Горлицкий Бурсак

1. ВОСПОМИНАНИЯ О РОДНОМ СЕЛІ

Наше село лежало в Карпатах — около 10 километров на юго-восток от повітового місточка Горлиц. Оно вытяглось узеньком лентом в долині маловодной річкы меже горами и вышним концом приперало также до горы. На дві третины село было скрыте меже горами, лем на нижньом конці долина росширялась в обі стороны, бо там приходили два потокы, котры впадали в нашу річку и разом повертали на сівер и уходили в Польшу.

С найдальшого верха выше села можна было видіти вечером світла окружного міста Ясла, а в ясный день далеко на западі показувались часом білы верхы высокых Татр. С той самой горы, коли вы повернулись лицом на сівер, можна было видіти бесконечно далеко ровны поля польскых сел. С наймолодшых літ мы привыкли к той мысли, што там инший світ: мы, руснакы, в горах, а там на бесконечных ровнинах полякы. От старых людей в селі мы чули таку историю, што колиси в давных часах и на тых ровнинах жили нашы люде русской віры, але их Польша окатоличила и силом обернула на поляков.

В нашом селі не было ани одного поляка, но о поляках люде много бесідували, бо с ними все стыкались. До міста, до Горлиц ци до Ясла, треба было идти через польскы села, то часом, як ишол один человік за даяком потребом в звычайный день, напримір, на росправу до суду, або до староства, то його напастували полякы. Руснака зараз познали в польскых селах, бо в тых часах он носил гуньку, холошни и надівал в холодну, дождливу пору чугу. Лем в торговый день было смілійше, бо як всі горы с цілого повіта згорнулись до Горлиц, то на торговиску и на улицах руснаков было больше, як поляков, и тогди нашы люде никого не боялись.

Политиком я начал интересоватися, як мні было десять літ. В том часі Россия воювала с Япониом. Полякы тримали с Япониом, а нашы руснакы в горах — с Россиом. Я уже знал добре читати, то все чекал нетерпеливо на газету “Русский Голос” из Львова, штобы узнати найновшы вісти с далекого фронта русско-японской войны. Газета выходила лем раз на тыждень, и тилько одно число приходило до нашого села. Листоноша не было, то сами люде мусіли ходити собі по почту до сусідного села. Всьой той почты было мало — переважно судовы позвы и урядовы завідомленья из староства для війта, а до того ище письма из Америкы от людей, котры выіхали на заробкы. Як бы не тоты американскы письма, то село могло бы цілком спокойно обыйтися без почтовой связи. В день, коли мала придти газета из Львова, я летіл часто на почту и приносил єй предплатнику. Старшы люде сходились до хижы того господаря, и я читал им на голос за войну.

В селі была школа, в котрой учила державна учителька. То была старша віком діва из німецкых колонистов гдесь от Дрогобыча. Ниякой свойой политикы в селі она не начинала, лем трималася школьной программы и учила добре. Мы старшы школяре знали имена всіх русскых и японскых генералов, о котрых писала газета, и часто на перерывах в школі мы бавились в войну. Для того мы розділювались на дві армии, назначали комендантов и робили атакы. Но трудно было назначити японского генерала до такой забавы, бо никто из школяров не хотіл приняти японску команду. Мы выбрали одного неповоротливого, незграбного школяра и назвали його “генералом Ояма”, так он все мусіл у нас быти японскым комендантом. Хоц там в Маньчжурии японцы выгравали, но в нашой школярской войні русскы все били японцев. Самого “генерала Ояму” часто так набили, што он с плачом приходил до классной комнаты скаржитися учителькі, або плачучи ишол додому перед концом школьных занятий.

На годину религии раз на тыждень приходил до нашой школы місцевый священник. Он належал до тых поважных старорусскых патриотов, якы в тых часах занимали майже всі приходы по нашых селах на Лемковщині. Он требовал, штобы мы всі знали добре молитвы, и якы гріхы суть, а также наказувал, штобы мы относились гречно до старшых людей. Як встрітиме старшого віком человіка або священника, то треба было все сказати “Слава Іисусу Христу”. Вертаючись раз из школы послі такой наукы, с гурьмом школяров, и встрітивши гусь с гусятами, я для жарту привитал и єй словами: “Слава Іисусу и тобі, гусу”. Як о том донесли священнику, то он принял то за велике унижение религии, казал стояти в куті за кару и сказал няньови, што у мене недобры наклонности.

Але поза то старый священник все хвалил мене, што му добре отповідам в школі. Он часто говорил няньови: “Ваш сын схопный до наукы, то дайте го до бурсы, най иде до высшой школы”. Няньо письма не знали, но им было приятно, што священник признає мене за схопного ученика. Так гдесь в марті, уж послі русско-японской войны, они рішили завезти мене до Нового Санча, бо в Горлицах ище в том часі нашой бурсы не было.

Але же там треба было говорити с высшыми людьми, то няньо попросили передового писемного газду, котрого всі уважали за найрозумнійшого в селі, абы іхал с нами. Запрягли два кони до возика, — одного нашого, а другого от того газды, — и так мы выбралися аж до Санча.

Дорога дост далека, але іхалось нам без великых приключений, лем гдесь за Грибовом в одном польском селі зачепили до нашого возика два польскы фурманы, што долгым возом везли дерево, и давай до биткы. На том газді, што іхал с нами, порвали кошелю, але тыж и сами достали, то отступили.


2. В САНДЕЦКОЙ РУССКОЙ БУРСІ

Заіхали мы счастливо до русской бурсы в Новом Санчі. Там отец договорился с настоятелем о місячной платні за мое утриманье, наказал мні пильновати наукы и поіхал назад додому господаркы доглядати.

На мене, вытягненного первый раз из привычного сельского житья в глухых горах в ширший світ меже незнакомых людей, місто Новый Санч и сама бурса сділали сильне впечатліние.

