Народне Діло

Под “народным ділом” нашы люде розуміют всяку роботу на пользу свому народу. Мы говориме также часто о “народной ниві”, — так кто трудится на народной ниві, тот заниматся народным ділом. То не береся в прямом смыслі, бо при системі приватной власности и приватной господаркы “народной нивы” ніт даже на селі, где працуют на ниві, лем у каждого господаря-газды єсть своя приватна нива, на котрой он працує для себе и для свойой фамелии. Но в нашых газетах и в бесідах при всякых патриотичных оказиях уживают того выражения “народна нива” в переносном значении, штобы больше наглядно представити роботу народных тружеников, котры отдают свои силы народному ділу.

У нас говорят часто, же тот або другий человік “пострадал за народне діло”, або “пожертвовал собом для народного діла”. Напримір, был арестованный чужым правительством, або прогнаный со свойой роботы, бо стоял твердо в обороні прав свого народа. Другий занедбал свое приватне діло, свою господарку, бо интересовался больше народным ділом, як своим личным.

У каждого человіка єсть свое власне приватне діло. Даже такий человік, у котрого ніт фамелии ани приватного маєтку, має якысь свои особисты интересы, свои планы, штоси он робит, жебы жити, и то єсть його приватне діло. И звычайно люде не любят, штобы им дакто вмішувался до тых приватных діл. Но притом каждый человік належит до якойсь народной або племенной группы, в котрой родился и выховался. Того он уж не выберат собі, а само приходит. Як не можна выбрати собі тата и мамы, так не можна выбрати и народа, до котрого человік належит, бо то связано с рождением. Народ, то ширша людска фамелия, а из свойой фамелии не можна николи направду выписатися. Встрічаются люде, котры ганьбятся свойой фамелии; жалуются, же в недоброй фамелии родились. Або тота фамелия бідна, або роспустна и сварлива, або всі члены хоровиты, но и так то єсть твоя фамелия — твои родиче, твои братья, сестры и т. д. и тобі трудно отділитися от них. Бывают выпадкы, што человік пробує отділитися от свойой фамелии и пристати к другой, яка йому показуєся лучшом, но то йому не удастся, бо у той другой фамелии он все буде присташом, а присташами звычайно люде все погорджуют.

Подобно выходит и в той ширшой людской фамелии — в народі. Человік належит до свого народа так, як и до свойой родинной фамелии. Єсли он отділится от свого народа и пробує пристати к другому, який йому выдаєся лучшым, то там у того народа он буде все присташом. Часто и його діти останутся там присташами. То видиме дуже добре на нашых дітях тут в Америкі. Они тут роджены и выхованы, но як хотят достатися на высшу посаду в державной службі, то зараз им глядают родовой линии далеко назад: откуда пришли их предкы и я кой народности и религии они были.

Длятого звычайно нормальны люде не выписуются самовольно из свого народа, як не выписуются из свойой фамелии, в котрой родились, ход тот народ бідный, отсталый, бесправный, лем стараются помочи подняти свой народ на высшу ступень. За то от всіх требуеся, штобы они интересовалися своим народным ділом и помагали в народной роботі.

Каждый человік, пока жиє на том світі, має на собі полно всякых обовязков, и часом не одному здаєся, што всего того выполнити он не в силі. Найперше, он мусит сам якось жити и триматися наровні с тыми людьми, с котрыми стыкатся и працує. Так он має первый обо вязок взглядом самого себе, штобы не отстати от другых в свойой роботі, не стратити той позиции, якой уж добился в людском обществі. Другий обовязок у каждого фамелийного человіка єсть взглядом його власной фамелии — жены, дітей, родичов, братов, сестер. Тот обовязок єсть дуже скомпликованый и трудный, особенно в такых условиях житья, в якых мы ныні находимеся тут в Америкi. Человік николи не єсть певным, ци он отдає за много ци за мало для свойой фамелии. Взяти лем справу воспитания дітей, то часом выйде так, што чым больше он дає своим дітям, тым горшы результаты получаются, бо діти привыкнут озератися все на готову подачку от свого родича, и потом до ничого не прикладаются серьезно — ни до наукы ни до роботы, не стараются сами за себе ани тогда, як выроснут, лем чекают на то, што отец придбал. Подобно и многы жены: чым больше достают от своих мужов, тым больше тратят и входят в таку привычку, што потом ничым не будут задоволены. Дійствительно треба дуже розсудного человіка с твердым характером, што бы в том фамелийном ділі найти золоту середину и свой обовязок выполнити так, штобы то вышло на пользу фамелии.

