В Дукельском Перевалі — Теодор Адамчак

Хочу подати в короткости историю о том, як дозрівала и гартувалась в прогрессивном руху молодежь в наших горах коло Дукельского перевалу.

Я зачал ходити до школы в 1920 року в селі Тыляві. Учителем был ище старый Копчак. Родом он был з Яблониці — селянина сын. То были часы, коли в России не отгреміла ище революция, то наш учитель говорил нам в школі:

— Прошу вас, діточкы, принесте по яйцу на поміч такым самым діточкам, яки вы, бо там они голодны и холодны, и тато в им побило в той великой войні.

Так мы, кто мог, приносили. Но и у нас по первой войні ціле село было спалене, то и нам самим треба было глядати помочы. Он тоты яйца зберал, а як он им там помогал, то я не знам.

Он уж был дост старый человік и мог уж выйти на пенсию, но продолжал учити. Не раз говорил нам в школі:

— Діти, не робте біду и пороху в классі, бо мя дусит, а я хочу вас учити, докля жию, того, што сам знаю.... Як другий приде, то он того вас не буде учити.

И так я за него школу скончил. Он учил нас русску историю, а другы лем польску учили. Он праві тогды вышол из Талергофу. Уж,в тоты часы он знал, за што народы в России кровь свою проливали, але йому не вільно было говорити о том.

В перву світову войну дуже нашых людей попало до России — одны як біженцы, а другы як воєнноплінны. Из нашого села Тылявы половина была в России. Так и моя мама с нами, малыми дітьми, пошла в Россию и была коло города Житомира. Русскы власти дали нас до німецкых хат, бо німецкых колонистов выселили от фронту вглубь краю. В той місцевости, где мы мешкали, была добра дорога, то дуже том дорогом русскы войска гнали австрийскых плінных. Нашы мамы и другы біженцы ишли все смотріти на плінных, ци дакого не познают из своих. Одного дня моя мама там стояла, а мого тата том дорогом гнали до пліну. Он познал нашых людей з Тылявы и Мшанной в нашых убранях лемковскых, то втюк от транспорту и пришол к нам. Там зме газдували, докля ся война не скончила.

Моя мама там померла в молодом ище віку, на 30-м року житья. И так отец без мамы нас припровадил до нашого села Тылявы. Памятам, же берз велика коприва была на нашых хижисках, бо не зостало в селі лем дві хаты, а решта всьо было спалено. Тымчасово люди буды собі побудували, жебы на них не льяло, и як кто мог, так газдовку зачинал. Моя друга мама то была мамина сестра, с котром ся отец оженил. Достала мале теля от свойой родины с третього села, где не была выпалено, и так тоту теличку годували, што потом от ней мы мали всю худобу.

О пару літ люди назад хаты побудували, але и долгу наробили, то нашых отцов тоты долгы выгнали до світа, жебы заробити и долгы отдати. Одны емигрували до Канады, другы до Аргентины и по иншых краинах. Мусіли лишати молоды жены и дробны діти. Котры были счастливы, то дагде роботу нашли, што заробили и повернули к своим дітям, але дуже до днесь не виділи своих дітей, бо або не жиют, або што иншого ся с ними стало, што их житья молоде было зопсуте. А их діти в 2-гу світову войну одны были побиты, а другы розлетілися по світу.

Дуже такых хлопов, што были в пліну в России, поверталися по войні додому и декотры начали выступати против буржуазии, то их называли “большевиками”. Мой нонашко так само ся повернул с пліну, то россказувал, як с ними было в часі революции. Його имя было Алексей Былиця. Повідал, же там в лагері чули стрілянье с канонов, як большевикы наступали на білу гвардию. Там были два таборы австрийскых воєнноплінных. Як тото стрілянье приходило близко, то стража нагнала плінных до бараков и дала им кыбли, жебы никто из бараков не выходил. Под кажде окно поставили поста. То было в ночи. Коло годины 1 по полночы чуют стрілянье коло бараков, а постов под окнами не видно. За пару минут кричат под окнами большевикы:

— Ребята, не бойтесь, то мы пришли вас освободити!

Плінны отворили двери, красноармейцы говорят им, што білогвардейцы плановали выбити всіх плінных, штобы они не пристали к большевикам. И повідают, што в том другом таборі всі австрийскы плінны были вымордованы. На другий день взяли плінных из первого табору до того другого, казали им нагріти теплой воды и каждого убитого обмыти от крови, бо были примерзнены до земли, и честно их похоронили. Як то виділи нашы плінны, то каждый заплакал, а большевикы им говорят, же “не надо плакать, а только надо сволочь уничтожить”. И нонашко повідал, же потом дуже австрийскых плінных вступили в ряды большевиков отомстити за своих товаришов.