Бурса поміщалась коло головной улицы, близко центра міста. Она занимала дост великий обшар земли, на котром был головный муруваный будинок, где жили бурсакы, два меньшы деревянны домикы, обширны два подворья и великий огород. Тоты два меньшы домикы отділяли саму бурсу от улицы. В одном жила на ренті фамелия якогось желізнодорожного урядника из нашых людей, а в другом настоятель бурсы и кухарка с прислугом. Меже тым домиками и будинком бурсы было велике подворье, на котром можна было выстроити в ряды не лем всіх бурсаков, но и цілый батальон войска. А за будинком бурсы было друге ище обширнійше подворье, отгородженне мурами и штахетами от сусідных властителей, на котром были приборы до гимнастикы и забавы. Направо от тых всіх будинков и подворий был росположеный великий огород, котрый тягнулся аж до бочной улицы. До бурсы входилось с головной улицы через широкы желізны ворота, проходилось уличком меже меньшым домиком и огородом, а так через меньше подворье до головного будинку.

В том головном будинку были штыри комнаты, где спали бурсакы, одна велика галя до наукы и ідальня. Каждый бурсак мал узке желізне лужко, котре сам собі стелил, и маленьку шафку, в котрой тримал свои книжкы и другы річы. Заголовок, колдру, ручникы и постельну білизну каждый привозил собі из дому. Бурса давала лем матрас-стружляк, котрый напихали соломом. В комнатах спало по 10-15 учеников, поділенных по старшинству в школі. В каждой комнаті был дежурный, котрый доглядал за порядком и чистотом. Дежурных назначали по чергі из самих учеников.

Устройство бурсы было старомодне. В будинку не было водопроводов. Но в маленьком коридорчику была бочка, котру сторож бурсы наполнял на ночь водом. И были там мисочкы до мытья. Рано бурсак наберал воды до мисочкы и умывался в том коридорчику. Або можна было идти к студні с помпом, яка находилась на подворью перед будинком: один помпувал воду, а другий мылся.

Тойлетов в середині не было. На сторону треба было идти за будинок, где поміщались выходкы, сбиты из дощок, як и дома на селі. В зимі то не было приятно вставати и летіти по снігу наоколо будинка. Но мы всі пришли зо села, то нам не выглядало то чудно. Так были устроєны в тых часах и другы помешканья в Новом Санчі, то устройство нашой бурсы отвічало вполні всім тогдашным санитарным требованиям.

Бурсакы, як не были в школі, то сиділи переважно в великой галі и учились. Там было пять долгых деревяных столов и такы же долгы деревянны лавкы. Світили керосином. Над каждым столом висіли по дві великы лямпы, котры треба было все чистити и наполняти керосином. Но світла было дост.

Кто справился с науком скорше, то ишол на велике подворье за будинок. Там бурсакы показували гимнастику и всякы спортивны гры. Гдекотры так вытренувались, што могли выполняти ріжны складны и трудны фигуры, якы можна было видіти лем в цирку або на сокольскых змаганьях.

Як роздался звонок, то всі горнулись до ідальни. Там были штыри долгы столы, за котрыми усаджувались бурсакы по старшинству. За первым столом сідали найстаршы гимназисты — ученикы высшых классов гимназии, а так по порядку все низшы. Перед ідлом и по ідлі была молитва, котру бурсакы отспівували хором.

Я приіхал до бурсы в другой половині школьного року, так записати мене на регулярну науку до школы уж не могли. Настоятель бурсы роспорядил так, што я буду сидіти в бурсі и учитися приватно, штобы при конці школьного року сдати екзамен. А старшы бурсакы должны были мні помагати — показувати, што треба учитись, и провіряти, ци я то выучил.

Тоты первы місяцы в бурсі были для мене дуже смутными. Рано послі сніданья всі бурсакы уходили до свойой школы в місті, а я сам один оставался в великой галі и должен был учитися того, што мні было задано. Было скучно сидіти так одному. Цлося за домом, за своим селом.

Дома, в свойой сельской школі, я учился добре, што учителька и священник мене хвалили. Но на селі мы читали и писали лем по-русски, и трохи по-польски, а тут моя сельска школа не мала значения. Тут треба было всьо выучувати по-польски и начинати німецкий язык. Для поступленья в гимназию треба было пройти штыри классы містецкой нормальной школы, причом в третьом и четвертом классах был уж німецкий язык.

За три місяцы, якы остались до конца року, мні не удалось настилько подготовитись, штобы сдати екзамен до первого класса гимназии. Но я сдал екзамен за третий класс нормальной школы и на слідующий рок, по вакациях, поступил в четвертый класс. За рок я сдал легко екзамен до гимназии и на літны вакации приіхал до свого села уж в мундурі гимназиста. На колнірику у мене было по одному срибному паску — знак, што я иду до первого класса цисарско-королевской гимназии.

В старой Австро-Венгрии гимназии были державны. То так, як бы их сам цисарь, австрийский император, основал и удержувал. А же он был в Австрии цисарем, а в Венгрии королем, то нашы гимназии, подобно як и армия, носили титул “цисарско-королевскых”.

По вакациях я вернулся до бурсы и начал ходити до гимназии. Там началась уж поважна наука. Преподавали зараз в первом классі и латинский язык. Но зараз на початку встрітила мене тяжка пригода, котра, сдавалось, выжене мене раз на все из гимназии и из бурсы.

Пришол до бурсы доктор оглянути учеников, ци ніт у них даякой заразливой хвороты. У мене он нашол небеспечну заразливу болізнь очей — египетске запалінье, трахому. Доктором бурсы был наш русский человік, воєнный лікарь новосандецкого гарнизона — майор Дзерович. Он устроил так, што я был принятый до повітового шпыталя. Там я просиділ пять місяцев, поки не вылічился. За тот час минуло больше половины школьного року, и до свого класса в гимназии я уж не мог вернутися. Думали послати мене домой, штобы по вакациях начинати наново первый класс. Но настоятель бурсы сказал:

— Будешь сидіти в бурсі и учитись приватно, а при конці року попробуєшь сдати екстерном екзамен за цілый первый класс гимназии... Ты машь добру память, то можешь то зробити, як захочешь.