Дальше приходит цілком природно обовязок взглядом свого народа — народне діло. И тут треба мати тоту “золоту середину”. Не можна от каждого человіка сподіватися або жадати, штобы он кривдил себе, занедбувал свои обовязкы взглядом свойой фамелии и отдавал на народне діло больше, як може. Но и никто не може усуватися цілком от народного діла и показувати вид, што народны діла його не обходят. Такий человік был бы подобный до того, што лишил свою фамелию в біді, а сам скрылся, жебы го не нашли.

Мы лемкы в Америкі маме уж ныні ряд своих народных домов, клубов и другых народных предприятий, в котрых працуют свои люде цілый час, же ниякой иншой роботы не можут взяти, лем мусят жити из того, што получат от тых народных организаций. Правда, у нас такых народных роботников мало. У другых народов их тысячи. Чым выше стоит культурно и економично народ, тым больше у него такой народной роботы, бо и ширше розвите у него народне діло. Тут возникат важный вопрос: як оцінювати труд такых народных роботников? Ци они дают дашто до народного діла, ци лем жиют с народа? Ци они направду народны труженикы ци лем народны трутни?

Тут отвіт єсть такий: правдивым народным тружеником єсть лем тот, кто свойом роботом в народных предприятиях приносит больше в народне діло, як бере из него. Но кто бере платну роботу в народном ділі и потом хоче як найменьше робити, а як найбольше получати, больше як тота його робота вартат, то такий рободник не єсть народным тружеником, а народным трутнем. Тут не говориме о тых, котры, єсли дорвутся до такой роботы в даяком народном предприятии, то не думают о ничом иншом, лем жебы взяти, урвати собі што лем ся даст, коли никто не видит и ніт над ними вызналых контролеров, бо такых людей называме не народными трутнями, а звычайным именем криминального кодекса — злодіями. Трутень то тот, што не краде прямо, лем сидит, або лежит там дармоідом, а работа не зроблена, и ничого не придбано для народного діла.

В нашых народных организациях суть звычайны механичны або офисовы роботы, котры легко поровнати с подобными роботами в приватных предприятиях. Таку роботу дуже легко оцінити с точкы зріния народного діла. Если свой человік в народном предприятии робит лем так, як робил бы за таку саму платню у приватного предпринимателя, то он есть лем звычайным роботником, котрый не приносит ничого для народного діла. На його місце можна бы поставити и чужого роботника из чужой народности, и он бы за тоту саму платню робил то само. Но от свого человіка в народном ділі требуєся больше. За тоту саму платню он должен старатися робити лучше и дати больше роботы для народного предприятия, як звычайно даєся на роботі у приватного предпринимателя за таку платню, и тота дополнительна робота буде його вкладом на пользу народного діла. Тогда он може сказати, што його народный обовязок был выполненый.

Встрітиме людей, котры дагде на фабрикі под надзором чужых “форманов” будут робити с цілом силом для приватного “босса”, штобы не стратити роботы, но як их дате на роботу до свойой народной институции, то зараз хотят мати лекше: меньше робити, а получати больше, и мати больше свободы на роботі, бо то свое, народне. Он уже не хоче послухати менажера, ци там предсідателя, бо он тыж єсть членом той институции, то он сам собі “босс”. Часом сам видит, што не заробил ани на свою “пейду”, но и так требує: дайте мі за мои годины, што ся мі належит.

