Горлицкий Бурсак, Часть 2-а
Часть 2-а

Літо 1914 року врізалося мні в память як одно из найбольше благодатных и милых в мойом житью, с вічно ясными, теплыми днями и богатійшыми жнивами. Поля и сады зародили на чудо, як бы милостива природа наумысно хотіла ище раз обласкати людей и надгородити их щедро за суровы рокы воєнных недостатков, якы были впереди.

Но то было и тревожне літо. Послі убийства сербами австрийского престолонаслідника в Сараєві, над Австро-Венгриом нависла война. Всі говорили о войні, но никто не представлял собі ясно, што значит война, бо ни мы ни нашы отцове войны не переживали. За нашой памяти были дві большы войны — русско-японска в Маньчжурии и балканска война с турками, но Австро-Венгрия в них не участвовала, то мы не мали живого почутья того несчастья, яке война приносит.

Первый місяц літных вакаций я жил коло Горлиц у одного школьного товарища-поляка. Он получил “поправку” из математикы, то його мати, вдова по державном уряднику, наняла мене жити с ним и помагати йому приготовитися к екзамену послі вакаций. Но мы мало учились. В воздухі пахло войном. Краковский “Курьер Цодзьенны” с каждым днем приносил все больше сенсацийны и алярмуючы вісти. Тот мой школьный товарищ был все слабым учеником, а того літа ище больше отпала у него охота до наукы. На другий день, як Відень послал ультиматум Сербии, он кинул книжком и зошитами в кут и сказал мні, што иде в польскы легионы Пилсудского воювати за Польшу.

Так при конці июля я вернулся к родичам на село. В тых часах гимназисту старшых классов то была просто благодать жити дома на селі через вакации. Никто не наганял до ниякой роботы, бо всім в родині было приятно, што мают меже собом такого студента. Часом я со свойой власной охоты ишол на поле помочи грабати сіно, вязати снопы и звозити с поля. Но больше я ходил по верхах и лісах без всякой ціли. И вечерами тягло далеко от села на поляны и верхы, где при кошарах коло худобы співали пастухы. Часто я заходил к товаришам-бурсакам на сусідны села, або они приходили ко мні.

Но с місцевым священником я нияк не встрічался, бо старый наш священник переіхал на иншу парафию, а до нашого села приіхал молодый украинофил из Восточной Галичины. Люде называли його “мазепом” и сторонили от него. Раз в ночи того літа, як іхал брычком ниже села, незнаны особы напали на него с каміньом, што ледво живый втюк. Приходили потом жандармы до війта довідуватися, кто то мог зробити, но никто ничого не знал и ничого не мог сказати, хоц молоды хлопці-подросткы сами межи собом хвалилися, як то они “напрали мазепу”.

Потом пришол до села приказ о загальной мобилизации на войну. Видно было, што война буде велика, а не тилько с одном Сербиом, бо кликали всіх мужчин от 21 до 42 літ житья. Війт должен был собрати всіх покликанных и на другий день отвести до Горлиц. Розбубнили, розголосили тот страшный приказ, и настал плач великий меже женами, як бы конец світа приходил.

На другий день была неділя, но люди не ишли до церкви, а собралися на нижньом конці села, где уж чекали фурманкы. Из нашого малого села около 50 мужчин было покликано на войну в той первой мобилизации. То были переважно молоды газдове, женаты и с малыми дітьми. Жены и діти пришли отпроваджати их в незнану будучность. Люде мало што говорили, лем чути было плач и наріканья жен и дітей.

Я ище не подпадал под мобилизацию, но так як іхал на войну мой старший брат, то и я присіл к мобилизованным и поіхал с ними до Горлиц.

По дорогах, што вели до міста, было полно возов с мобилизованным народом. А в самом місті то просто всьо было завалено так, што и рушитися было трудно. И то переважно сами лемкы с гір, бо мобилизованны из польских сел сідали в поізды в Загужанах, Бічу и на другых желізнодорожных станциях. Вся тота масса нашого народа перла через місто на станцию, где их ладовали в вагоны и отсылали дальше.

Ниякого порядку в місті не можна было утримати, покликанны на войну выпивали в послідный час, співали и прощались с тыми односельчанами, котры их привезли. Плачу не было чути, бо жены с дітьми остались дома. Но співу было полно. Каждый співал, и співом тлумил тот жаль, який мал на сердци.