Так я сиділ знова штыри місяцы в бурсі и учился приватно. При конці июня дирекция гимназии позволила мні сдавати екзамен. К удивлению самого настоятеля бурсы и моих товаришов, я сдал тот екзамен на отлично и перешол до 2-го класса гимназии.

По вакациях я не вернулся до Нового Санча. За тот час и в нашом повітовом місті, в Горлицах, открылась гимназия, а як появилась гимназия, то нашы передовы патриоты постарались основати приміщение для учеников из сел, т. є. бурсу. Много бурсаков из Горлицкого, Ясельского и Кроснянского повітов, котры перше мусіли іхати до Нового Санча, теперь перешли до Горлиц, бо им было ближе. Зараз в первых роках свого существования Русска Бурса в Горлицах перегнала Сандецку числом своих воспитанников. Была ище третья наша бурса на Лемковщині — в Сяноку. Но бурса в Горлицах скоро заняла перве місце. В ней были ученикы со всіх повітов Лемковщины. Даже из сел под самым Сяноком молоды ученикы приізжали до Горлиц, бо Горлицка бурса была лучше устроєна, богатша, и в ней можна было жити за меньшу плату, як в Сяноку.


3. ПОЛИТИКА В НАШЫХ БУРСАХ

Мні было уж 14 літ. В такых роках ученикы по гимназиях старой Австро-Венгрии были уж сильно росполитикуваны. И в нашых бурсах было много политикы. Но вся наша политика была звернена на национальну справу.

Каждый из нас, бурсаков, рос на селі, походил из бідной селянской, або як тогди говорили, хлопской фамелии и знал близко бідноту нашых сел, из котрых каждого року тысячы молодых людей мусіли выізжати за хлібом в чужы краи, головно в Америку, но мы в бурсах мало интересовались том стороном житья. На первом місци в нашых спорах были не економичны вопросы, даже не практична культурно-просвітительна робота, штобы вытягнути свой народ из нужды, а тилько национальна борьба. Нам представлялось, бо так нам говорили старшы интеллигенты, што вся біда нашого народа приходит от другых народов — поляков и жидов, котры притісняют нашу русску народность и вызыскуют наш народ.

Уж за два рокы пребывания в Сандецкой бурсі я чул коло себе ненависть к украинскым сепаратистам. По селах у нас в тых часах было ище мало чути за украинскых самостійников, бо по нашых селах были всяди стары священникы свого лемковского роду и русского духа. Украина была гдесь далеко от нас — во Львові, и мы лем в “Русском Голосі” або “Галичанині” читали о ней. Но в Новом Санчі мы бурсакы уж встрічались с ней, бо катехетом для греко-католиков в Сандецкой гимназии был украинский священник из Восточной Галичины, за старанием котрого была организована в Санчі также украинска бурса. Так хоц немного было нашых учеников в Сандецкой гимназии, но и тоты уж розділились. Мы мали свою русску бурсу и передовых представителей д-ра Дзеровича, воєнного лікаря, и Костецкого, настоятеля бурсы. Всі священникы по нашых селах в Сандецком и Грибовском повітах, за вынятком двох, тримали с нашом бурсом. Но с украинском стороном тримал банкир Василь Яворский, котрого мы прозывали “Базьом” Яворскым. Их бурса не мала значения, бо в ней не было ани 10 учеников, но она мала за собом поддержку властей.

Особенно высша церковна власть была на стороні украинской бурсы. Операючись на то, самостійникы старались перетягати учеников, особенно тых способнійшых, из нашой бурсы до свойой. В тых часах уже не было ниякого секрета в том, што никто из воспитанников русской бурсы не може быти принятым до униатской духовной семинарии в Перемышлі, так старшым гимназистам в нашой бурсі, котры думали о священническом хлібі, украинец-катехет все предлагал перейти из нашой бурсы в його украинску. Но тых, котры пробыли пару літ в русской бурсі, было трудно так перетягнути. Я чул лем про одного нашого лемка, котрый в 7-ом классі гимназии перешол из русской бурсы в украинску, штобы по матурі достатися до духовной семинарии на униатского священника. Но потом епископ Чехович и так не принял його до семинарии.

В бурсі мы учились русскому литературному языку, проходили историю Руси и читали русскых писателей. То лежало на обязанности настоятеля, которому помагали ученикы старшых классов. Так хоц в польской гимназии не учили ничого по-русски, мы бурсакы мали свою приватну русску школу в бурсі.

Настоятель читал нам лекции по истории Руси и устроювал дискуссийны вечеры. Ученикы молодшых классов читали головно историю Руси по книжкі Дуды, изданной во Львові. Я сам знал єй майже на память и мог сказати за кажду битву, за каждого князя и каждого гетмана и епископа, котры упоминались в ней.

В Сандецкой бурсі был свой хор под управлением Тита Богачика, из Бортного. Устроювались ріжны патриотичны торжества, на котры приізжали священникы из цілого повіта со своими женами и старшыми дочками, и там перед ними мы пописувались декламациями, співом и патриотичными бесідами.

Всьо тото патриотичне воспитание в русском духі было тісно связане с религиом. Нам часто повторяли, што церковь спасла нашу русску народность под старом Польшом и Австро-Венгриом. Иначе не могло быти в нашых бурсах, котрыми руководили священникы.

