Пригода в Нью Йорку
(ОПОВІДАНЬЕ КРАЯНА ОТ САНОКА)


— Моя пригода дуже дивна, — начал краян свою историю. — Таке дашто лем в Америкі може притрафитися, або лем в Нью Йорку.

Я мал кавалерску квартиру на 85-ой улиці — одна комната и маленька кухенка. Жил я там близко 10 літ. С нашыми людьми я дуже рідко сходился. Але человік старієся, то наскучило так одному жити и самому домашньом роботом старатися. На початках то я сам райбал-білизну и варил собі істи, бо то таньше выходило. А был я барз шпаровливый. Але уж рок минул, як я начал давати білизну до китайской пральні, а потом все меньше дома іл. Як принюс єм дашто додому, то кенову консерву, хліба и молока, а позатым іл в реставрации. Но все скучнійше робилось. А и начал єм побоюватись, што дашто с чловеком в ночи може притрафитись, и як сам, то не буде помочы. Часто чути по радио и в газетах можна читати, што человік пішол спати здоровый, а рано нашли го мертвым. А мі уж 45 літ минуло. По друге, и грошей трохи я отложил, то чого так забиватися? Жена осталась в старом краю. По войні достал єм лист от швагра, што жена моя умерла, а двоє діти, што сме мали, переселились с друыми людьми до России, бо майже ціле наше село выіхало. Так не было и для мене ниякой подставы дальше отказувати собі во вшитком и шпарувати, як перше.

В том часі один добрый приятель и краян купил дом на Лонг Айленд, и раз в бесіді його жена говорит: “Маме пять комнат, а діти поросходилися, то можеме приняти вас за бордера... Буде весільше и нам и вам”. Я собі подумал, што добра идея. Заплачу и буду мати всьо готове, не мушу ничым старатись больше: она зварит істи, она выпере, комнату почистит, постіль постелит.

Так я выповіл стару кавалерску квартиру. Як платил єм рент за місяц, то повіл єм господині дому, што то остатний місяц, бо я “муфуюся”.

То было 1 июля, а на 1 августа мал я очистити квартиру.

Як я сказал, што муфуюся, то господиня дала объявление до газеты, што має такий и такий апартмент до ренту. Раз приходжу я с роботы, а моя кавалерска квартира отворена. Смотрю, а там господиня и двое молодых людей, мужчина и женщина — йому якых 30 літ, а єй не веце як 25.

Господиня, як увиділа мене, то зараз прервала бесіду, яку вела с молодыми людьми. Показуючи на мене, она сказала:

— Вот ту єсть тот джентельмен, котрый занимат тоту квартиру.

Молоды кивнули головом до мене и привиталися словами:

— How do you do?

Дівчина зробила на мене с первого слова дуже приятне впечатліние. Показалась мні скромном и трогательно тихом особом, што я зараз подумал, же она певно крайова и недавно с краю приіхала. А и свіжа ище, не намалювана. На вид была шиковна, миленька дівчина среднього росту. Но говорила мало, то я тогды не мог вызнатися, ци она крайова, ци тутейша. Но молодый мужчина не полюбился мі с первого взгляду. Говорил громко, майже кричал, як бы мы решта глухы были. И убраный был якоси так крикливо — богато, но не солидно. Я зараз подумал собі: “То буде якийсь ньюйоркский жулик”.

Но розбератися в том не было часу, бо господиня начала объясняти ситуацию.

— Тоты молоды люде тилько што поженились и хотят зарентувати зараз квартиру, дают задаток, но я им толкую, што квартира буде свободна аж от 1 августа, бо вы заплатили за цілый місяц... Яка шкода — такы молоды люде поженилися, а не мают ани місця, где переспати.

— Вы знате, як теперь трудно в Нью Йорку найти помешканье, — сказал жених до мене такым тоном, як бы я был виноватый тому, што они не мают где спати.

