобы народ то терпіл, то треба было тримати го в темноті, бо где ніт темноты, там рабство долго не утриматся.

Темны мы были там и темны сме пришли до чужой краины, то и ту остаємеся позаду за плечами другой народности. И нашы религийны проводникы были скапчаны, связаны с капиталистами так, што немож роспознати, як и тоты близнята, што ся нараз вродят. Нас научают лем терпіти.

Кедь мы ся призриме добре назад на нашу минулосдь и розмыслиме, то каждый познаме, кто нас веде до просвіты, а кто до блуду и біды.

Ище докончу за мого мужа. Як уж выслужил пану Франц-Йосифу, то му дали 2 фляшчата медицины, котру мусіл пити каждый вечер перед спаньом и такы 2 теплы кусникы одежы на груди, котры мусіл носити в зимі. То стилько заплаты достал. А здравья уже ся не вернуло, и кашлял, доки жил. На тот кашель умер.

Пришол от войска, а ту жити не было є чого, бо земли бідны люде мало мали. Панове мали великы земли, на котрых бідны люде робили за мизерну плацу. Я му повідам:

— Идь до Америкы... чути, же там ліпше жити.

Пошол в 1904 року, а о 10 місяцев я за ним. Не нашли мы ту роскошне житья, треба тяжко робити, жебы лем бідне житья мати. По фабриках часом єсть робота, а часом цалком нич. По двох роках, як я с краю пришла, позаперали фабрикы, то за три рокы вельо такых было, што цента не заробили. Мы тыж до тых належали. Поєдны, што ліпше счастье мали, то якось дагде нашол даяку роботу.

Люде бідно жили. И у нас діти были маленькы, а молока дітом не было, лем так бідували, як и мы: буде жити, то буде, а вмре, то ліпше, бо не буде бідувати. И моя одна дітина умерла в том часі на 4-ом року житья.

А як пришла перва світова война, то роботы было дост. Заробили сме, што купили сме фарму. И полюбили мы на фармі, бо уж нам и діти помагали. Назмагали сме ся на вшитко, што треба было мати на фармі. Так лем уж жити и дораблятися. Но не так вышло, бо кашлял все тяжше. Ходил по докторах, по клиниках — всяди одно и то само повідали, же сердце здорове, и кровь здорова, и жолудок здоровый, што мог жити до глубокой старости, а про кашель не было помощи. Перси внука опухли, и житья кончил 8 мая 1942 року.


Юстина Гоць,
Единборо, Па.



[BACK]