Як То Было на Спишу 50 Літ Назад — Петро Гузлей

В 1903 року, 13 новембра, я пришол до Америкы. Так теперь в 1953 року мине 50 літ мого пребыванья в США. Но я тут хочу Описати то, што я запамятал собі за молоду в мойом родном селі Якубяны, на Спишу, где я жил перед выіздом в Америку.

Мні было не цілых 19 роков, коли я оставил родне село. Я отдітинства запамятал собі несчастну темноту меже нашым народом в старом краю, и о том хочу написати. Не єсть моим намірением выставляти на сміх моє родне село и моих односельчан, як они жили в темноті и вірили темноті. Они тому не были виноваты. Виновате было правительство старой Австро-Венгрии, а также свои священникы и учители, в котрых народ мал велике довірие. Священникы и учители были учены, то они могли знати за прогресс другых народов в світі, а наш простый народ знал лем то, што виділ и чул в свойом родном селі и в свойой околиці.

Село Якубяны лежит як бы в колысці между верхами — в долині между Старом Любовньом и Левочом, в Карпатскых горах недалеко Татрох.

За мойой памяти много раз приходила на село буря со страшным градом, и то завше в літі. Тогды вода валила с верхов на долину, ишла раз направо, раз наліво, не повиновалась Божому закону, як читаме в Библии, же коли сотворил Бог світ, то воді приказал идти своими ярками. В долині вода оберталася на восток, где была богата плодородна земля, на которой газдове пестовали капусту. Вода подмывала землю, и капуста разом с земльом падала до воды.

То было несчастье для газдов. И люде пробовали боронитися от того несчастья, як знали. Жены єдны ся молили, другы плакали, третьи палили свячене зіля, а четверты выносили кочергы и лопаты на двор, штобы веце дожджу не падало. Были и такы, што брали фляшку со свяченом водом, ишли за воду через мост и кропили свяченом водом капусту и землю, штобы вода не подмывала землю с капустом.

Не помагала свячена вода, не помагало свячене зілья, ни кочергы, ни лопаты, бо нераз дождж лял и два тыждни.

А то непотребно было робити такы церемонии, але треба было вырыти глубокий канал, с одной и другой стороны канала набити палі, засадити вербы, лозину и зробити насып, то про воду был бы найлучший закон, и она пошла бы своим ярком. Но не было человіка, котрый бы научил народ такой простой мудрости.




С гор от востока ишол поток, котрый розділял вышню и нижню землю, т. зв. Капусницы. На юг от Попраду священник мал превосходну землю, котру с одной и другой стороны прикрашали широкы меджы. Священник так само дал садити капусту — той капусты и 20 газдов мали бы довольно. За мойой памяти вода якоси не мала смілости пойти подмывати тоту землю священника.

На спомянутых двох межах росла богата трава. Но никто ся не оповажил пойти травы скубнути.

Один газда мал два кони. Он был молодый, он был смілый, бо он выслужил при войску Франц-Йосифу, то он пошол пару разы с коньми в ночи на тоты меджы. Але кони охабили за собом знакы. И трава была выпасена. Священник ся дознал, але не сказал никому нич. Раз в ночи взял под паху церковны ризы, прешол через мост, бо то недалеко было от моста, натяг на себе ризы и крачат помеж капусту к смілому вояку Франц-Йосифа и ку коням. Вояк, як виділ, же духовник иде к нему, бо хоц то было в ночи, але місячок світил, то от великого страху не годен был на коня вылізти, лем жене кони по капустах до дому. Влетіл до хижы в ночи, ледво живый. Жена спала, но вскочила на ногы и хоче ся дознати от мужа, што ся с ним стало. Он говорит жені, што был на меджах о. духовного с коньми, то виділ небощика о. духовного, як он ишол просто до него помеж капусту и в ризах был облеченый так, як його поховали.

— Я добри його виділ, бо місячок ясно світил, — сказал муж.