Мні то начало идти уж по нервах, и я хотіл крикнути: “Та чого вы, дуракы, не нашли собі перше квартиру, лем полетіли женитися?” Но я посмотріл на застарану молоду, невісту, яка так благально дивилась на мене, и я удержался и заганьбился. Заміст кричати, я сказал участливо:

— Та в готелю можна достати комнату на пару дней, поки не найдете собі апартмент.

— Я сам так думал, но моя жена до готелю не піде — боится, має таке предупреджинье до готелю, — заявил громко, рішительно жених.

Ту проговорила первый раз и молода. Скромненько, тихо она сказала:

— Хоц бы мы мали в парку ночувати, то до готелю не піду.

Говорила чисто по-английски, без акценту, и тут показалось ясно, што она не крайова дівчина, а американка.

Много позднійше я нераз сам себе критиковал, чого мні не пришло на мысель спроситися того крикливого жениха, где он дотеперь мешкал. Он ньюйоркский и гдеси мал сперовиско в Нью Йорку, ци при родині, ци свое власне, то чого не иде с женом до свого помешканья. Но в тот час мні то не пришло до головы.

Я вірю, што судьба грає человіком, и што кому призначено, то його не мине. Так и со мнов вышло. Што мні было до тых чужых людей, котрых я первый раз в житью виділ? Нич. Я мог спокойно повісти им: “I'm very sorry”, и выпросити зо свойой квартиры. Но я того не зробил. Я признался им, што я лем завтра иду до роботы, а потом мам два тыждни вакаций и выіду на фарму до братняка. Нарешті я так роздобрился, што повіл им: “Вы оставайтесь на мойой квартирі, а я тоту одну ночь пересплю у свого доброго приятеля на Лонг Айленд, а як вернусь с вакаций, то заберу свои “форничы” и оставлю квартиру для вас.”

Молодица засіяла от радости и скромно дякувала, а жених схватил мя за руку, потряс рішительно и начал дякувати так голосно,, што на улицу было чути. Потом обернулся до господині и приказал:

— Вы, миссис, вернийте тот задаток, што я вам дал, а мы вам заплатиме рент аж на 1 августа, як возмеме квартиру на себе. За тоты два тыждни мы будеме рахуватися с мистром...

Я повіл му свое имя. Он повторил го пару раз и штоси начал говорити, же мні мусит заплатити за два тыждни, но я махнул руком и сказал, што до суду не підеме с тым, лем сами полагодимеся, як я верну с вакаций. Я взял вализку, положил пару сорочок, один костюм и дробны річы и, пожелавши молодым доброго счестья на мойой квартирі, отдал ключ и поіхал к свому краяну.

В часі вакаций у братняка я не мал спокою. Не лишил я ничого такого дуже вартостного на квартирі, но всетаки тоты форничы, одіяла, простирала, убранья, кухонны приборы коштували пару сот долларов. И чого я то так лишил без всякого порядку? Та они можут забрати што ліпше и переіхати на иншу квартиру. Я не знам ани их имени, ани где роблят. Он сказал мні свое имя, як я отходил с квартиры, але я не звернул на то увагы.

Приіхал я назад два дни скорше, як треба было муфуватися. То так, як бы чловек мал даяке предчутье. Было уж поздно вечером, але я рішил перше, чым поіхати к краяну на Лонг Айленд, заглянути на свою квартиру.

Приходжу, пукам до двери. Молодица отворила, але смотрю на ню — она смутно позерат, як на похороні, а очы червены и утомлены, як бы от плаканья або неспанья.

— О галлов, мистер Порада, — цривитала мя тихо. Хоц лем раз сказал я им свое имя, но она запамятала.

— Галлов, миссис... Я вернулся с вакаций два дни скорше, то зашол єм заглянути, як ся вам ту поводит... А где ваш муж?

— Не знам, — отповіла, и воргы єй задрожали и скривились, як до плачу.

