Фронт на Дуяві — Стефан Дичко
(ВОСПОМИНАНИЯ С ПЕРВОЙ СВІТОВОЙ ВОЙНЫ)

Я родом из села Конечной, Горлицкого повіта — Стефан Дичко, сын Игнатия. Тут хочу написати, што я пережил в перву світову войну, коли фронт стоял в нашых Карпатах. То, што споткало мене и цілу нашу родину в той войні, може притрафитися каждому в воєнном часі. За то не треба тішитися никому войном, лем старатися так, штобы войны не было нигде на світі.

Был я ище малым хлопцем — не цілых 9 літ, як началась война. Но я запамятал добре, што діялось в тых часах в нашом селі.

Было то в 1914 року — зимовом пором, коли первый раз русскы войска отступили с угорской стороны и деси недалеко на всхід от села Конечной зробили фронтову линию. На том фронті они долгий час билися с австрияками. В Конечной было товди барз дуже австрийского войска и “форшпанов”, што привозили провиант и воєнны припасы. А коло нашой хижы стояли войсковы кухни.

В нашом домі замешкал войсковый доктор. То был німец звірского сердця. До него цілыми днями хворых и раненых вояков приводили, приносили и привозили, а он ся с ними по звірски обходил. Особливо хворых не хотіл признавати. Не одного, як збадал, то так му выпалил долоньом поза уха, што вояк зараз ся перевернул. И так от него на руках и на ногах втікали, ище ся через плечо озерали, жебы котрый з них больше не достал. А и с нами ся дуже лихо обходил. Як моя мала сестра плакала, котрой ишол лем 2-ий рок, то он ся дуже сердил, кричал и бил шабльом по столі, што аж ся по стінах голос отзывал.

На латинску Велию за нашом хижом на возі убрали сой яличку и коло ней співали свои коляды. Но такой в ночи достали приказ, жебы ся всі зо села вынесли, бо русскы им фронт цофли.

Новый фронт перешол через село Конечну. Австрийскы войска окопалися Конечнянском границом, крайом ліса, от сел Бехеров и Ондавка. Як мы рано повставали, то их Рождественска яличка была на нашом возі. А нам зато взяли ялівку, с котрой перед дверьми лишили тилько кровь и кишкы. А єдну нам ище перше взяли. И в селі не было ни єдного вояка.

Русский фронт ся установил такой другом стороном села Конечной — верхом от Липнянской границы и через Вилюшов ліс, котрый граничил зо селами Конечна, Липна и Ондавка.

Село Конечна было меже фронтами, так як єсть желізо ковальови меже ковадлом и молотом. А в вышньом кінци села было дуже горше, бо оба фронты были ближе села. Наша хижа была четверта с горы, а поперед нашы двери были дві дорогы: єдна до Радоцины, а друга на угорску границу — на Дуяву и до Бехерова. От нашой хижы до Дуявы было 800 метров, а до границы Ондавской около 450 метров.

Первый день было тихо — ни с єдной ни с другой стороны не стріляли. А вечером до нас прийшла из-за Дуявы, с фронту, австрийска “фельдваха”, то значит — польова стража. И в нашой хижі замешкали на дольший час. Их было 13 вояков, меже ними єден капраль, котрый им выдавал службовы годины и списувал репорт. И мали телефон за Дуяву до фронту, то дуже часто єдны до другых телефонували. Службу тримали в день и в ночи, на три страны, коло нашой хижы. А кажды 24 годины ся зміняли: котры у нас выбыли 24 годины, то вертали за Дуяву на фронт, а оттамаль знова иншы приходили на 24 годины. И так надыйшол рок 1915.

Тоты воякы обходилися с нами дуже добри. Моя мама давала им молока, а они нам давали свого ідла. Они все занимали стіл, што мы совсім до стола не доходили. На вечер завсе окна затыкали, а як мы ишли спати, то сме світло гасили, а они сідили коло стола, каждый тримал карабин на рукі, и о стіл ся операли, то и они покус дримали.

Нас было товди домашных людей 11-теро: мои родичы, нас дітей семеро и дідо с бабом. Але діда не было дома — он перебывал тымчасово у свойой дівкы, отцовой сестры, а мойой теты, котра была сама с малом дітином, бо єй муж Иван Суховацкий был в Америкі. И моя сестра, два рокы старша от мене, так само не была дома. Она перебывала у другой теты — маминой сестры, котра тилько сама ся лишила вдома, бо єй муж Павел Дзямба был забраный до Талергофу, а сын до войска.