Тут и там зайде мобилизованный до склепу, выбере собі дашто и иде. Склепник кричит, же треба платити, но тот не звертат увагы:

— Мошку, на войну иду, а тобі най цисарь заплатит.

Дармо было кликати полицию, бо єй не было, а хоц бы где и показался полицман, то был страченый в той массі народа.

В слідующий вторник по мобилизации я нарочно поіхал до Горлиц, штобы купити газеты и узнати послідны новости. В газетах огромны заголовкы голосили, што Германия объявила уж войну России. Германскы войска вступили в Бельгию.

Значит, то не была соломяна мобилизация, а правдива война. Вся Европа стояла в огню.

Я сам не знал, ци тішитися, ци смутитися. В том часі перва світова война, яка началась, представлялась мні простом: то национальна война России против Германии и Австро-Венгрии, и славянска освободительна война против німцев, отвічных поневолителей славянскых народов. Так чого смутитися? Будут тяжкы жертвы, може и сам пропаду, но то не важно. Важно лем то, штобы Россия побідила в той войні и освободила наш русский народ в Галичині от польской и австрийской неволи.

Позже в войні и послі войны я читал много о початках той первой світовой войны и єй виновниках, и я порозуміл, што Россия грала в той войні лем другорядну роль. Головну роль грали Германия и Англия, бо то было в первой мірі столкновение англо-германскых империалистов за новый переділ світа, а Россия была втягнена в войну лем як вспомогательна сила. Царска Россия была занадто слабом и отсталом краином, штобы она могла грати самостоятельну роль в такой гигантской борьбі.

Но звычайно малы краины и народы лізут в велику войну меже гигантами со своими дробными локальными интересами, связуют свои симпатии с одном або другом стороном, надіючись вытягнути даяку корысть для себе. То так, як и в народной пословиці: коня куют, а жаба ногу наставлят. У нас в Галичині каждый брал тоту або другу сторону и надіялся зыскати дашто в той великой войні. Русскы галичане, розумієся, тримали с Россиом. Галицкы украинцы и полякы тримали с Германиом и Австриом. Жиды так само были по стороні Австрии. Лем одны цигане по нашых селах оставались як бы в стороні от войны, и выглядало, што они нейтральны.

Што могли выграти в такой войні, напримір, полякы? Ничого. Достаточно было лем трохи застановитись над ходом истории, штобы поняти, же для поляков тота война не открывала ниякых новых горизонтов. Котра сторона ни побідила бы, то полякы мусіли остатися там, где были. Если бы побідила царска Россия, то они остались бы под Россиом; а єсли бы побідила Германия, то они перешли бы под далеко горше германске владычество. Но галицкы полякы в великом большинстві приняли тоту войну як свою национальну войну и организовали польскы легионы для участия в ней по стороні Германии и против России.

То само было и с галицкыми украинцами от католиков Шептицкого до радикалов и социалистов. Они кинулись в войну по стороні Австрии и Германии с таком горячком, як бы тут не росходилось о нич инше, лем о их самостийну Украину. Они так само организовали своих січевых стрільцев, штобы вести войну по стороні Австро-Венгрии и Германии против России. По цілой Галичині они сталися найгоршыми доносчиками, правдивыми австрийскыми гончыми псами против руссофилов.

У нас на Лемковщині по селах меже народом украинцев не было в тых часах, або як где трафились, то тилько єдиницы. Но в многих селах были молоды священникы и учители из Восточной Галичины, або, як их называли, бойкы, котры называли себе украинцами. В тых часах то значило, што они тримали сторону Австрии, были австрийскыми патриотами и ненавиділи не только Россию, но и місцевых людей, наших лемков, котрых считали “москвофилами”. С народом тоты священникы и учители не могли установити приятельскых отношений и чули себе якбы чужинцами меже нашим народом. Як австрийскым патриотам, им найлегче было ище дружити с жандармами и урядниками в повітовых староствах.

В нашом селі была подобна ситуация. Селяне трималися свойой старой русскости и в начавшой ся войні симпатизовали с Россиом, а молодый священник и учитель были украинцы-бойкы. Так в селі они являлись двойными чужаками — як бойкы и як украинцы. Если дагде на селі в нашых сторонах трафлялось, што учителем был украинец из своих лемков, то он мал межи нашыми людьми свою родину, своих приятелей и якысь вспольны интересы с нашым народом. Он не был так склонным ставати австрийскым агентом и доносчиком на своих людей. Свой человік все-таки был йому близшым, як тот польско-австрийский урядник в старостві або жандарм на постерунку державной полиции. Но учители и священникы из Восточной Галичины со спокойном совістьом доносили австрийскым властям на нашых людей, як на небеспечных руссофилов, и выдавали их на смерть або заточение в концентрацийных таборах.