— Выіхал дагде из Нью Йорку?

— Не знам... нич не повіл, лем мя лишил уж тыждень тому.

Сіла на кресло в кухенкі и начала хустинком втерати слезы.

Жаль мі великий было той тихой молоденькой женщины, котра и плакати не могла смілійше, лем так по тихоньки, як бы лем про себе приватно, штобы дакого не уразити. А я стоял и не знал, што отвітити и што почати. Але жебы єй даяк потішити и жаль розвести, то начал єм говорити, што пришло в голову.

— Може даякий “ексидент”, даякий несчастный выпадок стался?... На полицию дали сте знати?

— Ніт, — отповіла и подняла очы на мене. Нова мысель блеснула єй в голові, но за хвилю опустила очы.

— Но ніт, он мя лишил направду... Он не добрый.

Я положил вализку и сіл на друге кресло в кухні. Думам, же треба поговорити, помочи єй, бо немож так лишити бідну застарану дівчину в подобной ситуации.

— А роботу мате?

— Єс, я достала назад роботу в реставрации, где и перше єм робила... Як мя лишил, то я пішла до роботы, а помешканья єм не глядала; бо думала-м почекати ту, доки не вернетеся, жебы в порядку вам отдати вашы річы... А теперь я можу уж піти.

Встала и перешла до комнаты, засвітила електрику и достала свою вализку, же буде сбератися.

— Та почекайте, — гварю, — мате час... А ци повіл вам, же вас лишат?

— Сварился, кричал, повідал, же я нич не вартам, же не мам ниякого духа. Я начала плакати, а он штоси заклял, тріснул дверьми и выйшол. Больше я го не виділа.

— Положите вализку назад, — говорю єй. — Теперь в ночи не будете ходити за помешканьом, ище може и Нью Йорк не знате добре... Як треба, то я піду, бо я мам краяна на Лонг Айленд, то мам где переспати, а вы ту останетесь, поки не найдете помешканья.

Мы говорили по-английски, то я звертался до ней на “вы”. В душі я чул, же она не сказала мні вшитку правду, лем штоси скрыват. Така уж натура женска. В иншых справах женщина може быти найсправедливійша, але як приде до єй фамелийных або любовных справ, то она крутит и скрыват, доки ся даст, жебы правду не выявити. А мні хотілось узнати больше, што случилось меже ними. Сіл я собі на “кавч” коло столика, закурил цигаретку и гварю: — Не мате кавы або пива?

— Мам молоко, чай и кексы... Але я скочу до штору и принесу пива и дашто веце.

Встала быстро с кресла и уж хотіла идти.

— Но ніт, — гварю, — вы пригрійте чаю, а я принесу, што треба.

Я пустился до двери. Она хотіла ище протестовати, бо подняла руку, но зараз опустила и пошла к газовому пецику.

Я накупил кавы, цукру, хліба, кеновой зупы, шинкы, дві фляшкы пива и вернулся с тым на квартиру. В кухні уж кипіла вода, и молодица розложила горнята и тареликы на столі.

Поки она заварювала зупу, я присіл на кресло и завернул бесіду на єй мужа. Думам собі, што як росповіст свое горе, то стане єй легче. А мні барз хотілось розбити єй смуток и утішити несчастну.

— А тот ваш муж може має даяку родину в Нью Йорку, то ци вы не пробували через них довідатися за него?

— Я не знам, ци має даяку родину в Нью Йорку.

— Та не повіл вам, кто його родиче и где жиют?

— Повідал, же гдеси в Бостоні суть, але я дуже не вывідувалася... Он не пытался за мою родину, то и я не питалася за його.

— Та не был никто с його стороны на весілю?

— Весіля мы ниякого не справляли, лем на Сити Голл шлюб взяли.

— А давно го знате?

— Якы два місяцы... Он приходил до реставрации, где я роблю, и начал ходити коло мене, же мя любит. Потом брал до “мувис”, до “найт-клубов”. Все был чисто убраный и дуже деликатный.