Такий человік вносит меньше в народне діло, як бере из него. Єсли бы всі так робили, то нияке народне предприятие не удержалось бы долго. То относится головно до народных бизнесовых предприятий, бо єсли мы тут в Америкі открываме таке бизнесове предприятие, то лем для того, штобы заробити в нем грошы и ужити доходы на иншы народны діли — на культурно-просвітительну роботу, на школы, на воспитание свойой молодежы, на издание свойой литературы, на политичну роботу в обороні прав свого народа. На культурно-просвітительны ціли и на политичну роботу можна просити прямой поддержкы от всего народа, бо так у всіх народов утримуєся тота робота. Напримір, народны школы нигде не приносят доходу, лем треба платити тексы, або давати добровольны жертвы, штобы их утримати. Но як можна просити жертвы от народа на бизнесову роботу? Каждый скаже, што вы не способны до бизнесу, коли тратите, коли не можете выдержати конкуренцию с другыми бизнесовыми предприятиями, то лучше закрыта такий бизнес. Або скажут, што там роботникы не пильнуют роботы, лем хотят легко жити, то бизнес мусит упадати.

У каждого народа в данный историчный момент єсть даяка головна задача, и в выполнении той задачы народ видит свое найважнійше народне діло. На Руси в удільный период, коли русска держава была поділена на множество княжеств и ослаблена княжескыми межеусобными войнами, русский народ страдал найбольше от постоянных набігов половцев и другых восточных кочевников, а также от своих сусідов на западі. В том часі центральным пунктом в народной роботі была оборона “Русской земли”. О том думали постоянно передовы русскы люде тых часов и призывали всіх на бой за “Русску землю”. Но потом, як Русска держава укріпилась и поширила свои границы дальше, то за оборону “Русской земли” перестали говорити, а начали говорити о правах народа. Борьба за народны права и свободу была поставлена на первый план.

А у нас в Галичині и на Закарпатской Руси в часах польского и мадьярского владычества латинизация стала головном угрозом для нашого народа. Чужы правительства путем латинизации русской церкви старались вынародовити русске население. Так тогды оборона свойой русской церкви, свого восточного обряда стала головным народным ділом. Но народы не жиют постоянно в одинаковых або подобных обставинах. Тоты обставины все міняются. Часом то возме больше літ, часом меньше, но приде момент, коли ситуация в житью народа єсть цілком инша, як была попередно, и триматися старого порядку нияк не можна. Через то и самы народны институции міняются и не можут грати в житью народа все тоту саму роль.

То сталося и с церквом у нашого народа. Она сама в середині цілком змінилась. Чужы правительства змінили свою политику взглядом нашой церкви: заміст тиснути и атаковати всю церковь, они взяли на свое содержание духовенство, дали державну платню епископам и священникам, и так достали их на свою сторону и отделили от народа. Епископы и священникы, получивши державне жалованье и пенсию от правительства, стали независимыми от народа и перекинулись легко на службу тому правительству, котре давало им содержание. Они все больше тратили характер духовников, служителей церкви, а ставали политикерами, служителями державы.

Як то легко провести державі, мы могли видіти и теперь в послідных часах на примірі униатского и римо-католицкого духовенства в Чехословакии. Здавалось, што униатскых и католицкых священников никто не може оторвати от Рима, што за римского папу они готовы умерати. Но дала им держава добру пенсию, добре материальна обеспечение, и они лишили папу. То само сталося с духовенством нашой русской церкви в старой Австрии и Венгрии. Но там то проводилось так поволи, што народ ани не замітил переміны. Коли духовенство отділилось от народа и перешло на службу чужым правительствам за державне жалование, то церковь стратила цілком свой прежний народный характер. Вмісто укріпляти народ, обороняти його интересы, церковь стала орудием, державной политикы против нашого народа. Маючи в своих руках духовенство, чужы правительства могли выуживати церковь для всякой свойой политикы.

Характер церкви змінился и тому ище, што скоро тилько держава дала платню священникам, то священниками ставали люде, котрым не росходилося о віру, о церковь, а тилько о тоты грошы, якы давала держава духовенству. Люде хотіли достатися на церковну службу, як и на всяку иншу державну службу, штобы обечспечити собі житья. Так на священников учились и люде, у котрых не было найменьшого религийного почутья, явны безбожникы. В Галичині было много такых приміров, што молодый хлопак, як ище был в гимназии, то величал себе атеистом, а по окончению гимназии ишол в духовну семинарию учитися на священника, бо тем не треба было грошей на утриманье, и легче было окончити семинарию як университет або политехнику.