С початку было в селі тихо, а потом зачали с обох фронтов єдны до другых стріляти. Стріляли из карабинов и машиновых гверов, а потом из канонов. Коло нашой хижы впали три гранаты из тяжкых канонов. Єдна шмарила глином по цілом нашом даху на хижі. Ночами пущали ракетны світла, што так освітило село, як в день. И нам найкрасшой корові в стайні кулька ногу поламала, и с ней мясо зостало в сыпанци в бочкі. Але и так ище зостало нам девятеро худобы большой, трое телят и кін, бо у нас была найбольша господарка на ціле село.

И так єдного дня поздным раном я ишол до теты той, где был дідо. И як я был просто Болдышовой хижы, то куля из канона с русского фронта так близко коло мене перелетіла, же єй шум и розбитья повітря мене шмарило до берега и замети, што бы-м оттамаль сам не вышол, бо я зостал беспритомный. Але то як раз виділ господарь Андрей Дичко, котрый брал воду за свойом хижом на Болдышовом потічку, и он ко мні прилетіл и зо снігу вытягнул. То я ся товди опамятал, як уж єм стоял на дорозі, тилько он мні показувал діру в снігу, где я ся перед тым знаходил, и яму, где тота куля впала — недалеко выше дорогы, на Болдышовых рядах. Там наоколо ямы сніг зачорнілся от глины. А мой капелюх был далеко в иншой стороні, то он принюс мі го и положил на голову. Так єм пішол дале до теты, бо уж было недалеко — в третьой хижі. И у теты я перебыл пару дни, а потом раз над вечером знова вернулся додому.

И як раз в тоту ночь трафил єм на велике несчастье. Як єм пришол додому, то тоты воякы так у нас были, як и оперед, коли я ище до теты не ходил. В вечер всі сме полігали спати, як звычайно. Я сой люг на лавку перед пец. А коло лавкы стояла бочка, на ней были положены двери, котры сме уживали заміст стола, а на том стояла конов с водом, жебы воякы не мусіли ся схиляти, котрый хотіл напитися воды. А отец и мама мали постель зараз коло двери с хижы до сіни.

Была то дуже темна и глуха ночь, бо была велика мгла. Сніг был дуже мягкий, же навет людского ходу дуже мало было чути. И так русска патроль подойшла близко нашой хижы от Радоцины, же навет тот австрийский вояк не чул, котрый там стоял на варті, аж як были русскы коло самого него. Тогди он пустился втікати по-под окна до хижы, а русскы за ним, што ани не потрафил за собом двери заперти. Отец як раз в тот час не спал, то всьо чул и виділ, бо надхилил голову поза стіну к самим дверям. Тот австрийский вояк влетіл до хижы и зробил алярм, же русскы ту. А один русский солдат влетіл до хижы зараз за ним и сильно скричал: “Складай оружие!” Але як зауважал, же австрияков єсть больше в хижі, то сам зараз отскочил взад через порог до сіни, а за ним полетіл єден авсрийский вояк из хижы отворенными дверьми и до него карабин заставил. А тоты всі ся позрывали, што были коло стола, и єден з них, цофаючися взад перед пец, попхнул двери по боччі, же зважилися над лавку, и вшитка вода из конви ся на мене выляла. И як я ся обудил, то был єм майже цілый мокрый. Я двери от себе одопхал, сіл єм на лавку и виділ єм русскых солдатов под окнами, бо хоц была тьма, але из хижы завсе можна видіти людину под окном, як єсть сніг. И чул єм, як ся тот русский в сінях просил: “Не стреляй, пан, не стреляй, бо меня убьешь, а ты ничего за это не получишь.” А сам отбил руком от себе карабин, отскочил за стіну и вылетіл надвір меже своих.

В хижі тымчасово єден австрийский вояк подал команду стріляти, и тоты коло него всі выстрілили. И так им подавал команду раз по раз, а они стріляли — єдны через окна, другы через двери. А русскы поставали поза стіны и зо двору через окна до хаты стріляли. И таке стрілянье было, же тилько з гверов блискало, окна повыбивали, по стінах, по гратах кулькы бренькали, а порожны гильзы от патронов по земли дзвонили. Мой отец скричал: “Діти мои, лігайте по земли, бо ся здає, же вшиткы ту погинеме!” А мама хотіла взяти дітину з колыскы, котра висіла над постельом, то єй кулька трафила по-под плечо, што єй дві раны зробила: єдну на ребрах, а другу на руці. И мама зачала плакати и кричати: “Панове, прошу вас, не стріляйте, бо я уж ранена, с мене барз кровь иде.” Але никто на то не дбал.