Так пару нашых сознательных хлопов вернулося из России, а другы потом вернулися из Канады и другых краин и зачали нам молодым оповідати, яка несправедливость єсть на світі и угнетенье робочого классу. Не раз в неділю, заміст идти до церкви, мы посідали на травник и читали робочу литературу. И “Лемка” мы в тот час читали, але ся зо вшиткым треба было крыти, бо за газету “Лемко” можна было легко достатися в тюрьму.

В нашых селах в тот час переходили на православие, то дуже попов бородатых, білогвардейцев пришло в наши села. Так и в нашом селі был один такий поп, то он барз кричал на проповідях против большевиков, бо он от них втюк. До него польскы постерунковы часто заходили, и як робил крестины свому хлопцу, то коменданта полиции за крестного отца просил. Мы знали, што он был полицейским агентом и доносчиком. Одного разу мы читали и говорили, и он пришол к нам и кричит: “А вы безбожникы до церкви не ходите, тилько большевицку неправду читате!” И зачал нас прозывати и выдрижнятися нам. А нашы хлопцы зачали му тыж класти: “Ты, паршива сволочь, втюк єс от свого робочого народа, а теперь на него паскудишь!”. Он и біліл и червеніл, як мы го начали сповідати. Але до тыждня достал запалінье и помер.

Потом пришол другий, молодый поп. Тот ше был з России, лем в Польші был высвяченый. Його нич не обходило, кто до церкви ходит, а кто ніт, лем казал нам читальню заложити и спровадил книжкы Л. Толстого. Он достал перше радио до села и ходил с нами до читальни, то и мы даколи ишли до церкви. В тот час мы барз были интересны, кто выграт в Испании, то и он с нами слухал радиопередачы. И сказал, же як хочеме чути программу из Совітского Союза, то, найліпше достати, як Варшава перестане грати коло 12 годины.

Так то был поп добрый про народ, але не был добрый про польскых панов, и пришол до него тот самый комендант полиции, жебы он с нами до читальни не ходил, бо го пошлют до “поправного дому”, а то значило до Березы Картуской. Але он выдержал с народом до конца и потом с народом переселился до Совітского Союза.

Так меже нами выростали дуже добре загартованны и сознательны в робочом духі молоды люде. Одным из них был Григорий Водзик из сусіднього села Мшанны. Он был дуже енергичный и красивый на вид мужчина, все усміхненый, а як говорил, то дуже выразно, живо и приємно, што кто його выкладу почул, то всьо йому признал. Родиче його поумирали так, што он их не памятал. Коли дорос до 20 літ, то покликали його до польского войска. Он не мог стерпіти несправедливости в той панской армии то дезертировал от войска и пошол на Мадьярщину. Там достал роботу и там набрал робочой сознательности. Прожил там пару літ, а потом мадьярскы власти потребовали от него документов. Сказали йому, што. мусит вернутися в Польшу и принести паспорт. Он не мог того зробити, бо в Польші чекала його кара за дезертирство из армии. Одного разу пришла па него мадьярска полиция, штобы отпровадити його “шупасом” до Польшы. Он знал, што го чекат, як го отдадут до польскых рук, то скочил с потягу и втюк, а потом потайно пришол назад до свого села. Тут начал поучати людей робочой правды, но то скоро донеслося до польскых властей и полиция за ним остро слідила. Одного разу поймал го польский жандарм и хотіл арештувати, но Водзик не хотіл ся дати, то так ся с ним бил, аж полицман впал, а он в тот час втюк и мусіл крытися, бо барз го глядали.

Так го глядали близко штыри рокы, но не могли схватити. Часом його самого жандармы и тайны агенты звідувалися, ци не зна, где скрыватся Водзик, бо он все иначе ся переберал, а фотографии с него не мали. Потом и до газет дали, же кто го выдаст, то достане 100 долларов нагороды. Они ся го барз бояли, бо мы им говорили, же живым його не поймают, же он має бомбу коло себе. А он бомбы не мал, только мал добрый карабин с лорнетком и револьвер.

Але уж му докучило так крытися. А до того ище боялся, што часом можут його несподівано схватити с оружием, то было бы ище горше для него. Он мал дівку партийну в Яслі и с ньом ся намовил, жебы она го выдала, але жебы єй передали 100 долларов той нагороды, и за тоты грошы жебы наняла адвокатов для його обороны перед судом.

Як она вказала тайным от полиции на Водзика, то го зараз до мура приперли, жебы не мал часу ручну гранату експлодувати. Але он на тот час не мал ани бідного ножа коло себе. Так потом кликали до Ясла всі постерункы, абы го виділи, и як бы знова втюк, жебы знали, як выглядат. И кликали збьоровых вуйтов и другых людей и звідувалися их, ци Водзик намавлял их до коммунизма. Они гварили, же ніт, бо ся бояли його учеников и симпатиков. Водзик мал свои гнізда в каждом селі, што го крыли и давали му істи.