— А яку роботу он мал?

— Повідал, же в банку робит, але я теперь не вірю, же то была правда.

— А где мешкал?

— Я не знам... Повідал, же має апартмент с одным своим “Френдом”, и за то не може мя запросити до себе. До готелю пару раз кликал и барз намавлял, но я барз погнівалася, то перестал.

Молодица розляла готову зупу в тареликы, накраяла хліба, поставила пиво на стол, присіла к столу и хвилю молчала затурбуванна. Потом начала платком отерати слезы и сказала:

— Теперь я знам, же мя ошукал... Другий тыждень, як мы были женаты, я встрітилася с дівчином, што робит в той реставрации, то мні повіла под секретом, же мой Джов был перше женатый, и же його попередна жена приіхала ту до Нью Йорку глядати за ним. Она чула то от той самой жены, бо пришла до реставрации и хотіла довідатися, где он жиє. Я не хотіла тому вірити, але вечером, як Джов пришол додому, я звідалася, ци то правда. Он барз розсердился и начал кричати на мене, же я шпионка, же шпионую за ним. И зараз тогды в ночи забрал свои річы и пошол пречь... Потом я встрітила тоту його жену, то повіла мні, же и она не перша його жена, бо он уж был перед ньом женатый и лишил єй так, як и нас. Повіла мні, же то злодій, ошуст, котрый дурит людей, шпекулює, гемблує, краде и так жиє, але же она мусит достати го в свои рукы и запрятати в тюрьму.

Выповіла то и замолчала, лем платок тримала при очах. Я знал теперь, же она сказала тоту правду, котру с початку пробовала чогоси закрыти. За женячку и за мужа я не хотіл больше говорити, бо виділ єм, што то причинят єй великий жаль. А до того мні пришто на мысель, же сиджу ту и бесідую, а не знам ничого, кто она сама.

— А вашы родиче ту в Нью Йорку? — звідуюся по короткой павзі.

— Но, они в Пеннсильвании коло углевых майн.

Я уж хотіл звідатися, ци она просила родичов на весіля, але спохватился ище на часі, же то буде єй неприємно вертатися знова до той несчастной женячкы, то я звідался:

— А вы переписуєтесь с ними... Як ся им поводит?

— Пишу часто им... Як єм написала им, же я вышла замуж, то дуже гнівалися, же-м не запросила их на весіля, але прислали свое благословенство.

Я виділ, што дівчина пересилила свой жаль и говорила спокойнійше.

— Но о том, што ся теперь стало, я им не писала... Просили, жебы послати им весільну фотографию, но мы весіля не мали, ани сфотографуватися обое мы не могли, бо он не хотіл.

— А што родиче роблят?

— Тато роблять майнах... Они старокрайовы люде.

— Та и я старокрайовый, — повідам. — Може знате, с якого они краю?

— Повідали, же с Галиции, а повіт Санок.

— Повіт Санок! Та и я от Санока! Мы с твоими родичами близкы краяне! — крикнул я уж по свому, по-лемковски.

— Та може вы и знате мого тата и маму? спросила молодица так само по нашому.

— А с якого они села?

— Санок.

— То повітове місто, як ту “каунти”, а они напевно не жили в самом місті, лем на селі.

— Но села не знам.

— А як называются?

— Зватик.

— Зватик? — повторил я утішеный. А мама певно называтся Олена.

— Єс, Олена.

— Та знашь ты, дівусь, же они с того самого села, што и я! До твойой мамы я навет залицялся, танцувал єм с ньом часто, лем же я был трохи молодший от ней, то нич с того не вышло. Ваньо Зватик, твой няньо, был родженый в Америкі, то он достал американский паспорт и, як оженился, выіхал до Америкы и потом маму стягнул, а я поіхал до Канады и с Канады за пару літ переіхал до Нью Йорку... Видишь, яка несподіванна встріча!