На другий день уж без мала ціле село знало, што вояк виділ покойного о. духовного. Одны люде казали, што тот духовник покутує за свою жену, котру програл в карты, як еще был молодый. Он дуже любил грати в карты, и одного разу, як програл всі грошы, то поставил карту на свою жену — и програл. Як тот пан, котрый жену духовника выграл, пришол за ньом, то жена ся дознала, якого невірного мужа має, и от великого жалю сердце єй пукло, и померла. За то люде говорили, што духовник покутує, нема покою ани на другом світі.

Пару мудрійшых хлопов в селі повідали, што то не был померший духовник, але живый, котрый по смерти старого духовника за нял парафию.

Тот живый духовник никому не повіл, ани ся не похвалил, што вояка настрашил. Он был образованный человік, то знал, што як бы повіл дакому, або дал до суду того молодого газду, што пас кони по меджах при його капусті, то бы тельо не помогло, як тото, што го настрашил мертвым духовником. От того часу никто ся не отважил пойти травы скубнути ани в білый день, бо покойный духовник и по смерти ходит.

То добри образованному жити при темных людях.




Ту напишу за Шарканя. Коли приходили страшны хмары от Польшы або от Татрох, то люде говорили, што в них Шаркань летит. Там єсть одна скалиста гора над Новом Любовньом в западной стороні. От мого села то буде якых 20 минут ходу пішком. Тота гора называтся Борсучины, бо там тримаются борсукы. Мало кто там заходит, бо то великы настосованы скалы. Но там Шаркань сиділ.

И люде повідали собі, як и где кто Шарканя виділ. Найвеце такы бесіды были в зимі, як бабы прядут лен, а хлопи коло пеца файкы курят. Они давали один другому вопросы, скади ся бере Шаркань. То повідали, же то из гада (змія). Такий змій, котрый не зачул голоса дзвона, як выросне, то достане крыла и он стане шарканьом. А руководит шарканьом чорнокнижник. За чорнокнижника повідали, што он єсть из духовной особы. Котрый духовник ся преучил, то он не иде на парафию, але иде до ліса и там жиє як пустельник. Такий чорнокнижник має кантар и сидит над тым берлогом, где єсть Шаркань, и коли Шаркань покаже голову, то чорнокнижник зашмарит тот кантар на Шарканя, сідат на него и летит во хмары. И где Шаркань летит, то там ламле лісы.

Мы тут в Америкі зовеме тоту бурю “торнадо”, а там в старом краю в тых часах говорили, што то Шаркань робит. И стары бабы при куделъох оповідали, што виділи Шарканя в хмарах. А мы, діти, свято в то вірили.

В селі были люде, котры походили по світу. Один хвалился, што його отец в Кошутовой войні был. Другого отец с итальяном и прусаком воювал. Но всі в таке вірили. А о. духовный ани учитель не повіли народу, што то значит Шаркань, же то вітер-торнадо жене тоты хмары.




Треба сказати и за босоркы, бо в нашом селі так само в то вірили.

Но як люде познают босорку? Та котра жена має ноты попухнены и овиты ряндами, то она босорка.

Ци то не смішна, глупа темнота?

Як в мойом селі, так и по другых селах женщины робили о много больше, як хлопи. Жена мала по, 5—6 и больше дітей, но в літі ишла в поле робити вшитку роботу. Одна дітина на руках, друга на зайд сиділа, а в той зайді жена ище несла істи на цалый день, третья дітина, триматся кабата матери, а четверта в утробі. Жена была пересилена роботом и по родом дітей, то не даром єй ногы попухли.

Но люде розберали то инакше. Они розуміли так, што тота жена босорка. Она знає, кому ся має отелити корова, и она може зробитися котом або жабом и иде до стайні, где корова очекує теля, и отберат молоко от коровы. А як приде газда до стайни и найде кота в стайні, то кота бье невинного. Вельо разы ся трафит, што кот войде даякым способом до стайни, а стамади выйти не годен, но дурак-газда бье кота, же то босорка перемінилася в кота. Трафилося, што така жена лежала на тот час хвора, то уж ціле село знало, же тота босорка была сбита в стайні под видом кота, и за то она хвора и має ногы попухнены.