А я ся в тот час зомкнул с лавкы и єм стал єдному воякови на ногы, котрый лежал под припецком, то и я ся к нему вопхал и єм сой подумал: “То певно ты выльял воду на мене”. Потом и баба к нам под припецок пришла. А отец, мама и решта діти под запецком лежали.

По неяком часі перестали стріляти. А потом так выглядало, же русскых больше пришло, бо не о долгий час они зо двору знов зачали стріляти до хижы. Австриякы так само возобновили стрільбу. А я, два старшы братья и сестра то сме спереходили на руках и ногах аж до третьой малой комнаты, где не было окна, и там сме на землі друге стрілянье перележали. И тот вояк там знов коло мене вобік лежал. Он ани раз не выстрілил, бо вшиткы патроны там на землю выложил. Там не было ничого по стінах, то тилько мох на нас падал, котрый зо шпар кулькы выбивали.

Другий раз дольше и барже стріляли. И русскы може бы всіх австрияков побили, але они другий раз стріляли больше до окна другой комнаты, и их кулькы летіли повсклес до 8-цальовой стіны, котра была посередині обох комнат, и там ся сперали.

А як ся друге стрілянье скончило, то русскы одышли в свою сторону. И австриякы зараз сповыходили из хижы и пойшли за Дуяву до свого фронту. А мы всі ся посходили до хижы и сме бесідували за то, што мы тилько што пережили. Потом отец засвітил лампаш и пойшли до стайни со старшыми братами видіти, як худоба то перетримала. То худоба была неушкоджена. Тилько по сіньох было дуже кырви, а в боиску лежал австрийский капраль забитый.

Отец с хлопцями вернулися до хижы, и праві отец положил з рукы лампаш, як прийшли австрийскы воякы, што мы их николи не виділи. Одны из них взяли з боиска на мары забитого капраля и понесли за Дуяву до фронту. Шестьох вояков стояли службово на дворі, а два войшли до хижы и зачали нас из хижы выганяти. Не хотіли нам дати тилько часу, жебы сме ся позберали. И так кажде из нас зметало на себе повседневны лахы, а ліпшы мы лишили в сыпанци. Отец обул єдну ногу 3-рочному хлопцу, а другу уж му не дали обути, тилько нас всіх за плечы з хижы выпыхали. Хлопец сой взял до рук керпец и онучу. А мала дітина дуже плакала, то мама была змушена взяти дітину на рукы и дати єй грудь, бо уж дольший час ся не плекала, и мусіла нести єй на руках, хоц с ней самой кровь цяпкала.

Мы думали, же они будут палити хату. Но як сме вышли из хаты надвір, то нас зараз обступили — два спереду, два зозаду и с боков по два. Вшиткы мали багнеты на гверах. Так нас вывели на перву дорогу. Мы хотіли идти до села, а они нам показували на другу дорогу — до Дуявы.

Як сме ишли до Дуявы, то уж ся розвидняло. С єдной хижы сусіде нас виділи, але нас не познали. Коло самой Дуявы вітер с дорогы сніг забрал, то через цілу дорогу были покладены остры гакы, же як бы человік ишол по тьмі, то бы впал и бы ся попробивал. А на самой границі были перетягнуты колячы дроты, и так сме ся всі помеже них перепхали.

Зараз за Дуявом нас звели с дорогы на ліву сторону — до ліса. Там было дуже войска: єдны сиділи в звычайных декунках, а другы мали пороблены буды в землі. И так ся к нам воякы злітували, як библейскы жиды к Іисусови, коли го мали судити на смерть, тилько же на Іисуса кричали: “Распни, распни Єго!” а на нас кричали: “Москвофилы, москвофилы!” И на нас робили замах смерти — єдны заставляли нам до груди карабины, же нас постріляют; другы ся на нас выганяли багнетами, же нас спробивают; третьи шаблями, же нам головы пооттинают. А єден прилетіл с мотузом и показувал нам на карк и на ялицу, же нас повішают. А мы всі меже ними стояли так, як полумертвы.

И там на снігу отец обул другу ногу мойому брату 3-рочному, котрого там вынюс на руках.

Потом нас знова вывели на дорогу и повели долов Бескидом. Там под другым мостом был тот доктор, котрый у нас оперед перебывал. Он вылетіл на дорогу к нам и штоси хотіл ся от отца довідати, бо он нас познал, але ся не порозуміли. Он стал дуже злый и не дал мамі жадной помочы, хоц виділ, же из єй ран по снігу кровь цяпкат.