Я налял пива и сказал:

— Выпийме за здоровье твойой мамы и тата, а за того Джова забудь, бо он ся тобі веце не покаже на очы.

Мы чокнулись шклянками и надпили.

— Я його не хочу на очы веце видіти, — сказала дівчина.

— Не бойся, бо го не увидишь. Он не дурак показуватися тобі, штобы попасти в тюрьму. Його и в Нью Йорку напевно ніт, бо як почул, што попередня жена за ним глядат, то спрятался добре.

— Лем жебы-м забыла го на все, то буду счастлива, — сказала и задумалась, як бы єй инша мысель пришла в голову,

А я ище не знам твого першого имени.

Олена, як и мама.

— Но выпийме ище и за твое здоровье, Оленько.

Мы знова чокнулись шклянками и выпили до дна.

Мы докончили уж и істи. Оленька встала, попрятала со стола и начала мыти посуду.

— А што теперь плануєшь, Оленько? Останешься в Нью Йорку, ци думашь вернутись к родичам до Пеннсильвании?

— Вертатися там не єсть чого. При майнах для мене ніт роботы. А друге, меже своими людьми было бы мні теперь тяжко жити, як бы-м вернулась з Нью Йорку — зараз глядали бы даякого скандалу и огваряли. Знате, як нашы люде смотрят на дівчину. Коли она ище самотна, то интересуются ньом, ци честна, подзерают, с якым бойсом ходит, судят каждый єй поступок. Але як вышла замуж неудачно тота сама дівчина и мучится с мужом и дітьми, то тоты самы люде не хотят знати ани интересоватися ньом, лем сама бідна мусит мучитися ціле житье.

Говорила так щиро, душевно, як бы мы от дітинства были близкы знакомы. Ци тото, же я знал єй маму и тата; ци тото, же мы одного роду — но мы чулися дуже близкыми собі. Мні здавалось, што я знам кажду єй мысель. Ту роджена дівчина, но я виділ и чувствовал в ней свою близку краянку, бо говорила по нашому и розуміла нашых людей. А и подобна была лицом и характером до свойой мамы, до той Оленькы, котру я знал и любил в молодых роках.

Бесіда нам ишла так легко, што я ани не зауважил, як час летит. Коли я посмотріл на годинку, была уж перша по полночы. Я зорвался, взял капелюх и вализку, же мні треба идти. Она встала тыж и сказала:

— А мусите идти теперь в ночи?

— Я обернулся к ней и жартом проговорил:

— Як бы-с мала мя где переночувати, и не боялась, то не мусіл бы-м идти.

— Та то мні треба пытатися, ци вы мене переночуєте, бо то ваша квартира... Я можу ту в кухні на “кавчу” переспати, а вы мате свою комнати и постіль.

Мні так хотілось обняти єй и поціловати, но в голові блесло, што то не Оленька, котру я знал в краю, а єй дівка, и сумлінье не позволило.

Я вернулся от дверей, положил вализку назад и гварю:

— Як так, то ты будешь спати там на постели, где-с дотеперь спала, а я ту в кухні... Иначе, краянко моя дорога, не може быти, бо я не пристану... Знашь, што в Америкі жены все на первом місци.

— Та най буде, як вы хочете.

Принесла простирала и приготовила для мене спанье в кухні. А притом не переставала говорити. Оповіла, же єй было барз скучно и смутно самой одной на квартирі, а и боялась, же може тот несчастный Джов достанеся даяк до середины в ночи и заріже єй, бо он такий гнівачий и дикий был, коли го остатний раз виділа.

Так мы переспали тоту ночь — она в мойой комнаті, а я в кухні.

Рано она посбералася до роботы и пришла уж готова на кухню, коли я ище лежал на кавчу. Сказала, што як встану, то можу придти до их реставрации на сніданье — она буде чекати и обслужит мя. Прощаючись, она сказала адрес. То было недалеко, то я повіл, же все буду у ней істи.

