Под Бескидом — Василь Лукач

Под нашыма зеленыма Бескидами ище сто роков тому назад было инше житья, як в новшых часах, котры мы памятаме. Нашы прадіды выпасали рогатый скот, але найбольше занималися овцеводством. Мали великы отары овец и коз, доили их и робили кляганый сыр. И с того сыра мали добре здравья. А до того пили студену воду, котра текла зо скал, чиста як слеза.

Но головно, што я хочу тут спомнути, то суть их стары коллективы, бо нашы прадіды любили вспольно працувати и жити.

Кто скилько овец мал в селі, то всі зганяли до одного кошара и так собі гноили нашы Карпаты. Сыр, полученный от овец, розділяли однаково меже тых, котры мали овцы в кошарах.

В Вышньой Яблонкі, округ Снина, на Пряшевщині жил мой дідо, котрый доживал до 100 роков в тых часах, як я был малым хлопцем. Он был голова такой овцеводчой коллективы. Он дозерал овцы, доил и клягал сыр. Вшиткы діти в нашом селі любили слухати мого діда и я с ними. Мы помагали дідови, чым лем могли; а он нам оповідал, як то давно жили люде. Не было стилько самолюбцев, и всі любили робити довъєдна. Не было голоду, бо всі жили разом, як ныні говорят, в коллективі, и каждый робил для всіх, не лем для себе. Мали млин, где мололи собі на хліб; мали свои ступы, где робили постав зос вовны, котрой было вельо, а так шили убранья. Жилось весело и здорово.

Як сніг начал топитися и пришла ярь в нашы Карпаты, то всі газды зганяли свои овцы до кошара. Каждый выдоил овцы и передал молоко бачови на міру. Бача перемірял и сказал, скилько сыра каждый газда достане за ціле літо. Бача мал міру подобну до литры. Коли газда мал “купу”, то значило — одну литру молока.

За ціле літо каждый газда достал 5 або 6 метров сыра. Газды брали сыр ціле літо по кус, коли лем им хотілось. Бача брал на свою отвічательность выдати каждому сыр, правильно вырахувати и поважити. Як же он мог то зробити, коли не знал читати ани писати? Бача вырізовал на пруті ножиком, а потом росколол на половину. Одну половину дал газдови, а другу зохабил собі. Коли потом тот газда пришол по сыр, то бача зложил тоты вырізкы довъєдна и так знал, скилько он должен достати сыра.

Тот сыр газды мали на цілый рок, бо так был зробленый, што не зопсулся.

Бача мал коло себе югасов, котры помагали доити и пасти скот. На каждого в селі вышло быти на салаши от неділи до другой неділи. Каждый день кошара переставлялась с одного місця на друге. То означало, што каждого дня один коблик земли был загноєный, а через літо великий обшар земли был загноєный. На другий рок газдове сіяли там ярову, пшеницу, и чудесна пшеница росла в нашых Карпатах на тых погноєнных землях, як бы то было коло Тиссы, на Угорщині.

Наш дідо, бача, оповідал нам югасам за тоты коллективы и чудувался, што чым дальше, тым люде наставают большыми самолюбцами. Мы просилися його, чому то так сталося. Дідо повідал, што была любовь меже народом и была коллектива, покля не зачали нашы люде идти до той Америкы. Як вернулся из Америкы, то зачал каждый по свойому и на свою руку робити, стался самолюбцем. Зачали люде правотитися и отділятися один от друого — сын от отца, брат от брата, и так запановала ненависть. Розділялись на хаті, на полю и тоже на скоті, який был на салаши.

— Каждый, кто выйде из Америкы, — говорил дідо, — не хоче уже давати овцы на салаш, бо лем сам собі хоче особисто.

Тоты газдове, котры вернулися з Америкы и отступили от коллективы, не мали где тримати скотину, то тримали с худобом або и там, где сами спали. Дідо продолжал бесіду так:

— Маю трьох сынов в Америкі и я бы любил, штобы вернулися назад, я бы любил видіти их, но але боюся, бо як бы вышли назад, то напевно была бы нова біда. Они там роблят каждый на иншого пана и сталися самолюбцами, привыкли ділитися, то и тут каждый хотіл бы сам собі окремо и была бы біда для мене. Теперь тоты американекы газды лем правотятся, а никто не має хосна, лем адвокаты и нотариушы, котры заберают грошы, маєток и тот скот.

Я сказал дідови, што я виділ, як бараны моцно ся били, як один до другого головом бил, аж покля не покырвавилися.

— Знаєшь, сынку, чого бараны бьются? — начал знова дідо. — Бараны, як ты сам знаєшь, не пасеме с овцами у салаши, лем окремо. И каждый газда пасе барана окремо. Так тот баран не знає жити въєдно с другым бараном, и як зыйдутся, то зачнут битися до смерти.

Мі то не было розумно, як то бараны могли статися самолюбцами, хоц не были в Америкі. Но дідо говорил, што мы сами поробили их самолюбцами, бо пасеме их окремо, то они не навчены пастися и ходити с другым скотом и с другыми баранами.