Учителя не было в селі, коли началась война, бо он выіхал на вакации к своим родным где-то коло Сокаля. Но священник оставался в селі. В старостві в Горлицях была сформована специальна комиссия, котра приготовляла список небеспечных руссофилов в повіті, або т. зв. “чорну листу”. Наш священник так само належал до той комиссии.

Уже в первых числах августа начались аресты нашых передовых людей. В самом місті Горлицах были арестованы настоятель Русской Бурсы и служащы Лемковской Кассы. И другы нашы интеллигенты, якы находились в Горлицах, як напримір, д-р Дм. Собин и Любомир Качмарчик, были так само арестованы. Потом жандармы розышлись по селах с приготовленными наперед листами подозрілых руссофилов и забирали одного за другим. Брали найперше старых священников русского духа, учителей, студентов, старых гимназистов, а так и передовых селян, як предсідателей читалень, директоров молочарских кооперативов. Всьо то переводилось постепенно, с порядком, без горячкы. Місцевы власти не спішились, як бы были певны, што мают дост часу, и што никто из предназначенных на арест не втече им.

И так оно дійствительно было. Никто не втікал, хоц знал наперед, што жандармы по него придут, и хоц наоколо были лісы, гущы, в котрых можна было скрытися от цілой армии, а не то от жандармов. И потом, як русскы войска взяли Львов и приближались уж к Сану, коли в нашых горах чути было уж далекий гул русской артиллерии, люде призначенны на арест, не крылись, лем чекали.

А о том, штобы взяти пушку в рукы и стріляти до австрийскых жандармов, никто ани не подумал. И никто до того не призывал. В первой світовой войні никто не чул о партизанах. Партизаны появляются в народных войнах, а перва світова война была ище войном царей и королей, котры мали своих подданных и тых подданных посылали на войну в строгой дисциплині. Австрийскы солдаты воювали за цисаря и “фатерланд”, а российскы — за царя и отечество. В таком духі всі были воспитаны, и тому людям ани не помістилось бы в голові, што можна подданному брати оружиє против свого цисаря. Треба было лем чекати, як цари уладят войну меже собом и як погодятся. Котрый из них програт, то буде мушеный часть своих подданных и с территориом отдати побідителю.

Так и я жил на селі цілый первый місяц войны и чекал, што буде дальше. Война розвивалась дуже добре для нас: русский царь бил австрийского цисаря. Хотя газеты не подавали ясно, што робится на фронті, но и так можна было познати, што с Австриом зле. Из Восточной Галичины валили на запад біженцы, котры втікали перед русскыми войсками. Уже их перепуганный до смерти вид и самый факт бігства из Восточной Галичины в нашы стороны говорили без всякых слов о розгромі австрийской армии. А до того они сами оповідали, што австриякы не можут нияк задержати русскых, котры прут вперед огромными массами и валят всьо перед собом.

Так можна было сподіватися, што за тыждень або два русскы войска будут уже в нашых сторонах. Но с приближением русскых войск усилились и аресты по нашых селах. Выберали послідных небеспечных руссофилов. Много старшых гимназистов из нашой бурсы были уже переведены в повітову тюрьму в Горлицах, а я все еще оставался на свободі. Даже обидно ставало мні, што другых арештуют, а мене ніт, бо то выглядало, што мене меньше боятся.

По мене пришли два жандармы аж 3 сентября. Перевели ревизию, глядаючи за оружием, рублями и российскыми книжками. Оружия ни рублей не нашли, но забрали гдеякы русскы книгы, изданны в России, в том полне собрание творов Гоголя и Лермонтова. Але Пушкин показался им меньше подозрительным, то собрание його творов оставили. Зато взяли школьну книжечку логаритмов Кранца, изданну в Галичині и с польскыми заголовками. Видно, така масса цифр, поскладанных без всякого видимого порядку, показалась жандармам дуже подозрительном. Они могли подумати, што то єсть тайне руководство для российскых шпионов. Як то всьо было скончено, то просто сказали, што арестуют мене по приказу староства, наняли фуру и повезли до Горлиц. В канцелярии тюрьмы зарегистровали мене, як належится, и передали тюремному надзирателю.