Такы невинны жены терпіли много от темного народа. Та штобы лем жены терпіли, то байка, але терпіли и их діти. Много раз дівка такой жены не могла выйти замуж, бо была на людскых языках.

Вшиткы люде не были темны. Были такы, што ся с той глупоты сміяли. Но глупота свое вірила.




А кто перевершил босоркы? Бачове! Ту опишу знова темноту с бачами: як бача показовал чорта.

Мні было даякых 11 літ. Мал я в сусідстві камарата Янка. Без того Янка я не годен быти годину, а Янко без мене. Памятаю, што было два тыждни пред Пущаньом, бо то люде рахували на тыждни. Я войду до хижы ку Янкови. За столом сидит хлоп с червеным лицом як бурак, а волосы подстрижены, як ту в Америкі нашы дівчата ся стригают. Скоряным чересом опасаный, фляшка, солонина и колбаса на столі. Янков няньо, мама и стрына и стрыко при бачови, слухают його як пророка Исаила. Я сіл собі ку Янкови на лавку коло кафльового пеца и прошуся Янка:

— Кто тот хлоп?

— То бача. А ты не думай ничого планного на бачу, бо он вшитко зна.

Я то вірил, што правда. Бача каже:

— Тераз я вам покажу чорта, якому я свою душу продал.

Ой Боже, як я то чул, то я думал, што уж я за жива в пеклі.

Бача вынимат из череса штоси — я и Янко пришли от пеца ку столу, стали на лавку недалеко бачы и позераме, што теперь буде. Бача вынял тото из череса, зробил малу церемонию, положил на долонь, три разы плюнул на долонь, а на долони почало рушитися и іжити, як гусеница на капусті. Присутны стали як деревяны.

Бача каже Янковому отцу:

— Вашы коровы худы и не дают надост молока, а причина тому єсть тота, што под порогом в вашой стайні, где вашы коровы преходят, планный человік подложил з умерлого человіка костку. То треба выняти. Тото никто инший не може зробити, тилько я с моим чортом. Гнеска я пойду, як буде заходити солнце, але Боже варуй, штобы дакто там пошол ся призерати, бо обстане несчастливый. Лем я один маю там пойти.

Бача як повідал, так и зробил. По заході солнца пошол сам и принюс до хижы якуси костку. Яка то костка была, никто не знал и не буде знати, тилько бача знал.

Тот бача пробыл дас два тыждни в нашом селі. Кликали го газдове к собі до помощи. А каждому газдови повідал иншу историю. Одному повідал, што має гвоздь из трумны забитый в жолобі, где худоба ся кормит; другым повідал, што с умершой женщины волосы подлый человік заложил до щербины в стайні. А вшиткому были виноваты босоркы.

Бачови не потребно было робити. Он мал и так добре житья между темным народом.




Я уж был женатый 7 літ и жил ту в Америкі на одном малом плейзику при твердом углю. Но тоту крайову темноту я памятал добри, ище любил хвалитися, што мой дідо и мой няньо были бачове, то и я розумію бачовске ремесло. Приходили до мене хлопцы и дівчата, то я им выкладал карты. Они за мою роботу платили 10 центов на пиво. Часом ся мі трафило, што старша баба або хлоп пришли, абы я им выложил карты. А я до картох ся розуміл, як волк до звіздох. Но я уж мал славне мено: Бача.

Одного разу в літню пору привели до мене бачу. Два хлопцы были с ним. Я бачу привитал и начал говорити, што и я из бачовской родины. Выправил єм свого брата по малу бочку пива — пиво в том часі было по $1.00, а паленку мал єм дома.

Повечеряли мы разом с бачом. По вечери попиваме оба и говориме за бачовске ремесло. Тримаме таку дискуссию цалу цочь, бо в тот час ся не робило, то было дост свободного часу.

Бача мі повідат, што он має чорта. Я кажу, што я не маю чорта, але я знаю зробйти церемонию — плюнути на долонь и друге. Бача позерат на мене и каже:

— Мі повідали за вас, што вы бача, то я сам виджу, што вы штоси розумієте.