Раз дідо говорил мі так:

Сынку, так думаю, што я не дожию и не дочекамся того, абы люде робили довъєдна, як колись было у нас, або як теперь зачинатся в России. Я чую и говорю с тыма молодыма вояками, котры были в пліну в России, а теперь приходят и говорят, як там заводят сполечну працу. Но ты, як будешь жити, то дочекаться, што прийде с востока от нашого брата любовь, сполечна робота и веселость. Нашы братья знают за нас, знают, як мы терпіли под мадьярами и теперь тоже под пансков Чехословакиов. Шкода, што я уж старый и не дочекамся того часу.

Так и сталося, што дідо не дочекал той поры, бо умер в 1925 року в Вышньой Яблонкі, на свойой родной землі, в нашых милых Карпатах.

Житья продолжалось по нашом діду чым дальше, тым горше. Приходило селянам тяжко жити и заробити на кусок хліба. Як вспомну собі, то аж сердце плаче, же яке бідне житья мы мали, який был голод по нашых селах в Карпатах, а панове нотариушы, попы, адвокаты и другы кровопийцы издівалися над нами, обмановали нас на каждом кроку, дурили и мучили.

Газдове робили окремо каждый собі. Не обходило го нич, як другий бідує, бо сам бідовал и сам за себе дбал. Ходил служити панам, ишол на роботу на ровнину, где косил за зерно, бо сам хліба не мал. Не мал настилько зерна, штобы дати до млина, то сам молол на ручном млинку дома. Газда лем тогды дозволил собі молоти в млині, як пришло свято, або сын женился или дівка отдавалась.

А як человік захворіл, то не кликали доктора, бо грошей требало бы, лем раптовно закликали попа, абы высповідал и послал на другий світ, бо похорон был туньший от лікарства.

Села были без дорогы, и хотя близко село от села, але тяжко было достатися с возом с одного місця на друге. Панске правительство не старалось робити дорогы по селах, штобы была выгода про газдов. Як пришла зима, и роботы не было в полю, то матери крутили руками млиньком, абы як-нибудь накормити діточок. А газдове в тот час в стодолах, в пелевнях молотили ціпами маленькы снопикы жита, ярцу, овса. Як уж вымолотили, то газдове зачинали вырабляти деревяны плугы и другы приряды до оранья. А жены пряли ріденьку конопленьку на куделях. Невіста або дівка ткала на кроснах полотно на сорочкы, на ногавицы. Вечерами не каждый світил лампом, бо поодны газдове не мали и той корункы купити нафты, то світили шкипами, и так жены пряли и ткали. А дым помалы поднимался до повалы, где в колыскі колысалася дітина. Знова коло постели лежало мало теля або скот. И то было богатство нашых газдов, их приватный маєток.

Через таку бідноту не одна фамелия послала отца и сына або дівку до світа в чужину, штобы помагали жити. Был великий плач по наших Карпатах, як фамелия отпроваджала своих в чужий світ за фалатком хліба. Што лем поженилися молодята, а тут муж зохабляє жену и родину и іде до Америкы, до Канады. В Америкі и Канаді треба было тяжко робити, штобы вернути долг нотариушу и адвокату и платити проценты, бо пропадут борозды.

А тымчасово в краю фамелия помалы росне. Нянько в Америкі або Канаді, то треба мамі старатися, як отдати дівку. Хоц красота дівка, но не могла отдатися, бо бідна, а поробкы хотіли даяке богатство зо женом. А як трафилося, то бідна дівка, хоц не любила паробка богатого, але мусіла отдаватися, бо мати кричала, што красов перогы не помастишь, а паробок має кус земли и скот, то будешь добри жити.

Но сегодця на нашой Пряшецщині то пропало. Теперь там инша школа, иншы порядкы. Стары традиции помалы умирают. Діти и молодежь в школах, и паробок не позерат за дівком, котра богата и віно має. Настала нова жизнь в нашом родном краю, и помалы наставают новы люде, и самолюбцы вымерают. Росне молодежь, котра позерат в будучность и будує нове житья для всіх.

То так, як мой дідо казал, што с востока приде мир и любовь для всіх людей.

Як бы мой дідо жил теперь в Вышньой Яблонкі, то його сердце плакало бы от радости. Як бы он попозерал по Бескиді, по нашых горах и виділ новы коллективы первого, другого и третього типу, то весело было бы у него на душі, бо виділ бы народ, старых и молодых, котры співаючи роблят сполечно, не сам про себе, а всі разом для всіх.

То теперь не треба правотитися и битися, што то єсть моє, бо пришло до того, што оно єсть для всіх. Настає любовь и мир меже газдами, и один уважат другого. Помалы народ иде к социализму.

Правда, ище суть газдове на Пряшевщині, котры, як тоты бараны, не научилися жити одны с другым. Але помалы и они научатся, што иде нове житья, связанне с передовом науком и техником. Загучат тракторы и розорют тоты межы и борозды, котры розділяли наш народ не лем на полю, но и в сердцах. Теперь меджы и борозды не будут розбивати брата от брата, але ціле поле буде єдно так, як и сам народ, котрый споминат любовно и дякує нашому великому русскому брату за освобождение от ненависти, біды и капитализма.


Василь Лукач,
Торонто, Онт.



[BACK]