Мні ище не треба было идти до роботы, то я собі полежал. Потом встал, оголился и зашол до той реставрации на сніданье. Поговорил, пожартувал трохи с Оленьком, и вернулся пішком на квартиру. Думал єм взяти вализку и переіхати к тому приятелю на Лонг Айленд. Но ту я вспомнул собі, што с Оленьком я нияк не условился, коли переіду, и кому лишу квартиру. А и як было лишати єй так одну с тым смутком, який она переживала.

И я нигде не переіхал, лем зашол по шторах и накупил провианту до айсбаксы, а под вечер, коли Оленька мала кончати роботу, я зашол знова до реставрации на вечерю. По вечери мы пошли до театру, а так назад на квартиру.

И я остался на той квартирі разом с Оленьком. На 1 августа я заплатил рент надальше. Господиня усміхнулася, но ничого не сказала. Може она думала дашто зле, но ничого злого не было. Мы жили, як брат со сестром. Я купил собі складане лужко до кухни, и мы устроились як найлучше могли.

Одно нас мучило: ци написати єй родичам о нашой встрічі, ци ніт? Мы рішили тымчасово не писати ничого по той причині, што они не порозуміют нас.

Минуло так три місяцы, а мы все не знали, як из того выйти, и тому старались о том не говорити. Але чым дальше мы так жили, тым яснійше показувалось, што Оленька не така весела, як была с початку. Ходила задуманна, и на часы як бы не чула, што я говорю. Одного вечера пришла с роботы позже, як звычайно, и така затурбуванна, што можна было зараз познати, же штоси неприятне єй притрафилось.

— Што с тобом? — пытамся.— Ты така не своя днесь.

— Я думала, же забуду Джова, — говорит она, — а то не дастся. Я была у доктора, то подтвердил, же буду мати дітину... Теперь я цілком не знаю што робити.

Мене то заскочило так несподіванно, што с початку я не знал, як отнестися до того: ци потішати єй, ци дашто радити? А и што можна было радити? Дівчина в тяжи уж четвертый місяц, то ту нич не порадишь. Муж пропал, то го не найдешь, а и шкода глядати, бо неправильный. Но мушу признатися, што в душі я был задоволеный, же так теперь вышло. Стараючись говорити найспокойнійше, як бы ничого надзвычайного в том не было, я сказал трохи жартобливо:

— Та ніт ничого страшного, Оленько, бо того можна было сподіватися... Мы нич не будеме с тым робити, лем обое теперь поженимеся, як ты согласна мати такого старого кавалера за мужа.

Она не сказала ни слова, лем кинулася ко мні в объятия и поцілувала в уста. Я обнял єй и долго цілувал. То были первы поцілуй меже нами.

— Я давно хотіла вас так поцілувати, бо мала єм вас рада, — проговорила Оленька.

— Та чого-с так долго чекала?

— Бо я не знала, ци вы мя мате рады, ци хотіли бы сте женитися со мнов, то не хотіла накидуватися вам.

— А я тя мал все рад, Оленько, с первого разу, як єм тя встрітил... За то я вам тоту квартиру уступил.

Потом мы долго сиділи и говорили, як то переведеме. Договорились мы так, што найперше пойдеме до адвоката и зробиме законно, што она не жена Джова, а потом поідеме к єй родичам и росповіме, як то было.

Но часом и судьба поможе человіку в потребі. До адвоката нам не пришлось ходити. За пару дней Оленька достала чикагску газету с фотографиом Джова и ного послідньом историом житья. Был застріленый на улиці незнаными преступниками. Полиция подозріват, што то помста ракетирской шайкы. Газету принесла до реставрации тота попередна жена Джова, котра за ним глядала.

— Не жаль ти за ним, Оленько? — звідуюся.

— За ним ніт, лем жаль мні, же человік так марно пішол с сего світа.