Штобы связати тіснійше бурсаков с религиом, было рішено выбудувати при Сандецкой бурсі и церковь, бо до того часу в Новом Санчі ни мы ни украинцы не мали свойой гр. католицкой церкви. Катехет, котрый преподавал “закон Божий” в гимназии, служил для гимназистов гр. кат. обряда богослужения кажду неділю, но лем в польском костелі, где нам отступили одно крыло. Церковь начали будувати в том огороді коло бурсы. Вырыли пивницу, посвятили фундаменты и вытягли муры на пару метров, а потом так лишили, бо бракло грошей. Грошы мали придти из Америкы от нашых емигрантов, но не пришли. А в свойом краю не было уж людей, котры были бы готовы поддержати будову униатской церкви при русской бурсі. Мы бурсакы, котры читали историю, знали, што церковна уния была введена меже нашым народом не для сохранения його русской национальности, а для розбитья и ополяченья його. И саме житье в тых часах ясно свідчило о том. Униатскы епископы в Галичині грали уж всі різко антирусску политику и подпорували украинский сепаратизм. Лем нашы стары священникы ище жили старыми воспоминаниями и не хотіли видіти и признати того, што творилось вокруг них.

И в гимназии чувствовалось неприхильне отношение польскых профессоров к русскым ученикам. Старшы гимназисты в Сандецкой бурсі со страхом говорили о Габорі, преподавателі истории. Он учил гдесь в 5-ом и 6-ом классах. Через тоты классы было трудно пропхатись, бо он “палил” русскых учеников. Многы переходили в иншы гимназии, штобы обыйти того зловіщого Габора.

Так не лем воспитание, но и тоты личны переживания заостряли у нас вражду к полякам и украинскым самостійникам. На вакации мы приізжали в свои родны села и тут замічали, што ворожа польска рука проникла и в найдальшы закутины нашых гор. Лісы переважно всяди належали до польскых панов. Так выходило, што и горы уж не нашы. Оставалась єдина надія — на Россию, на русского царя. Лем Россия може ище розбити тоту чужу неволю над нашым народом. Але мы не знали, што в той самой России русский народ и другы народы в тот самый час собирали силы, штобы освободитись от царя.


4. В ГОРЛИЦКОЙ БУРСІ

Для Русской Бурсы в Горлицах нашым людям удалось набыти двоповерховый муруваный дом с прекрасным садом и около 5 моргов урожайной земли с господарскыми будинками при дорогі из Змигорода до Горлиц. То было за містом, так бурсакам треба было ходити близко полтора километра до гимназии, котра находилась по другой стороні Горлиц. Но в домі можна было умістити два разы больше учеников, як в Сандецкой бурсі. А до того можна было вести свою господарку, тримати коровы, сіяти зерно и зеленину. И бурсакы при таком саді и свойом полю чувствовались в бурсі як бы у себе дома.

Саме устройство в бурсі было майже таке, як и в Новом Санчі, то нам сандецкым бурсакам было легко привыкнути до новой бурсы. Кромі настоятеля, котрый мал надзор над науком бурсаков, был ище господарь, котрый завідувал кухньом и занимался господарком на тых 5-ох моргах бурсацкой земли. Через то содержание бурсаков в Горлицах обходилось таньше.

Гимназия в Горлицах была нова, лем рок тому назад открыта с двома первыми классами. Потом каждого року додавали новый класс, так што перед самом світовом войном 1914 року она мала уж и 8-ый класс и выпустила первых матуристов.

В горлицкой гимназии мы руснакы чувствовали себе свободнійше, бо нас было больше. В гдекотрых классах мы разом с єврейскыми учениками составляли большинство и мали перевагу над поляками. Кромі бурсаков, до гимназии ходило много сынков нашых священников из Горлицкого и сусідных повітов. Они мешкали на приватных квартирах. В школі мы дружили больше с єврейскыми учениками, як с польскыми, у котрых все замічалась якась неприязнь к “русінам”.


Воспитанникы Русской Бурсы
ВОСПИТАННИКЫ РУССКОЙ БУРСЫ В ГОРЛИЦАХ
В ПЕРВОМ ГОДУ ЄЙ СУЩЕСТВОВАНИЯ (1909):

На фотографии показаны ученикы гимназии (в гимназиальной формі тых часов) и молоденькы ученикы нормальной школы (сидят спереду), а также члены правления Бурсы. В первом ряду сидят священникы (гдекотры со своими женами), В. Бубняк из Розділья и настоятель Бурсы Павлат (первы два сліва).

Первый школьный рок в Горлицах прошол дуже легко. При регулярном посіщении школы, наука сдавалась мні забавком. Без всякой натугы я окончил школьный рок с отличием и перешол в слідующий класс.

На вакациях наш настоятель бурсы собрал группу гимназистов-бурсаков и устроил с нами прогульку пішком по Лемковщині. Властиво то было лем посіщение нашых русскых священников. Мы переходили из села на село, от одного священника к другому, спали там по плебаниях и гостились. Настоятель бурсы, старший студент-юрист с панскыми замашками, родом от Львова, говорил, што нам, хлопскым сынам, треба набрати трохи “товариской оглады”, штобы мы знали, як сидіти за столом в панском домі, як говорити с воспитанными людьми и, взагалі, як вести себе в “лучшом обществі”. В той ціли он постановил ввести нас в домы нашых священников. А священникы охотно приняли предложение настоятеля, и всюду нас щиро принимали, гостили, знакомили со своими дочками.

Тоту прогульку мы начали в Мацині Великой, из дому о. Василия Курилы, котрый был предсідателем нашой бурсы. От него мы перешли через Боднарку до Воли Цеклинской. Боднарского священника мы поминули, бо он был “не наш”, а украинский сепаратист от Сокаля. В Волі Цеклинской мы переспали у священника, забавились и рушили дальше. Так мы навіщали по порядку слідующы плебании:

С Воли Цеклинской до Перегримкы; с Перегримкы через Мрукову, Брезову-Яворье, понад Дошницу до Святковы Великой; со Святковы до Дошницы, до Мысцовы, до Полян, до Мшанны, Тылявы и Зиндрановы; от Зиндрановы мы повернули на запад и через Барвинок и Вильшню до Ольховца, потом до Тихани, с Тихани через Граб до Радоцины. В Грабі мы зашли до Гошка, котрый мал сына в Горлицкой бурсі, но попа мы поминули, бо также был “не наш”. В Радоцині мы погостились, переспали и перешли до Юрчакевича в Чорном, потом до Ждыни, до Смерековца, до Регетова. В Регетові у старого дуже гостеприимного священника мы провели пару дней и рушили через верх до Высовы, так до Ганчовы, до Изб, Баницы, Чирной и Мохначкы. В Мохначкі я лишил группу и прервал прогульку, бо росхворілся и мусіл вернутись домой. Но остальны продолжали тур в Сандецком и Грибовском повітах, а так повернули до Устья и Лосья, где закончилась тота прогулька нашых бурсаков.

