Кресаня Верховинского Діда — Василий Юртин

Коли вы ідете из Хуста все выше и выше на Верховину, на Торунский перевал, то недалеко села Соймы, где в декабрі 1914 року русскы войска держали фронт под Воловым, вы найдете мале сельце Репинное. А ище дальше суть Тюшка, Річка, Изкы — за горными річками, в глухых дебрях меже отвислыми лісными склонами гор. Коли німцы выперли русскы войска с горного гребня над Соймами, русска піхота окопалась на Торунском перевалі.

И на кладбищі в Репинном похоронили тогды, як оповідают місцевы люде — убитых «москалів». В книгі умершых старой церкви по-німецкы было записано, што 22 декабря 1914 року похоронены русскы офицеры Павел Коваленко, Александр Велиховский и Степан Меркер. Их могила густо заросла травом. А на Торунском перевалі білым ланцухом тягнулись пограничны камени чехословацко-польской границы. Полузасыпанны окопы и рядм воєнне кладбище с польскыми надписями.

В один и тот же день — 14-го марта 1939 року — германскы танкы окружили в славянской Прагі памятник чешского короля Вацлава, а в Хусті гортиевскы гонведы росстрілювали ясинскых, бычковскых, мукачевскых селян, студентов и учителей, котры не хотіли склонити раболіпно шею под тысячелітне ярмо короны «святого Стефана». И знова по могилам русскых солдатов первой світовой войны прошла нога дикой орды, яка вішала и палила, всьо, што напоминало о Киеві и Москві.

Но Репинное не думало капитулювати на милость гортиевскых офицеров. В глуху ночь волчыми тропами уходила репинска молодежь через совітску границу к своим родным по крови братьям. Они, тоты отважны репинцы, боролись в 2-гу світову войну под Киевом, Білом Церквом, Соколовом, Жашковом, Яслом. И они окропили Дуклю кровьом геройов.

Но открыйме завісу над минувшым житьом нашого народа в Карпатах и посмотриме, як жили, о чом думали и чого ждали отцы тых смілых дітей, выросших в зеленых Карпатах.

Карпаты для австро-венгерскых магнатов были огромным звіринцем, где разом с волками, кабанами, оленями, медведями жили также “білы негры”. Туда приізжали панове на полювачку, в часі котрой пили, гуляли, веселились, як нигде инде не могли. Им прислугували купцы, лакомы на заробок, якы держали за карк незаможных верховинцев. Продажны урядникы дерли три скоры с селян. Будапештсткы аристократы и их никчемны місцевы прислужникы як пиявкы присосались к вымученному и забытому народу нашых Карпат.

Но пришол день, якого давно ждали в Карпатах. С востока приближался грохот гвардейскых минометов. С Памятника 1000-літньой Венгрии, який поднимался у пограничного столба на Веречанском перевалі над Новом Ростоком и Вербяжим, осыпувалось вапно, а гортиевскы пограничникы, занявшы там місце буржуазных чешскых “финансов”, разом с гитлеровскыми сторожами Польшы, сумрачно позерали с верхов карпатскых перевалов на охваченный пламенем Восток. Совітска артиллерия выбивала из теплых гнізд фашистскых захватчиков. Страх пришол на всіх.

На перевалах Карпатскых гор ярко горіли костры совітской піхоты. По горах и долинах гомоніли звуки бойовой козацкой пісни. Народ выходил встрічати своих освободителей. Вышло на улицу и все репинске население от малых дітей до дряхлых стариков.

— Тай божечку милый, якы то красны хлопи! Братья нашы дорогы вызволили нас з неволи, — радостно выкриковали селяне, мужчины и женщины.

Особенно радостно світилось лице старого Кинча-Сливканинца. Тот дідо виділ много світа, был в Америкі и Канаді, а теперь на стары рокы увиділ по біду совітской армии над німецкым и венгерскым панством.

Вот рокочут гусеничны тракторы: везут далекобойны пушкы. То тоты грозны орудия громили фашистскы окопы, замаскованы на “грунях” над Репинным. Дрожали горы и земля на кладбищі. Но не смуток, а радость рождения свободы несли тоты Громовы переливы дальше и дальше — к Тиссі и Дунаю. Страшным взрывом высоко взлетіла тогды на воздух и могила русскых солдатов первой світовой войны разом с штабс-капитаном Павлом Коваленко. Их білы кости собирал потом любовном руком старый Сливканинец, приговорюючи: “Ничого, ничого, мои русскы братья!. Ваше гарне житья отняли мадьярскы кулі, ваше тіло порубали мадьярскы гусары, але вас поховали рукы репинскых братов и загріла репинска родна вам земля”.

Но може и не случайно так сталося, што могучы снаряды совітской артиллерии розрыли могилы русскых горойов. Може судьбі так хотілось, штобы білы кости офицера Коваленко и солдатов його роты были освобождены на тот момент и увиділи побіду русского оружия. Страшна была сила огня совітской артиллерии. Она палила и вывертала фашистскы окопы, засыпувала земльом убитых и оставшихся при житью фашистскых солдатов.

На западі чорніла ище мгла. Туда уползал подлый фашистский враг. А совітскы полкы могучыми волнами вливались в долины Карпат. Бойцы, знявши шапкы, с благоговінием читали надписи на старых воєнных кладбищах русских солдатов, павшых в первой світовой войні тут в Карпатах.

Сорок літ не знимал Кинч-Станканинец с посідівшой упрямой головы закорузлу от овечого молока и робочого пота свою вірну кресаню. Лем в церкви клал єй на лавицю, закапанну воском. Порыжівший от солнца и непогоды калап старого діда може бы и пережил його самого, єсли бы не дивна пригода, о котрой Кинч-Станканинец и теперь росповідат каждому, кто приіде в Репинное.

Дід хотіл угостити совітскых бойцов. Наполнил кресаню теплом печеном картошком и угощал медичных сестер и раненых бойцов. А рядом, громыхаючи по камням, проходили танкы. Из люка одного танка поманили діда, штобы и им дал картошкы. Станканинец проворно подбіжал к грозной машині. Танкист высыпал картошку и хотіл кинути кресаню назад дідови, но єй закрутило вітром, и вмісто попасти в открыты рукы діда, она попала прямо под чудовищны гусеницы танка “Иван Грозный”.

Засміялись дівчата над несчастьем діда, бо в селі знали, што он был дост скупый. Посумніл и дідо, бо жаль было калапа.

Але тут озвался майор:

— Чого смутишься, діду! Пропал калап, але голова ціла и здорова.

Потом майор кликнул на одного бойца:

— Ей, Степка, дай ту мою скоряну ушанку! Говорят, в Будапешті уж горяча погода, а тут на Верховині холодно.

И майор дал дідови свою воєнну ушанку:

— Возьми на память, тай Спасибо тобі, діду, за брындзу и токан.

Так Иркутска ушанка осталась в Репинном, а стара кресаня діда Станканинца кріпко залізла в мощны гусеницы совітского танка и пошла на запад войну докончувати. С танком «Иваном Грозным» она шла в побідном параді в Будапешті и Відню и никого больше не боялась.


Василий Юртин.



[BACK]