— Ты го любила на початку?

— Як бы-м не любила, то бы-м не выходила замуж за него... Но я його не знала. Як бы-м знала го так, як потом єм познала, то бы-м не могла го любити... Чого то такы люде родятся на світ?

— Они не родятся такыми, лем світ их так перекручат, обставины, в якых живут. Посмот на американскы діти, што они читают, што видят на “шовах” — их от найменьшых літ тото наше американске житье начинат перекручувати и псути. Такых, як Джов, ту миллионы — одны гибнут от куль, другы сидят в тюрьмах, а иншы в “крейзи-гавзах”.

С родичами Оленькы мы начали роботу по плану. Найперше она написала им, што встрітила в Нью Йорку их доброго знакомого и краяна Пораду, котрый их поздоровляє. Потом написала, же муж єй мал “ексидент” и был забитый, а она осталась як вдова “при надіи”. Писала, же было бы єй тяжко, як бы не мистер Порада, котрый єсть дуже “найс” до ней, и помагат єй во вшитком. Ваньо Зватик в письмі до донькы переслал картку для мене, в котрой поздоровлял мя красно от себе и жены, дякувал, же помагам Оленькі и просил надальше интересоватися их доньком и помагати єй, бо она бідна в Нью Йорку теперь без мужа буде страчена. До донькы писали, штобы приіхала додому к ним, як робити уж не може. Но притом вспоминали, же друга донька, котра была отдана там на місци, вернулась к ним с малом дітином, бо муж втюк от ней, лишивши єй без ничого. Оленька отвітила, же вертатися им на голову не мусит, бо ище може робити, и краян Порада помагат, але як бы иншого выходу не было, то приіде к ним.

За пару неділь пришло письмо от самой мамы. Мама не знала писати, то от ней писала по-английски тота отданна и мужом покиненна донька, котра жила с ними. Она писала под секретом, што отец не знал. Мама передавала Оленькі информацию дотычно мене. Писала, же я добрый человік, бо она мене знає зо старого краю, и вдовец, бо єй писала родина, што моя жена умерла в часі войны. “И грошы мусит мати, — писала мама, — бо николи не был роспустный, а за час войны родині до краю не мог посылати. Он старший от тебе, но ты, доню, не звертай на то увагы, и як ся так добри заходите, же ти помагат и интересуєся тобом, то ты так робь, жебы ся оженил с тобом, бо знашь, же вдові с малом дітином не легко теперь другого мужа найти”.

Оленька дала мі прочитати тото “секретне” письмо. Справа меже нами была рішена давнійше, и мы бы поженились, хоц бы родиче были против. Но теперь мы мали открыту дорогу, так мы зараз на другий день взяли “лайснис”, а за тыждень пошли до шлюбу.

— Така пригода приключилась мі в Нью Йорку. Ци то была судьба, ци льос, ци звычайный трафунок, но я трафил на добру жену, с котром я чуюся дуже счастливым.

Краян скончил свою историю. Но сказал мні адрес и просил зайти к ним, то познакомит мя со свойом женом. Я прирюк, же непремінно зайду.

— А што будете робити с дітином, як приде здорова на світ? — спросил я краяна.

— О том мы часто говориме... С початку Оленька думала, што дітина може быти нам на перешкоді, бо все буде припоминати нам того фальшивого первого мужа, котрый так єй обманул. Хоц не сказала того ясно, но выходило так, што як я желаю, то дітину можна буде отдати даякым людям, котры не мают своих дітей, лем глядают за чужыми, штобы их адоптувати. Но я переконал єй, што тота дітина не буде нам нияк на перешкоді, а може ище нас ліпше свяже, бо нам все буде припоминати тоту счастливу пригоду, котра нас свела разом ту в великом Нью Йорку. Оленька с тым погодилася, а мні сказала, што теперь мя ище щирійше любит, як на початку.




[BACK]