Своих старых русскых священников мы навіщали часто и в слідующы вакации, коли мы были уж в старшых классах гимназии. Они запрошали охотно нас, принимали радо и гостили щиро. То были добры люде, интересны характеры, но непрактичны и оторванны от нового житья, як бы то были не живы люде свойой епохы, а историчны памятникы. И в культурном отношении они выглядали нам отсталыми людьми. Они колись покончили гимназии, но нам сдавалось, што они забыли всьо то, што проходили в школі, и як бы так пришлось им сдавати наново екзамены, то и до 2-го класса гимназии не были бы допущены. Не читали майже ничого, хоц свободного часу было у них подостатком. Сиділи на своих плебаниях и ходили до церкви читати кругом все тоты самы евангелия и отправляти тоты самы богослужения. Можливо, думал я, што тоты священническы занятия отупляют человіка и отберают у него охоту до культурных занятий. Такий священник на селі, єсли уж не хотіл идти меже народ, штобы не унижати свого достоинства, то мог дашто писати, собирати научны материалы, бо тот материал был у него под руками. Но ніт. Як лем пришол на село, то тратил всяку охоту до дальшой наукы и культурной діятельности. Он оказывал малый вплыв на селян, бо держался в стороні от народа, не заходил по домах селян, не вникал в их житье. По старой традиции он хотіл быти независимым и отгородженным от народа, штобы так держати на высоті свой духовный сан.

Были и выняткы, но дуже рідкы. Такым вынятком был, напримір, о. Дмитрий Хиляк в Избах. Коли мы зашли до него, то он вытягал стары и новы учебникы латинского и греческого языка, литературы, алгебры, истории, и любил змагатися в знании тых предметов. Но всі остальны священникы кругом смотріли на него як на чудака.

Тоты стары нашы священникы на Лемковщині были пышны в своих позолоченных ризах, як служили при престолі, або выходили на “царскы врата”. Они отправляли службы поважно, по всім правилам и с достоинством. Но то было всьо их величие. Єсли бы світ не мінялся, а держался все на одной и той самой религии, то они были бы на высоті свого положения. Но пришла инша политика, и нашы церкви, наша стара религия были обернены в орудие и забавку той новой политикы. Як пришли на села новы священникы из Восточной Галичины, пропитанны украинскым сепаратизмом, и наділи тоты самы ризы, то они выглядали народу такыми же представителями религии, як и стары священникы. Тогди показалось, што тоты стары нашы священникы свого роду, русскы патриоты, не оставили ниякого сліду по собі в селах, где жили цілы поколіния, бо они ничого иншого не робили, лем тримали народ при церкви. Теперь тота сама церковь была выкорыстана для розбитья народа.

Перед самом світовом войном на Лемковщину приходило все больше молодых украинскых священников из В. Галичины. Тоты на первом місци были политичными пропагандистами, а религия была у них на другом місци. Они ставили собі за головну ціль не то, як держати народ при церкви, а то, як вщепити йому идею украинского национализма и ненависть к русскому народу. Они охотно сближались с народом, заходили к селянам, глядали собі приятелей в народі, открывали украинскы читальни, кооперативны спілкы. Такым подходом они перетягали скоро людей на свою сторону. Тогди и нашы стары священникы спохватились, што світ не стоит на одной тилько религии, и тому треба и им робити дашто инше. Так и они по декотрых селах взялися на стары рокы до читален и кооперативных спілок. Но то приходило им тяжко.

Раз спросили одного из тых старых священников в сусідном от нас селі:

— Чого вы, отче, не зайдете даколи до Русской читальни и не прочитате селянам газету або поучну книжку?

— Мні не выходит, бо я святе Евангелие читам им в церкви, — сказал тот священник.

От тых старых священников-руссофилов осталась в нашом народі узка религийность, котром отличаются переважно всі лемкы, якы выросли перед первом світовом войном. Каждый придає огромне значение церковному уставу и видит в нем верх людской мудрости. В каждом таком лемку сидит дьячок, хоц маленький. Неє человіка, котрый бы даколи не пробувал свого голосу в читанью Апостола. Видит себе серед освіченной церкви с Апостолом в руках, затягуючого “Братие”.

А в самой Русской Бурсі в Горлицах прибывало с каждым роком все больше воспитанников. Теперь и наука русского языка была поставлена лучше, бо до Горлиц приіхала молоденька учителька русского языка из России. Она намучилась много, штобы научити нашых бурсаков выговорювати правильно русскы слова и ударяти там, где треба. Такы учителькы были присланы в том часі и до другых бурс по всей Галичині. Говорили, што то была робота Галицко-Русского комитета графа Бобринского, який ширил царску пропаганду в Галичині, особенно пропаганду православия. Наша учителька, по имени Щербинская, была из богатого роду. Треба подивляти характер и патриотизм тых русскых дівчат из России, котры в тых часах приходили в такы медвежы углы, як Горлицы, штобы ширити знание русского языка и прививати нашым хлопцям любовь к русской культурі. Єсли остальна робота Галицкого комитета Бобринского в Галичині была намірена к ширению цареславия и не могла мати ниякого культурного значения, то засылка учительок русского языка в нашы бурсы принесла свои плоды. Тоты учителькы избігали всякой политичной або религийной пропаганды и занимались лем свойом роботом — преподаванием русского языка. Иначе и не могло быти. Против пропаганды православия выступили бы зараз нашы стары священникы, котры завідували бурсом. А против политичной пропаганды подняли бы сейчас крик школьны власти. Но учитися приватно русского языка не было заборонено, длятого и власти мусіли терпіти тоту роботу русскых учительок в нашых бурсах.