Нашы люде на Лемковщині до конца первой світовой войны не замітили той зміни в свойой церкви. Для них своя церковь дальше оставалась головным народным ділом. С таком віром они приізжали и ту до Америкы. За то они с такым рвением кинулися до будовы церквей. Емигранты из Восточной Галичины розберались уж лучше в тых справах, они мали нагоду ище в старом краю познати, на што была обернена церковь при Австрии, и тому они не были такы ревны до будовы церквей и до утримуванья духовенства, а оставляли то лемкам. Но як где лемкы побудували церковь, то они приставали и зараз хотіли управляти.

Емигранты из царской России были ище холоднійшы до церкви, як нашы галицкы “восточнякы”. В России была православна церковь, но там церковь ище скорше подпала под полну контролю правительства и стала державном институциом, а не народном. Православне духовенство из России не было нич лучше в религийном отношении, як и униатске из старой Австро-Венгрии. Як одны, так и другы были державными службистами, а не служителями церкви. Но нашым лемкам здавалось, што у православных попов єсть хотя твердый русский дух, то тут в Америкі массово переходили в православие и будували православны церкви, як тилько замітили, што молоды униатскы попы хотят накинути им украинский сепаратизм.

Нашы люде в Америкі ждали много от тых своих церквей, котры будували и устроювали. Они вірили, што церковь сохранит их русску народность и даже тут в чужом краю поможе воспитати дітей в народном духі. Но то нияк не исполнилось и не могло исполнитись, бо церковь давно перестала служити народному ділу. Теперь то видят и признают даже найвірнійшы члены церкви.

С той поры, як из старой феодальной панщизняной системы в Европі начали вылуплятися отдільны национальности и народы, робота для культурного поднятия свого народа, для обеспечения його равноправия среди других народов стала головным народным ділом. Особенно высоко цінятся в каждом народі тоты первы будители и просвітители, котры дали початок розвитая його народного языка и литературы и пробудили в нем национальне сознание.

Слово “народ”, або “нация”, не значат всегда одно и то само, бо народы и нации не розвиваются ровномірно и в одинаковых условиях, и в данный историчный момент отдільны народы находятся в разных стадиях розвития. Инше опреділение самого понятия “народ” получится, коли береме под увагу, напримір, французский народ або литовский, польский або словацкий. Инший зміст вкладают в тото понятие при системі приватного капитализма и инше при социализмi. Свой национальный язык принимался за головный признак отдільной нации. Но суть народы, котры говорят тым самым языком, але и так мают себе за отдільны народы (напри. народы Латинской Америкы, американцы и англичане). Так само суть группы близких собі братских народов, котры ище не так давно вышли из одного гнізда (русскы, украинцы, белоруссы). Суть стары народы, котры давно вступили на путь самостоятельного розвития, и молоды народы, котры лем теперь начинают ставити первы крокы свого национального житья. В Совітском Союзі суть народности, котры до великой революции в России не мали ниякой свойой письменности, а теперь мают свою народну литературу, свою народну интеллигенцию, культуру. Наконец, суть великы державны народы, котры поширились на громадной территории, розрослись в многочисленны массы, и снова суть малы народы, котры мусят ютитися и розвиватися в тіни другого большого народа, як и тоты меньшы дерева в тіни великого розложистого дуба.

Из того видиме, што немож с одном мірком подходити ко всім народам. Уж оно так єсть в природі, што житье розвиватся и мінятся постоянно, то нияком мірком не можна всего охватити.

В старой Австро-Венгрии послі революцийных взрывов 1848 року и послі скасуванья панщины всі пригнетенны перше народы пробудились до национального житья и кинулись розвивати свою народну культуру. Всі домагались своих национальных прав. Каждый старался захватити як найбольше для себе, хотя бы и коштом своих сосідов. Так из того в старой Австро-Венгрии розгорілась страшна национальна борьба. Один народ подкопувался под другий, гамувал його культурне и економичне розвитие, доносил на него центральным властям в Відню. У нас в в Галичині, напримір, полякы всіми способами противились открытию украинского университета во Львові и робили перешкоды в основании средних и даже народных школ для русинов. Велика борьба велась за землю. В польскых газетах писалось постоянно, што ани одна пядь земли не должна перейти из польскых рук в русскы рукы. Власть была в польскых руках, так польскы уряды робили всьо можливе, штобы не пустити русинов в торговлю и до промыслу. Хоц сами полякы стояли слабо економично, то они больше думали о том, як гамувати економичне розвитие русского населения, чым о том, абы самим поднятися економично. Очевидно, обрахунок был такий, што ты сам можешь быти бідный и отсталый, но если другы народы коло тебе будут ище біднійшы и больше отсталы, то ты и так будешь наверху и можешь панувати над ними.