Але и так засудили го на пять літ криминалу. Як то отсідил и вернулся, то нам казал, жебы мы робочу идею роспространяли, а он уж не може, бо барз за ним слідили. Але говорил нам, што як приде час, то он тыж участие возме в той роботі. И так ся стало. В другу сьвітову войну, як німцы в нашы стороны пришли, то он зараз вступил до партизанов и был им за командира. Там в нашых горах он был и забитый в партизанской борьбі с німцами. Он был правдивым геройом и отдал свою жизнь за рабочий класс, а його жена с дітьми по войні выіхала до Совітского Союза и там достає державну запомогу на фамелию.

Як он был забитый, то партизаны выбрали другого командира, а именно Грица Явиляка зо села Зиндрановы. Он добре ся пометил на здрадниках, котры тримали с гитлеровцами.

Тут я хочу подати коротку историю того Грица Явиляка. На 20-м року свого житья он выіхал до Аргентины глядати заробку. Всі мы знаме, як там емигранты бідували, то и он то пережил и набрал робочой сознательности. Як повернулся из Аргентины, то барз колол в очы польску полицию, ктотра обороняла панску буржуазну систему. На каждого Первого Мая дуже передовых замыкали в тюрьму и його с нима. Потом хотіли конечно помститися над ним и сами подложили революцийну литературу под його стріху, а на него указали, же то он там сховал. И за то забрали його до Березы Картузской. Он там посиділ лем 6 місяцев, але барз знищенный на здоровью пришол назад до родного села. Мы звідувалися його, як там было, то нам говорил так: “Я вас маю за добрых товаришов, але вам нич не скажу, як там было, бо мі заборонено. Як бы-м дакому сказал, и потом то дошло до полиции, то мя назад заберут, а мал бы-м туда назад идти, то воліл бы-м смерть собі зробити”.

Гриц Явиляк перетримал счастливо, Партизанску войну аж до прихода Совітской Армии в нашы горы. Я чул от краянов, же теперь он находится с женом и дітьми в Совітском Союзі.

Як я был в старом краю, то человік не мог нигде роботу достати. Але близко нас была чехословацка граница, то мы молоды занималися пограничном торговльом: переносили за границу товар, котрый там был дорожший, як в Польші, а другий приносили до Польшы, котрый у нас был дорожший. И так даякого цента можна было заробити. Але то было дуже небеспечне занятие, бо человік мог быти застріленный на границі, каліком зробленый и дуже криминалу достати; а як мал господарку, то цілу можна было стратити. Длятого найбольше нас самотных ходило за границу.

Одного разу нас штырьох молодых пошло за границу. Принесли сме товар другым такым, як и мы; они нам заплатили за него и говорят нам так:

— Вы там в Польші не мате можности видіти робочий митинг, то подьте с нами на робочий парад и митинг, потом переночуєте у нас и на другий день будете на ярмаку, то сой дашто купите.

Мы так зробили. Пошли сме с нима до Свидника. То было што видіти и чути. На вшелякых мовах бесідникы говорили с платформы, и дуже было робочих прапоров. Народа было до 15 тысяч, а полиции нигде не видно было, вся была скрыта в середині. По митингу нас представили, же мы пришли с Польшы на митинг и же хочеме переночувати на завтра на ярмак, то нас зараз забрали каждого до иншой хижы и дали нам істи, а вечером нас всіх штырьох вывели на місто и там сме говорили. Ночувати нас забрали каждого отдільно, а на другий день на ярмак зас сме ся посходили.