В тюрьмі застал я майже всіх русскых студентов и старшых гимназистов Горлицкого повіта. Они кинулись витатись со мнов, як тилько ключник припровадил мене в их камеру.

— Браво! Ждеме давно на тебе! Где ты скрывался так долго?

Засыпали мя вопросами и просили оповідати и повторяти по пару раз то само. Яке настроєние среди людей по нашых селах? Ци не застрашены? Як полякы и евреи, ци не присмиріли теперь, коли русскы войска приближаются к нашым сторонам? Што пишут газеты? Всьо то их сильно интересовало, бо в тюрьмі им было трудно получити даякы вісти.

Они со своей стороны росповідали мні о порядках и житью в тюрьмі. Я скоро сам переконался, што обставины дуже паршивы. В маленькой камері поміщалось понад 25 заключенных. Было так тісно, што не лем до спанья не мож было протягнутися свободно на подлогі, но и дньом не мож было кроку зробити. И там в той камері треба было оставатись неустанно, бо начальник суда пару дней перед тым заборонил выходити им на 2-годинну прогульку в маленьком дворі меже мурами тюремного будинка. И природны потребности организма треба было совершати там в камері на виду у всіх, от чого в камері стоял вічно невыносимый смрад. Ниякы газеты ни книжкы не допускались в тюрьму. Ідло было найгоршого сорта; но мы мало звертали на то увагы, бо каждый доставал от своих родных подостатком съістных припасов.

Начальник суда позволил писати письма родным додому, но лем по-польскы, и сам их цензуровал. Один студент написал раз родичам, што в аресті дают істи горше, як дома свиньям. Он думал, што тым зверне увагу начальника суда на тоту ситуацию и добьеся даякой поправы, но начальник суда приказал заперти його в темницу без окон, яка находилась в пивниці под будинком тюрьмы. Там он просиділ 3 добы. Як вышол, то росповідал, што не мог отогнатися от громадных щуров, якыми переполнены подземелья.

Но и до того житья человік помалы начал привыкати. Лем жаль было зеленых полей и солнца, яке так чудно світило за желізными гратами нашых тюремных окон. А тоты окна нашой камеры были обернены в сторону желізнодорожной станции, то все видно было, як толпы людей сновали ту и там. Они там свободно гуляют, а ты мусишь ту сидіти под замком!

Часто по ночах, як уж стих шум на улицах, мы прикладали уха к мурам и надслухували, ци не почуєме гуку русской артиллерии, бо лем оттуда могло придти наше освобождение.

Меже арестованными был и православный священник Сандович, родом из Ждыні, с женом, отцом и братом. Лем три місяцы тому он был выпущеный из львовской тюрьмы, где просиділ два рокы, и приіхал к родным отдохнути. Суд во Львові признал його невинным и казал выпустити на свободу, но дома был снова арестованый. В горлицкой тюрьмі позволили йому оставатись в одной камері с отцом и братом, но жену його замкнули далеко на другом конці будинку, разом с двома циганками, арестованными за крадежь.

6-го сентября о годині 6 рано пришол надзорца тюрьмы в камеру о. Сандовича и приказал йому “сбератися в далеку дорогу”. Тоты слова он выповіл якось так не натурально и зміненным голосом, што всім присутным в той камері, то показалось подозрительным. Надзорца дал о. Сандовичу полгодины часу на приготовления в дорогу и вышол из камеры. Послі його ухода, о. Сандович, якбы предчувствовал што-то недобре, начал говорити другым узникам в його камері:

— Куда они мене поведут? Што они зо мнов сділают? Може быти, што они мене хотят росстріляти?

Всі начали йому розбивати тоты мысли, же то неможливо, бо суд його оправдал. Война войном, но и в воєнном часі єсть якась справедливость и законы, што не можна так просто взяти человіка и застрілити. В той камері были два студенты-юристы, котры студиювали международне право и криминальны кодексы от римскых часов до нашых дней, то они найострійше осудили то, што сказал о. Сандович.

За полгодины пришли тюремны сторожы и забрали отца, брата и жену о. Сандовича, и увели их на другу половину судового будинку. Потом в корридорі показался капитан німецко-австрийской жандармерии из Зальцбурга, присланный специально для очистки горлицкого повіта от “здрадников”. С ним был начальник суда, повітовый вахмистр жандармерии и може 6—7 жандармов. Он приказал отворити двери камеры и от порога вызвал о. Сандовича слідовати за ним. Коли о. Сандович хотіл ище попрощатися с товарищами по тюремной камері, капитан крикнул, штобы занехал то и выходил скорше. Так само не казал брати вализку:

— Не треба, мы идеме перше в канцелярию для заключения формальностей.