И так сме знов пойшли дальше. Там на дорогі был кавалец хліба. Баба го подняла, поцілувала и сказала: “Се дар Божий, то треба взяти, може ся дагде придаст.” Там на скруті, выше річкы, близко дорогы на правой стороні стояли каноны, обернуты люфами до русского фронту. И як раз, коли мы были просто них, в тот час из них пару раз выстрілили. Нам не зробило нич, бо кулі пойшли понад нас, тилько сме ся барз пострашили, бо сме ся того не сподівали.

Дальше нас вели через село Бехеров. Там к нам выходили люде, котры мого отца добри знали, и ся нас звідували, куда идеме, але нам не вільно было ся до никого озывати. Потом знов нас вывели на дорогу и так понад Комлошу аж до Зборовы, до єдного дому по сходах до горы, где был войсковый суд доражный, и там нас мали судити на смерть.

Там казали нам чекати в малой комнаті, до котрой было лем через корридор зо сходов. Казали нам стояти в єдном куті, бо не было нашто сісти ани єдной особі. Потом мы посідали на цементову подлогу. А тоты воякы стояли коло нас службово, и кілька з них стояли на корридорі. Там нам уж заборонили бесідувати меже собом. И там пришол якийси инший вояк, што мал штоси на стіні поправляти, и бил до стіны кривый гак, то я думал, же уж нас будут на него вішати.

И так уж не было мысли о житью, тилько сме чекали Божого змилованья. Отец мал коло себе дост дуже грошей, бо он был гандляр волами. На руках тримал дитину и так коло дитины тоты грошы розділил и каждому з нас дал по якойсь части, але тилько попод коліна, жебы воякы не виділи. Як мі давал, то мі потихи повіл: “На, може ты ся останешь живый, то може ся ти дагде придаст... Повішь, же ти тета дала, што-с єй коровы пас”. Другому брату сказал: “Повішь, же ти тета дала, што-с в ней селужил”. А третьому казал повісти, же му дідо дал.

Там мы чекали дольший час, поки ся судьи посходили. Малы діти плакали, бо хотіли істи, а нам там не дали цілый день ани воды ся напити. То дітом мама давала по киршині с того хліба, котрый баба на дорогі подняла.

А як ся судьи посходили, то нас по єдно вояк переводил через велику комнату, где тилько єден вояк службово стоял, до третьой комнаты. Там был долгий стіл, а коло него доокола сиділи судьи на чорно убраны. И там тоже стояли два воякы — єден с карабином, а другий с револьвером. И был єден переводчик, котрый до нас бесідувал по-русски, а до судей по-німецки.

Найперше кажде нас зревидували, грошы забрали и поклали на стіл — каждого на иншу купку.

Первым взяли отца и ся го звідали; “Ци тобі треба было того, што ты сой наробил? Чого дал єс знати москалям, же в твойом домі суть нашы воякы? За то теперь будешь с цілом фамелиом знищеный...” И дуже иншых пытань йому давали.

Потом закликали маму и ся єй звідували: “Чого-с выправляла своих хлопцев по москалей и єс такой біды наробила?”

И отец и мати повідали, же они нигде не ходили, ани дітей не посылали. “Мы всі дома спали, як и все попередно”. Потом мамі давали карабин и єй казали зняти багнет и зложити. Але мама не взяла до рук карабин. Она повіла: “Я николи тото в руках не мала, я ся того барз бою”. А они єй так повіли: “А минувшой ночы ты ся не бояла стріляти разом с москалями до нашых вояков, лем теперь повідашь, же ся боишь карабин взяти до рук.” Но мама знов повіла: “Я тото николи в руках не мала, и не возму”.

Так казали воякови єй запровадити к нам. Потом кликали братов по єдного и тыж ся их звідували, кто им казал пойти к москалям. Они оба повідали: “Мы нигде не ходили”. Потом кликали сестру и заходили коло ней, як могли, но она так само повідала, же она нигде не ходила.

Потом кликали мене. Я был в великом страху, же на мене будут валяти вшитку біду, бо я як раз в тот день над вечером пришол додому от теты. Мене найперше ся звідали:

— Ты мать тоты грошы, што ти москале дали, як єс по них ходил?

— Мі тета дала грошы, што єм коровы єй пас, — повідам.

— Кто ти казал пойти по москалей?... Нашы воякы тя виділи, як єс по них ходил.

— Я нигде не ходил.

Потом кликали ище бабу. И так каждого переслуханья записували. Як всьо перезріли, то знов отца закликали и ся го звідали:

— Як то, же твои двери не были заперты зимовой ночы? То єсть готовый доказ, же ты або дакто из твойой фамелии ходили по москалей и сте им двери отворили, што они ввойшли до хижы так, же нашы воякы не чули.