Зачали сме купувати цизорикы, жебы на них заробити в Польші, и уж сме мали идти домів, але ище нам осталося трохи польскых грошей, то сме зашли до склепу и купили што-то за польскы грошы. Як сме вышли 30 склепу, то каждый ишол осібно. Я ишол с одным тамтейшым товаришом, по имени Морковця. Он был в России на курсі, што партия выслала, то он мі повідат, же нам тут небеспечно теперь быти, бо якыси злодіе из Польшы обокрали одного жида, а их было тыж штырьох, то полиция за нима глядат. Як он то сказал, то мы зараз так ся намовили, же як бы часом нас полиция затримала и с нас осібно протокол стягала, то жебы сме єднако повідали, же я с ним говорил о конях, ци бы тут туньше не мож было купити. И так идеме дальше, а там стоят полицианты. Уж сме их минули, а один обернулся и скричал на нас: “Почекайте!” Пришли к нам. Морковцю они знали, то ним не интересовалися. Потом выяснилося, што як сме о статны ножы купували, то жиды зараз дали знати полиции, же штырьох поляков тут у них сой цизорикы купували. Так тоты полицианты звідуются Морковця, што я заодин. Он говорит, же я с Порубкы. Потом мене зачали ревидувати и нашли коло мене тоты ножы, так зараз взяли на постерунок и дали коло мене детектива. Он набил револьвер коло мене, жебы-м виділ, и повідат: “Як будешь втікати, то тя забью”. Так ходил зо мнов по улицах, же може ко мні решта придут, то всіх поймают. Звідувался мене, ци их дагде не виджу. Один летіл дати мі знати, жебы-м втікал, то го тыж схватили. Приводят нас обох назад на постерунок, а Ваньо Былиця уж там сидит. И зараз звідуются нас, где тоты річы, што сме покрали. Мы говориме, же мы нич не крали. И звідуются, якы имена мают тамты два, што были с нами. Мы повіли правду, жебы нас, не прилучали до крадежы.

Так нас заперли до арешту. На рано перше Ваня взяли, бо пришли жиды познавати. Жиды повідали, же то он был, же такого росту и таке чорне убранье, то го били, жебы ся признал. Потом привели мене. Жиды повідают, же такого великого не было. Так то помогло и Ваньови, бо го веце не били. Але сме мусіли три дни там сидіти; а они до польской полиции телефонували, якы мы єсть, ци не злодіе. Польский постерунок дал знати, же мы не злодіе, лем политичны. Так нас зараз выпустили и вели нас на границу к полякам. Але мы их просили, жебы нас полякам не выдавали, бо маме ножы, што сме на чехословацкой стороні купили, то нас заарештуют и нам то заберут. Так они нас пустили при границі, же нас не передавали в рукы польской полиции.

Мы пришли домів, бо мы знали, як через границу перейти. В ночи пришли польскы финансы и постерунковы, обступили хижы и нас поарештували и привели до Барвінка на постерунок, там нас мучили, били, жебы сме ся признали, што мы были на коммунистичном митингу. Там на постерунку нас тримали три дни, а потом нас забрали до арешту. Як нас везли через наше село, то мы были покуты и штырьох полициянтов с нами іхало, бо ся бояли, же нас нашы хлопы им отберут.

Як сме пришли до Дукли, то зараз нас фотографували на всі стороны, а потом всадили до арешту. Там мы сиділи два мітяцы до осудку, але же нам не доказали, што мы брали участие в митингу, то нас пустили. Там мы узнали, же як бы то было нам доказано, то каждый достал бы три рокы арешту.

Вот така была в старой Польщі справедливость и таке судовництво. Як хлоп забил хлопа, то первый раз мало што достал або и нич, але як єс сказал правду, то зараз под ключом тя тримали. В Польші арешты были переполнены перевежно политичными заключенными. Роботный народ лем чекал, жебы пришол кто освободити их от того рабства.

А теперь так само и тут єсть в Америкі, же за правду добрых людей судят и замыкают. Мы приходили до Америкы, бо ту была найліпша демократия и свобода для роботного народа, но уж єй тоты зопсули, што ся боят народной справедливости.

Давно тут так само американский народ мал домову войну и революцию и был задоволеный, же єй выграл, а теперь нашы американскы капиталисты не любят китайский народ, же он в своей крайні выграл свою революцию и сам господарит, а поддержуют китайских дармоідов, котры перше страшно роботаный народ в Китаю вызыскували. Але то нич им не поможе, бо світ мінятся и народы приходят до своих прав. Кажда система, котра не даст справедливости народным массам, мусит пропасти. И война теперь не спасе стару систему житья, бо народны массы уж барз ненавидят войны, и тут нияка пропаганда не поможе.

Хочу ище сказати пару слов о тых товарищах, што были зо мнов на том митингу в Свиднику и сиділи в арешті в Дуклі. То были Ваньо Былиця, сын Лешка, Теодор Былиця и Ваньо Швагла. По войні всі выіхали до Совітского Союза; но Ваньо Былиця уже не жиє. Он был забитый, як переходил границу на Сані. Из другых наших товаришов, котры стояли активно за робоче діло, гдекоторы погибли в Германии. Так брат Теодора Былицы, Василь Былиця, дуже активный в робочом руху, был спаленый в німецкых пецах. И больше из них пропали бы такым способом, як бы не крилися в часі войны и с партизанами не тримали. Кто сиділ дома, того найскорше німцы захватили и замучили. Но кто боролся, с оружием в руках, то скорше спас жизнь.


Теодор Адамчак,
С. Баунд Брук, Н. Дж.


[BACK]