Коли о. Сандович вышол на корридор, то зараз два жандармы схватили його под рукы и повели на конец корридора, а так по сходах в долину на нижний поверх.

Тот шум в корридорі розбудил заключенных в сусідных камерах. Всі тиснулись к маленьким отворам, якы были в желізных дверях каждой камеры. Наша камера была в самом конці корридора, то через отвор в нашых дверях можна было видіти весь корридор вздовж. Но мы розбудились поздно и были свидітелями лем послідной сцены в корридорі, як жандармы уводили о. Сандовича. То сильно возбудило всю нашу камеру. Што то може означати? — пытался один другого. Но за хвилю во дворі судового будинку под окнами нашой камеры далися чути крокы и урывисты звукы людской бесіды. Тоты, котры приникли первыми к окну, виділи потрясающу сцену: под муром направо от нашого окна стоял о. Сандович со связанными руками и с закрытыми хусточком очами, и якых пять кроков перед ним два жандармы держали гверы готовыми к выстрілу и цілили йому прямо до груди. В послідный момент показалось, што о. Сандович наклонился вперед, як бы падал на лице. Но тут же вахмистр крикнул громко по-польски: “Стуй”! и дал знак шабльом. Грянули два выстрілы ровно, як бы один, и о. Сандович начал ссуватися коло мура на землю. Вахмистр выхватил ище револьвер и дал один выстріл в голову казненного. У німцев то называется “Гнаденшусс” — т. є. выстріл милосердия, штобы казненный не мучился долго. Теперь тіло убитого православного священника ссунулось на каменну плиту коло мура и послі коротких судорогов почило неподвижно.

Тут мы уже всі в камері поняли, што случилось. Котры не могли допхатися до окна, чули выстрілы. И один из гимназистов, котрый был у окна, крикнул: “Сандовича стріляют”! Зараз послі завершения екзекуции вахмистр обернулся к окнам нашых камер и крикнул: “От окна, бо каждый буде застріленный!” И тоты, котры могли смотріти до конца на сцену дикой росправы над невинным человіком, отскочили со страхом от окон. Всі в нашой камері были так потрясены страшным событием, што хвилю никто ани слова не мог проговорити. Коли мы пришли до себе, то смотриме, а тут мы всі лежиме на подлогі. Очевидно, коли вахмистр крикнул, штобы отступити от окна, бо будут стріляти, то мы всі машинально, ани не думаючи, легли на землю. Тут простый инстинкт подсказал, што єсли будут стріляти со двору в окна, то лежачого на подлогі куля не досягне.

Но вахмистр не думал стріляти в окна. Он тилько хотіл спрятати тіло убитого о. Сандовича так, штобы мы не виділи. За хвилю он начал кричати со двору, штобы заключенны подошли к окнам, и запевнял, што стріляти не буде. Потом он прочитал смертный засуд, на основі котрого был росстріляный о. Сандович. Говорилось в том засуді, што росстріл был совершеный на личну отвічательность капитана жандармерии из Зальцбурга. К тому была додана ище угроза, што каждый из нас буде без милости убитый, єсли бы провинился так, як тилько што казненный Сандович.

Трудно описати, што переживали заключенны в первы годины и дни зараз послі расстріла о. Сандовича. Гдекотры слабы духом прямо сходили с розуму. Найстрашнійшы были ранішны годины каждого дня. При найменьшом шмері в корридорі каждый думал: “То по мене идут”. В нашой камері найбольше пригнобленным был д-р Дмитрий Собин. Он часто повторял: “Теперь мене найперше заберут”. Його брат Михаил, господарь из Бортного, смілый и могучий мужчина, пробовал йому розгваряти, но надармо. А мы молоды гимназисты стрясли с себе скоро тот страх и начали сміятися над смертьом: “Та мы якысь нащадкы козацкы, то не пристойно так хныкати. Забьют, то забьют, а мы ище перед самом смертьом в очы харкнеме тому дикому жандармскому капитану”. Но д-р Д. Собин говорил нам: “Вам легко так говорити, бо вас може и не отважатся стріляти, як малолітных, но мы старшы — пропали”.