Однако бесіды о “царскых рублях” далося чути и в Горлицах. Украинскы и польскы газеты писали, што вся Галичина наводнена царскыми рублями. Но в тых часах была роскрыта афера с германскыми марками, якы давал Берлин галицкым украинцам на борьбу с поляками. В горлицкой гимназии было уж пару украинскых учеников, то коли они нам споминали с докором о царскых рублях, мы отгрызались:

— А кто достає німецкы маркы из Берлина?

Позже, в старшых классах гимназии, коли мы проходили историю польской литературы, историю німецкой литературы и перечитували вызначнійшы творы польскых и німецкых писателей, то мы вникали серьознійше и в цілый украинский рух. Я читал и Шевченка, як он плаче над свойом любимом Украином, но його вершы не будили во мні любви к Украині, а любовь к свойой Лемковщині. Я думал, што нам треба так любити свою родну землю, як Шевченко любил свою Украину.

Єсли украинский язык Шевченка звучал народно, як и язык нашых народных пісен, то новый украинский язык, який мы встрічали во львовскых газетах, выдавался нам штучным и политичным языком, кованным специально для поддержания украинского самостійницкого руху. В тых часах мы уж были знакомы со “Словом о полку Игоревом” и со старыми літописями Киевской Руси. Русский литературный язык николи не оторвался цілковито от Киевской старины, а вырос природно из ней. Длятого и для нашого человіка на Лемковщині, котрого ухо привыкло к староцерковному языку, новый русский язык не звучал як чужий и далекий, а як свой близкий язык. Но новый украинский язык мал инший характер. Штобы сділати його “самостійным”, независимым от русского, то наміренно вырывали из него всякы связи с русскым языком. А што русский язык был связаный со старославянскым церковным языком и с языком литературы Киевского периода, то отрываючи украинский язык от связей с русскым языком, треба было в том новом украинском языкі перерізати и всьо корінья, яке уходило в Киевску старину.

Єсли в каждом литературном языкі єсть своя народна основа, як суровый материал, и писательска шлифовка, то от украинского литературного языка получалось впечатліние, што в нем якысь чужы люде, не свои, взяли тот народный суровый материал и шлифовали из него инструмент для свойой политикы, оторванной от минувшины того народа.

В Горлицах при Русской Бурсі начала быстро ширитися и друга народна робота. Найперше была основана кооперативна касса, котру назвали просто своим народным именем — “Лемковска Касса”. До Горлиц было перенесено издательство газеты “Лемко” под руководством матуристов Сандецкой гимназии и воспитанников Сандецкой бурсы — Д. Вислоцкого и И. Русенка. В Горлицах собиралась и своя интеллигенция. Туда переіхали на практику адвокатскы кандидаты д-р Дмитрий Собин и д-р Ярослав Качмарчик, а также выслуженный судья Менцинский, котрый открыл свою адвокатску канцелярию. Кромі того, было несколько нашых урядников в податковом уряді и в суді. Из Загужан приізжал часто до нашой бурсы желізнодорожный машинист Кочкодан.

Лемковска Касса розвивалась дуже добре, фонды єй росли из місяца в місяц, бо не лем нашы селяне давали до ней свои вклады, но из Америкы также нашы емигранты присылали свои ощадности. В коротком часі Лемковска Касса в Горлицах перегнала “Защиту Земли” во Львові и вышла на друге місце меже всіми русскыми финансовыми институциями в Галичині: лем “Бескид” в Сяноку перевершал єй своими депозитами. Касса купила свой будинок в середині міста. Было в плані будувати центральный Лемковский Терговый Дом, котрый бы стал гуртовным складом для сельскых кооперативных крамниц, якы открывались по всіх селах Горлицкого повіта.

Руководство том народном роботом переходило все больше из рук священников в рукы передовых селян и світской интеллигенции в Горлицах. Интересно и то, што тота робота велась все больше независимо от Львова. Нашы передовы люде не любили пусте политиканство львовскых лидеров як русскых, так и украинскых, и говорили: “Най они ся там грызут на политикі, а мы будеме розвивати по свому свою народну роботу и старатися за нашы лемковскы справы”. Думали уж и о том, штобы забрати нашы кооперативы на Лемковщині из-под контроля русского и украинского ревизийных союзов во Львові и организовати свой Лемковский кооперативный союз в Горлицах, а при нем открыти торгову и ремесельну школу.

Полякы в Горлицах начинали говорити, што “русины” за дуже наберают силы и можут завладіти містом. И в самом ділі наша Лемковска Касса стала найсильнійшым банком в Горлицах. До ней приходили за пожичками не лем свои селяне и кооперативы, но и польскы и єврейскы торговцы, польскы селяне, а найбольше ріжны польскы урядникы из староства, из суда и другых державных и повітовых установ. А запожичившись у нас, они были зависимы материально от нашых людей.


5. В ГОРЛИЦКОЙ ГИМНАЗИИ

В Горлицкой гимназии польскы преподаватели, або як их называли, профессоры относились корректно к нашым русскым ученикам. Не было замітно того шовинизма, як в Новом Санчі. Гдекотры из преподавателей были зависимы финансово от нашых людей, бо брали пожичкы на вексли из Лемковской Кассы. Для учеников гр. кат. обряда был назначеный свой катехет. С початку ним был наш русский священник из Лосья, але по пару роках церковны власти назначили свого украинца — восточно-галицкого священника из Боднаркы.