В той жестокой национальной борьбі, яка кипіла в Австро-Венгрии аж до первой світовой войны и до розвала той империи, один народ выдерал другому не только землю, торговлю и другы средства до житья, но и його язык, культуру. И горе было тому народу, котрый отстал от другых и не мал силы постояти за свои права. Для такого народа не оставалось иншого выхода, лем покидати свои родны стороны и глядати хліба на чужині.

В таком положении нашлись и нашы лемкы по обох сторонах Карпат. Их уклад житья остался ище тот старый, який был перед скасуваньем панщины. У них не было свойой школы, не было ни народной культурной ни господарской организации. Но найгорше то, што наш народ и перед лицом той явной небеспекы, яка грозила со всіх сторон його национальному существованию в условиях беспощадной национальной борьбы, не потрафил долгы рокы научитися думати народно, пробудити в собі народне почутье и стати до борьбы за свой родный край и свои народны интересы. Без того почутья у нашого народа не было и понятия народного діла. Было понятие церковного діла, и люде привыкли трудитися для свого церковного діла, были готовы на всякы жертвы в обороні свойой церкви, но за народне діло не знали и не дбали. Народне пробуждение у нас на Лемковщині начало показуватися аж за послідных десять літ перед первом світовом войном. И треба признати, што як уж началось, то розвивалось быстро. Наше народне діло на Лемковщині за остатних 5 літ перед войном, 1909—1914, зробило такий прогресс, што лемкы с економичном и культурном народном роботом стояли выше, як многы повіты в Восточной Галичині. Мы мали свои центральны кооперативны кассы, бурсы, а по селах разны торговы и господарскы коопертивы, читальни. У нас были уж не соткы, а тысячы передовых людей из селян и интеллигенции, котры ставали народне діло выше церковного и працували идейно, из глубокого переконанья для культурного и господарчого поднятия свого краю и народа.

В том самом часі на Лемковщині усилилась пропаганда за переход на православие. На Лемковщину был присланый из России о. Сандович, из Львова поширювали по Лемковщині массу литературы с призывом “вертатися на прадідну віру”, но тота робота не мала замітного успіха, бо увага большинства нашых передовых діятелей была звернена уж на народне діло. Для них церковна борьба выглядала на пусту борьбу, на даремну трату народной енергии и средств.

Но як мы сказали выше, такы отношения были на Лемковщині в послідны 5 літ перед первом світовом войном. Потом в войнi тота народна робота была знищена; всі нашы народны институции закрыты и переданы в чужы рукы, а передовы народны труженикы загнаны в тюрьмы и концентрацийны таборы на мукы и смерть. В одном Талергофі погибло поверх 1.000 найлучшых нашых народных тружеников.

Велике большинство нашой емиграции в Америкі належало до старшого поколіния. Они оставили родный край в тых часах, коли там за народне діло ище никто не говорил. Так нашы старшы емигранты ани не знали, што значит народне діло. Они розуміли лем церковне діло. Но мусиме признати, што то были щиры и вірны люде, котры стояли кріпко за своє діло. Треба удивлятися, што нашы емигранты, просты робочы, котры заробляли дуже мало и не мали меже собом богатого класса, потрафили выбудувати и удержати таке множество храмов и приходскых домов. На то пошли миллионы и десяткы миллионов долларов, а то всьо было получено от простых емигрантов, якы доставали найнизшу оплату за свой труд в американской индустрии.