Мы всі розуміли, што о законности або справедливости говорити уже не можна. Теперь не лем тот жандармский капитан из Зальцбурга, но и простый вахмистр може взяти и убити человіка на свою “личну отвічательность”. А тут, ище тото паничне отступление австрийскых армий из В. Галичины принимало все больше беспорядочный характер. В Горлицах было уже полно поляков, жидов и украинскых сепаратистов, котры повтікали перед русскыми войсками из Восточной Галичины. Теперь перед ними нарастала все острійше перспектива, што треба втікати дальше на запад. Они устроювали демонстрации под окнами нашой тюрьмы и грозили нам. Мы призералися на то и думали: “А што буде, як розбиты и дезорганизованны части австрийской армии нагрянут на нашу тюрьму и захотят на заключенных “руссофилах” глядати помсты за свой погром на фронті?”.

Тоты мрачны мысли не оставляли нас, хоц в самой тюрьмі пришла зміна на лучше. Грозный давнійше начальник повітового суда пришол в нашу камеру и начал долго и надзвычай любезно говорити с нами. А што в нашой камері была переважно интеллигенция, то он звернулся до нас такыми словами: “Moi panowie”. Нас то сильно удивило, бо перед тым он нас николи не называл панами, а тут нараз мы стали у него “моими панами”. И говорил он, штобы мы высказували йому сміло свои желания, якы кто має, бо он хоче, штобы всьо было найлучше. Мы ище больше зачудувались, коли он сказал нам, што мы будеме переведены из той тюремной камеры в просторну, світлу комнату суда, с окнами прямо на головну улицу, где суть лужка и другы принадлежности. А всьо то он робит про нас, интеллигенцию. Потом, як мы перешли в тоту комнату, он часто заходил к нам и потішал, што “може быти всьо хорошо кончится”.

Теперь из нашой новой комнаты мы могли слідити за житьом улицы. От 10 сентября видно было, што лица проходившых по улиці людей ставали все больше мрачными и покорными. И німецкы жандармы смотріли теперь недовірчиво даже на місцевых поляков и жидов. На их лицах можна было прочитати, што русскы войска недалеко.

Раз в ночи далися чути два выстрілы, а потом бішеный топот конскых копыт на улиці вліво от нашых окон. Рано пришол в нашу комнату тюремный надзорца и сказал нам, што якымсь чудом козацка патроля подкралась к самому місту. То кинуло страх на всіх тых, котры ище недавно так выкриковали на руссофилов, а найбольше на официальных доносчиков. Нам передавали, што меже населением Горлиц усилятся паника, всі суть в страху, же теперь козакы спалят місто и выріжут жителей, штобы отомстити за кровь православного священника. Много новостей мы почули от тюремного надзорцы. То был честный поляк, котрый относился все прихильно к нам, а теперь прямо симпатизовал с нами и старался угодити нам, где лем мог.

В нашой комнаті ставало все веселійше. Сами меже собом мы вели бесконечны дискуссии. Было много такых, котры были готовы ставитися, што мы скоро выйдеме на свободу: або русскы войска придут и нас освободят, або в том замішательстві, яке царило наоколо, представители власти и сторожы утечут, што мы сами выйдеме собі на свободу. Так бесіды у нас переходили все больше на тему: што каждый из нас буде робити по выході из тюрьмы. Говорили и о том, як будеме витати русскы войска, коли придут и выпустят нас из тюрьмы. Но гдекотры больше осторожны высказывали мніние, што австрийскы власти не лишат нас тут в тюрьмі до прихода русскых войск, лем даяк вывезут в глубь Австрии.

А тымчасово горячка и замішательство усилялись в місті. Начали вывозити архивы из суда и староства и кликати до войска наспіх молодых хлопцев 19 и 20-рочных, котры не были охвачены генеральном мобилизациом. Их зараз послі медицинского осмотра вывозили на запад. Так всюду чувствовалось, што русскы войска дуже близко.

Многы из тых молодых хлопцев-рекрутов, забранных до войска, приходили прощатися со своими отцами, котры сиділи в тюрьмі. Сына кликали на войну обороняти австрийского цисаря, а отца тримали в тюрьмі и называли зрадником. В тюрьму к отцам тых молодых рекрутов не допускали, то они вспинались на паркан коло тюрьмы и кричали: “Няню, будьте здоровы, бо я иду на войну”.