Як собі припоминам, в Горлицкой гимназии был лем один преподаватель, по имени Сикора, котрый показувал явно свою ненависть к русскым ученикам. Раз признался перед нами, што мал неприятны приключения при посіщении царской Польшы под Россиом. Прибывши до Варшавы, он замішался до якойсь политичной авантуры, и при том достал нагайком от козака. Може от того он не мог говорити спокойно о “москалях”. У нас в гимназии он преподавал географию, але ци говорил за Африку ци за Индийский океан, все вертался к москалям.

Бывало выкличе нашого бурсака к мапі и начне высмівати и прозывати його. Раз выкликал Дмитра Гошка, из Грабу, и увиділ, што у него черевикы не вычищены и не зашнуруваны. Так вмісто екзаменовати, он начал кричати на него: “Ты камчадалю — на Камчатку с тобом!” Гошко учился добре, то не боялся и не стоял о профессорску ласку. Он отложил патык до показуванья місцевостей на мапі и пошол на свое місце, даючи тым порозуміти, што такому шаленому профессору не буде отвічати.

И мні тот Сикора дал раз “двойку” за дурничку. Мы проходили як раз географию Франции. Выкликал мене к мапі и пытатся одно и друге. Наконец задає вопрос, чому Франция перемінила порт Брест в морску кріпость. Я говорю, што то оборона против Англии, котра владіє на морях и має найсильнійший воєнно-морский флот. Мы в бурсі читали много по-русски, то мні помішалось в бесіді: заміст сказати правильно по-польски, што Англия має “вьельков фльотев”, я сказал “вьелькі фльот”. Сикора аж подскочил: “Сядай! Двуя! — кричит. Я ище поставился, што было зле сказано, то он мні объяснил, што я польского языка не знаю. Но той “двуйкы” долго не было, бо и польскы ученикы обурились на таку марну придирку и зараз на слідующых годинах росповіли другым профессорам, што показує Сикора. Найбольше погнівался наш профессор польского языка. Он зараз пошол сказати Сикорі, штобы пильнувал свойой географии, а не польской грамматикы, бо в польском языку, як в бесіді, так и в письменных задачах, я стою у него на первом місци. Сикора получил острый выговор и от директора гимназии. Так на слідующой годині географии он выкликал мене знова на екзамен. Задавал всякы вопросы, але в приличном тоні, и наконец сказал: “Добре, можешь сідати”. Однако при конці року в мойом свідоцтві было из географии лем “добре”, хотя по всім другым предметам было “дуже добре” або “отлично”.

Треба признати, што в такых выпадках всі ученикы, без огляду на национальность, тримали разом против профессоров, обороняючи свои вспольны интересы. И каждый ученик мал право жаловатися директору гимназии на “персекуцию” со стороны того або другого профессора, а в случаю злой отміткы на свідоцтві домагатися даже, штобы йому было позволено сдавати новый екзамен по тому предмету перед комиссиом. В виду того и такы профессоры, як тот Сикора, не могли заганятися за дуже далеко.

Но были меже польскыми профессорами и такы, котры относились к нашым русскым ученикам даже больше прихильно, як к своим польскым. Был, напримір, один преподаватель греческого языка, котрый часто повтарял, што “русины” учатся йому ліпше, як полякы. На русскы церковны свята мы не ишли до школы, так раз на русске свято он пришол в класс, посмотріл, што русскых учеников ніт, и сказал польскым ученикам: “О моих “русінкуф” нема ... што я буду робити тут с вами болванами”.

Я переходил легко из класса в класс. Но много моих старых товаришей-одноклассников, с котрыми я начал учитись в Горлицах, осталось позаду, або цілком лишили гимназию. Одны не любили сидіти постоянно в школі по 5 годин денно, то не пильнували наукы; другы хоц сиділи вічно над книжками, то наука их не чеплялась, и их оставляли по два и три рокы в одном и том самом классі; третьи лишали школу, бо были из бідной фамелии, и родиче не могли утримати их в гимназии.

Из нашых бурсаков так само много лишало гимназию по той або другой причині. Кто оставил школу в тых часах, то переважно выізжал в Америку. Лем из той маленькой группы 38 учеников гимназии и нормальной школы, котры пришли в Горлицку бурсу в первом року послі єй открытия (показаны на фотографии), 10 лишили школу и уіхали в Америку. Но на их місце приходили все новы ученикы зо всіх сел Лемковщины, так што число нашых учеников в бурсі и в гимназии с рока на рок увеличалось.

Не всі діти надавались до той ріжноракой наукы, яку преподавали в гимназии. Каждый человік має якийсь свой талант и любит одно занятие, а друге не любит. Дітина могла мати артистичны способности до музыкы, до малюванья и т. д., або склонность до майстерства, до машин, до ремесла, а єй послали до гимназии на 8 літ и казали сидіти над латином, греком, изучати историю, литературу, грамматикы 4-х языков и ріжны другы предметы. Така дітина тратила охоту до того и занедбувала науку.

В гимназии звертали увагу и на физичну культуру, на гимнастику. Раз на тыждень была година гимнастикы. Гдекотры из учеников любили найбольше гимнастику и выробились на добрых атлетов. Мы в бурсі мали одного ученика, Павла Хомковича, из Прегонины, котрый в гимнастикі, в спорті был на первом місци, но в наукі был дуже слабый. Он был первый силач. На годині гимнастикы он двигал такы тягары, якы никто инший в Горлицкой гимназии не мог двигнути. А до того был и первым “реслером” у нас. Мы называли його в бурсі “наш Збышко”.

Горлицы, то было переважно єврейске місточко. Нашы бурсакы дружили с євреями не лем в школі, но и поза школу. Різникы-євреи в Горлицах мали своих силачов, так раз они вызвали нашу бурсу на змаганье. Они выбрали свого найсильнійшого “реслера”-борца, а мы — нашого “Збышка”, Павла Хомковича. Борьба была устроєна на лукі коло рікы Ропы.