Сегодня даже многы представители старшого поколіния нашой емиграции признают, што тут надармо была затоплена и затрачена безмірна сила народного труда. И то правда. Нашым емигрантам в Америкі нияк не было потребно такой массы приходов разных обрядов и юрисдикций, якы были тут набудуваны. То не служило даже ділу укріпления религийности в народі, а ослаблению єй. Если в такой малой місцевости, як, напримір, Юнкерс, Н. Й., єсть 4 церкви, побудуваны нашыми лемками, и 4 парафии, где выстарчило бы надост одной парафии для нашых людей, то религия на том не кріпне, а подрыватся, и тоты церкви не служат интересам нашого народа, лем служат для роз’єдинения и ослабления його.

Ище горше то выглядат в великих містах. Можна сміло сказати, што нашой емиграции для религийного житья не потребно была больше, як одной четвертины того числа церквей, яке она построила. Всіх церквей меже нашым народом єсть около 1.600, а выстарчило бы надост на всю Америку 400. Не было бы меже нами стилько недоученого, сварливого и фальшивого духовенства, котре совсім не дбає за религию ани за народне добро, лем за свое легке житье из религии.

Легко представити собі, як тяжко пострадало наше народне діло от такой культурной заосталости нашой старшой емиграции. Тут никого не можна винити, бо то така была несчастна доля нашого народа, што он не пробудился скорше до народного житья. Народ не може робити иначе, лем так, як розуміє. Як мы сказали выше, нашы люде в старом краю пробудилися до народного житья аж в послідных 5 роках перед первом світовом войном, аж тогды начинали лучше розуміти свое народне дiло. И тут видиме, што тоты нашы емигранты, котры захватили хоц трохи того народного духа в старом краю, т. є. котры приіхали в Америку перед самом войном 1914—1918 роков або послі той войны, мают инше отношение до народного діла, як старшы емигранты. На них была выбудувана головно наша перва народна организация Лемко-Союз. Народне діло для них важнийше, як церковне діло.

Цілком иначе представлялась бы наша народна справа, єсли бы старша эмиграция в Америкі вынесла из родного краю народного духа. Тоты миллионы долларов, якы она выдала на пусту церковну борьбу, были бы обернены на народны институции, на культурно-просвітительну роботу, на економичне поднятие родного краю. При старой Австро-Венгрии были ширшы можливости народной роботы в старом краю, як потом при польском панском режимі, так ище перед первом світовом войном можна было бы при помощи американской емиграции покрыти всю Лемковщину своими приватными фаховыми школами, читальнями, кооперативами, кредитными и другыми обществами. Нашы лемкы розуміли бы свою народну программу, и не поддались бы так легко на агитацию такых дурисвітов, як украинскы униатскы попы из школы митрополита Шептицкого и русскы білогвардейскы батюшкы, або потом несчастны украинскы фашисты-бандеровцы.

А тут в Америкі така робота, яку начал и веде Лемко-Союз, мала бы массову поддержку нашой емиграции, и могла бы проводитися на найширшу скалю. Мы видиме, яке громадне значение мают для нас свои народны домы в тых містах, где были построены, своя народна газета, свои театральны кружкы. Но при массовой поддержкі нашой емиграции от самого початку, коли ище люде были свіжы и молоды, того было бы ныні на сто раз больше. И наша молодежь была бы при нас, бо при своих народных институциях она была бы воспитана в народном духі.

Мы знаме, што упущенной раз нагоды не можна навернути. Но мы пишеме о том, што бы указати нашым краянам из старой и новой емиграции на причины нынішного незавидного положения нашого народа як в старом краю, так и тут в Америкі. Гдекотры из старых емигрантов порозуміли то, и хоц теперь на стары рокы стараются двигати своє народне діло и в том находят найбольшу радость свого житья.

В каждой фамелии стараются дата добру школу дітям, бо наука не пропадат даром, лем все выйде им на пользу. Так и честна робота для просвіщения народа не пропадат даром. Просвiщенному лекше боротися за свои права. Житье приносит все новы зміны, часом и такы, якых трудно было сподіватися. Не лем там в родном краю, но и тут в Америкі можут придти ище такы зміны, при якых наш народ буде вспоминати с благодарностьом тоту народну роботу, яку мы ныні выполниме.




[BACK]