Мене думка мучила, як то от бачы достати того чорта, што я виділ в краю. Но даремна была моя робота цалу перву ночь. Так я бачу попросил, штобы снова пришол до мене на ночь, бо в день пойшол на сусідный плейз видіти людей.

Пришол вечер, пришол и бача. Снова дискуссия до рана. Попиваме и говориме. Но не дознался я от бачы за чорта. На третью ночь я кажу бачови, што буду йому выкладати карты. Бача згодился. Над картами роблю вшеляку церемонию. Бача карты преложил на три купкы. Як я начал плести йому дурницы, то бача позерат и каже: “Я виджу, што вы розумієте”. Я говорю йому: “Вы ище вшитко не виділи, што я знаю... Хочете видіти, як я стисну иглу до рук, то из иглы молоко потече? Але як с той иглы молоко сикне вам до очы, то вас не выгоит ани сам Люцифор”. Бача застановился, як бы не знал, што сказати. А я говорю:

— Показуйте того чорта, с якым и мой дідо страшил людей.

Бача вынимат из узлика сухе, як фалаток, корінья и мі дават. Я наставил долонь. Он положил на долонь, а я зробил церемонию, плюнул на чортика, и смотрю: чортик іжится.

Дорогы читатели, знате, што то была жива трава высушена, а як на ню плюне, то она начне ся двигати. А тот бача не знал свое мено подписати.

Он мі повідат: “Я вам дам дашто таке, што люде будут ся вас бояти”. Он выправил мого брата, штобы пошол принести глиняну файку. Така файка была тогда за 1 цента. Брат принюс три файкы. Бача положил тоту траву до тых файкох, потримал пару минут и дават курити. Файка ся курит, як с комина.

Бача одышол в свою сторону. Я даваю файку курити. Народа насходилося до ярду, поприходили и клеркы-американцы, то так само курят и призераются: файка порожна, а курится.

Аж тогды я стал между людьми совершенным бачом.




Дорогы читатели и читателькы, не думайте собі, што мні приємно тоту темноту описовати, бо и я малу частку той темноты мам на свойой совісти, што я молодых хлопцох и дівчат затемньовал с моими картами. Разница єсть только в том, што я с того не робил жийобытья. А в тот час мы в США не мали культурно-просвітительной организации. Мали мы только церкви и запомоговы организации. Мы были с тым задоволенні, бо и церкви и организации служили нашому русскому народу. Стары священникы из Австро-Венгрии мали в собі малу искру русскости. Так само и братскы запомоговы газеты писали редакторы русского духа. А гнешны священникы униатскы русскости ся ганьбят, не знам, ци ся найде 1%, штобы у него была искра русского духа.

Тоты священникы, што ся ганьбят русскости, подобны суть до тых описанных тут бачох, што народ темнили и с того жили.

Я собі взял смілость и часу описати тоту темноту не про вас, стары емигранты, бо вы тоту темноту так само запамятали, як и я. Але я то написал про молоду генерацию, котра жиє в новом світі и прошла через американскы школы. Тоты молоды интеллигентны люде може не повірят тому, што я пишу. Но я отпоручам им спроситися старшых людей от мене, ци то буде из Лемковщины або бывшой Венгрии. Каждый вам то повіст, што я тут пишу.

А своих односельчанох прошу, штобы сте мене не обвиняли, же я тоты стары забобоны описал, як дапоєдны мене обвиняли пару роков тому, коли я на карпаторусской радио-программі в Нью Йорку говорил за моє село Якубяны, за Камюнку, Орябину, Литманову и другы, як люде там знали сами дома вырабляти домашны річы. Повідали дапоєдны односельчане, што я походжу с того самого гнізда, а представил своє село на сміх. Но я похвалил вышеспомянуты села, якы в народі были природны таланты, а нашлись люде, што того не порозуміли.

А теперь поздоровляю свой русский гіарод, где бы он ни жил под ясным солнцем, и желаю вам, русскы братья и сестры, всього найлучшого, што сами бажаєте в 1953-м року.

Ваш брат по русскости


Петро Гузлей.



[BACK]