С одной стороны и с другой было выбрано по двох судцов, котры мали смотріти, штобы борьба велась згодно с правилами.

Оба силачы познимали сорочкы и начали змагатися. Чемпион єврейскых різников был низкого росту, но широкий, набитый, мускулистый. А наш “Збышко” был высший ростом, но в плечах и в грудях аж росперало го. Боролись дост долго, бо різник был добре вытренованый. Ходило о то, кто кого положит на обі лопаткы. Уж по пару минутах борьбы мы не боялись за нашого “Збышка”, бо скилько раз єврейский чемпион схватил його и прилюг до земли, то “Збышко” все зробил “мосток”, який противник не мог нияк зломити. Як уж оба добре помучились, и с обох вода льялась, то наш “Збышко” придавил різника до земли и тисне му руками лопаткы. Мы кричиме, што Хомкович выграл, но єврейскы судьи показуют, што одна лопатка их чемпиона ище не дотыкат цілком земли. А наш “Збышко” успокоює нас:

— Почекайте, он сам вам повіст, ци не дотыкат.

И як натиснул грудьми, то різник опустил рукы и начал просити, што уж дост.

Так мы там на місци проголосили нашого “Збышка” чемпионом Горлиц. Но он не был послі того долго с нами в бурсі, бо перепал в наукі и мусіл лишити школу. Он выіхал также в Америку, и больше я не чул за него (Он показаный и на нашой бурсацкой фотографии — тот, што тримат білый папер в рукі).

В гимназии велику увагу звертали на религийне воспитание учеников. Не лем в каждом классі преподавали закон Божий, котрый был обовязковым предметом, но и дозерали, штобы каждый ученик был в великодной сповіди. Раз або два разы до рока приізжали учены ксьондзы-іезуиты, котры выголошали в костелі специальны проповіди для гимназистов. На тоты проповіди обязаны были идти и греко-католикы.

Але тоты проповіди ученых іезуитов не мали великого вплыву на учеников старшых классов гимназии. Чым больше научно старался говорити такий проповідник, чым больше покликувался на старых и новых философов, тым меньше переконуючыми были його слова. В школі на годині зоологии профессор объяснял нам теорию еволюции в животном світі, як зародилось житье на землі и як оно розвивалось от найпростійшых однокліточных истот аж до теперішнього стану; на годині географии и геологии объясняли солнечну систему и историю нашой Земли в світі новой наукы, а тут на годині религии катехет вертал нас назад к єврейской Библии и толковал стары єврейскы легенды о створении світа и первого человіка, котры цілковито противорічили тому, што нам говорили на годинах иншых предметов.

В старшых классах гимназии ни один ученик не вірил тому, што говорили йому на годині религии. Гимназисты смотріли на світ с материалистичной точкы зріния. Но против религии не можна было выступити открыто, бо за то выгнали бы из гимназии. Але можна было вступати в дискуссию с катехетом, задавати йому вопросы, што я хочу тото або инше знати, што мні неясно. И часто гдекотры из смілійшых учеников выводили из терпіния такого профессора своими вопросами. Напримір: религия учит, што Бог єсть совершенный, всевидущий и вседобрый, и што первого человіка створил на подобие свое — так чому он створил такого несовершенного человіка, котрый зараз на другий день согрішил и треба было выганяти його из раю? Священник-катехет пробовал отвічати на подобны задерчивы вопросы, як мог, а як уж доходило так, што объяснение противорічило здоровому россудку, то звычайно заявлял, што человіческий розум за слабый, штобы проникнути в планы и желания самого Бога. Но нам то выглядало на полну капитуляцию преподавателя религии перед науком.

Але наука одно, а житье друге. Много из тых моих товаришов по гимназии, котры в школі показували себе такыми безвірниками и сторонниками материалистичной философии, потом пошли в духовны семинарии и стали священниками, штобы проповідувати вірующому народу то, во што сами не вірили. Они то проповідуют, бо из того можна легко жити.

В старшых классах гимназии я помагал собі много “лекциями”. Коли даякий ученик мал трудности с науком в школі, то його отец, єсли был заможный, старался наняти йому помощника и платил йому, штобы тот сиділ с його сыном и помагал йому в наукі. Часто на такы лекции нанимали больше способного ученика из того самого класса або из высшых классов. Гдекотры ученикы гимназии, котры лучше учились, могли заробити такыми лекциями по 15 и 20 корон на тыждень, што в тых часах выстарчало вполні на житье и приодіву. Почавши от 5-го класса гимназии, я сам мал много тых лекций. Переважно я помагал сынкам нашых священников, но нанимался также и к польскым и єврейскым ученикам. И на вакации я не ишол додому, а выізжал заниматися с даякым учеником. Случалось, што даякому ученику давали “поправку” из одного предмета, штобы в літі на вакациях подготовился до нового екзамену, то в такых случаях родиче звычайно нанимали помощника, штобы помагал их сыну в наукі.

В июні 1914 року я перешол до 8-го класса гимназии. Як школьны занятия окончились, то бурсакы розъіхались в свои села на вакации. Я с пару другыми товаришами остался ище в Горлицах. 28 июня вечером мы пошли до міста встрітитися со знакомыми и там мы узнали свіжу новость, што в Сараеві сербы убили австрийского престолонаслідника Фердинанда и його жену.

— Буде европейска война, — сказал нам знакомый єврей.

— Но Австрия не пережиє европейску войну, лем розвалится, — замітил другий.

Того літа первый місяц вакаций я жил близко Горлиц у одного поляка, котрый нанял мене помагати в наукі його сыну, получившому поправку. Тот ученик был мой товариш из того самого класса. Я пробыл у него лем один місяц, бо зараз послі австрийского обявления войны Сербии тот ученик кинул книжку и записался охотником до польского легиона, який организовал Пилсудский, а я вернулся до свого родного села.


(Конец Первой части).



[BACK]