И арестантов прибывало все больше. Теперь приводили их не поєдинчо, а цілыми купами и майже выключно селян, бо интеллигенты были выловлены попередно. Тюремный надзорца сказал нам, што число политичных арестантов перешло уж за 200. Повітова тюрьма в Горлицах не така велика, то не было где помістити тых людей. Свіжо привезенны селяне мусіли спати в корридорах. Положил гуньку под голову и накрылся чугом, и так спал.

От послідных арестантов мы узнали, што по селах меже австрийскыми патриотами небывала паника. Украинскы попы и учители лишают всьо и втічут.

Всьо указовало на то, што наше освобождение близко. Но мы не дочекались того освобождения в Горлицкой тюрьмі. 14 сентября пришол начальник суда и объявил нам, што ище того самого дня будеме вывезены в Стирию “на интернование”.

Вечером о 9 годині жандармы вывели всіх на подвірье меже тюремными мурами и уставили по штыри особы в дві колонны. Потом комиссар староства читал имена всіх арестованных. Треба было каждому при свойом имени крикнути голосно по німецки: “Гир”. Кто запозднил, або отвітил не дост громко, то уж жандарм бухал до него кольбом. Наконец всі имена были провірены и рапорт переданный капитану.

На дворі дул холодный вітер и накроплювало дожджом, то мы чекали нетерпеливо, коли рушиме в дорогу. Но церемония прощания с Горлицком тюрьмом не была ище кончена. Комисар крикнул по-польски: “Бачносць” и начал таку проповідь:

“Вы идете в Стирию на интернование на час войны, як люде, котрым наша держава в таку критичну минуту, як теперішня страшна война, не довірят и находит потребным послати вас дальше от бойового фронта.

“Най никто из вас не пробує втікати, бо буде сейчас застріленый. Не ставляйте ниякого опору жандармам, котры вас ведут, бо буде зараз пробитый багнетом. А коли придете на місце, призначенне вам, то пиште до дому, штобы ваши фамелии и родны не пробовали шкодити нашому войску, нашой державі, бо за их преступления тут в нашом краю будете суджены и стріляны вы там в Стирии”.

Зараз послі той проповіди кто-то на переді колонны крикнул “Марш”, и всі рушили вперед, каждый с даякым тлумачком або вализком. Вывели нас на улицу и просто на станцию желізной дорогы. Хотя то было уже дост поздно, но на улиці все ище были ту и там маленькы группкы галасливых австрийскых патриотов. Они кричали: “Зрадникы! Смотте — попы, студенты. Всіх выловили, добре им! Вывішати всіх!” Но мы были окружены тісном стіном жандармов.

На станции стояли уже готовы вагоны — не пассажирскы, а тоты для перевоза коней и худобы. До каждого вагона вахмистр приділил 40 арестантов и 3 жандармов. Я, коли увиділ свой вагон, скочил быстро до середины, штобы скрытися от ворожой публикы, собравшойся на перроні. Человік ище ганьбился в тых часах, што його ведут жандармы як даякого криминальника.

Нас всіх загнали уж до вагонов, то можна рушати в дорогу. Но поізд стоит и стоит. А тым часом из публикы на перроні отділяются группкы людей, подходят близко к вагонам и зазерают до середины. К нашому вагону подходит группа горлицкых гимназистов-поляков и переводят очы с одного на другого из заключенных. Жандармы дали им полну свободу. Меже тыми гимназистами были мои добры знакомы, даже товарищы, с котрыми я учился в том самом классі. Колись мы были добрыми друзьями, но теперь всьо то было забыто. Они сміялись и паскудили послідными словами: “Ей, ты здраднику, лайдаку, пойдешь на гак! Давно уж треба было вывішати вас вшиткых; вы смердячи хамы!”

А мы не сміли ни словом отозватися, бо жандармы строго заборонили. Тогды я начал гартуватися в терпеливости и наберати якойсь нечувствительности к людскому хамству. Я понял, што в житью всьо єсть можливе, то скоро перестал удивлятися и такому безобразию, яке творили на горлицкой желізнодорожной станции мои вчерашны школьны товарищы и друзья. Но тогды в первый момент мене то страшно поразило. Я запхался в самый кут вагона и лем рахувал минуты, коли поізд рушится с міста.

Наконец роздался так желанный свисток, один и другий, и поізд тронулся. Горлицы остались скоро за нами. За три дни послі того в Горлицах были уж русскы войска.


Конец ІІ части.



[BACK]