На то отец отповіл им так: “Я отдал мои двери под опіку нашым воякам от того часу, як они в мойом домі замешкали. А ци были двери отворены ци заперты товди, як русскы воякы до хижы ввойшли, то я не знам.”

Судьи на то сказали отцу так: “Из вашого протоколу выглядат, што вы тому нич невинны, што сталося, але то єсть воєнный час, и мы не знаме, ци вы акурат невинны, то вы разом со свойом фамелиом будете знищены, хибаль жебы-с мал даякых свідков, котры бы вас высвідчили, же вы нич не винны, то лем так мы могли бы вас от смерти звольнити, а инакше ніт.

Отец им так отповіл: “Я ниякых свідков не мам, бо там никого не было, окрем нашых вояков, и я ся сдаю на них. Як они повідят, же я або дакто з мойой фамелии минувшой ночы або даколи перше были сме им на даякой перешкоді, товди робте, што хочете зо мнов и с мойом фамелиом.”

Притом отец ся росплакал, и плачущого го вояк к нам привюл.

А они зараз зателефонували до фронту по тых вояков, котры у нас тоту ночь были. За яку годину пришли штыри воякы с фронту. И знов закликали отца и маму, поставили на стіл Христове роспятье, и тоты воякы найперше присягли. Потом ся их звідали: “Ци вы думате, же тоты люде минувшой ночы были даяком причином до того, же вы ся споткали с русскыми вояками?” А тоты воякы всі штыри так отповіли: “Тоты люде, котрых ту видите, не были нам на жадной перешкоді. Они и их фамелия всі спали минувшой ночы дома так, як и кажду ночь оперед, коли мы там были”.

Тоты воякы зараз вышли, а судьи повіли отцу и матери: “Тоты воякы вас высвідчили, што сте звольнены от смерти.”

И выписали вырок невинности, дали отцу и ся го звідали, куда хоче теперь пойти. Отец повіл: “Я хочу назад додому, бо я там лишил господарку, и там мам чым жити”. Но они отповіли, же туда не можна идти, бо там буде велика битва.

— Ты мусишь ту замешкати и будешь доставати на себе и на кажду особу твойой фамелии тото само, што каждый вояк достає.

И нас призначили до войсковой кухни, котра ниже Комлошы стояла. И выписали имено доктора, до якого мама мала ходити с ранами на опатрунок. Доктор был в Комлоші, то отец просил их, жебы нам позволили пойти мешкати до Комлошы, до нашой родины, котры ся называли Михаил и Мария Грень. Они нам позволили, и зараз єден вояк отпровадил нас на постерунок.

Як сме пришли на постерунок, то уж ся змеркало. Зараз світло засвітили. И там был жандармом циган з Регетівкы, то он назносил ідла и про діти молока, што сме ся дост вшиткы наіли. А потом нас отпровадил єден жандарм аж до Комлошы. Тот жандарм был з Комлошы — Капишовский, найблизший сусіда нашой родины. Он нас запровадил до рыхтаря, бо уж было поздно в ночи. Там сме перебыли до рана. Але там было полно войска в каждой хижі. Рано сме пойшли до нашой родины. Они нас приняли щиро и дуже добри ся с нами обходили. И мы у них перебыли 6 тыждней. По ідло сме ходили три разы на день до войсковой кухни, и было дост што істи, аж нам ідло зоставало. Дуже раз на вечер, заміст кавы, доставали сме вино. Мама ходила до доктора на опатрунок 16 раз и потом выздоровіла.

Як мы там выбыли три тыждни, то єдного разу отец ся розбесідувал с єдным вояком, который повідал, же он кажду ночь переходит через село Конечну разом с другыми вояками, бо они ходят до Магуры копати декункы. И он отцу повіл, же наша хижа стоит. Отец написал картку до діда, же мы всі жиєме, и где ся знаходиме. На слідующу ночь вояк передал тоту картку дідови до Конечной, бо дідо нич не знал, што ся с нами стало. Он дознался, же нас неє дома, того самого дня, як нас забрали, бо пришло до нашого дому сусідово дівча и дало знати дідови, теті и мойой сестрі, котра не была с нами. Они всі трое вышли до нашой хижы, то ся барз наплакали, бо виділи дуже кырви на постели и по земли, а нас не было. И вшитко животне, што было в хижі, то ся отзывало своим голосом, бо потрібувало поживы.

По шестьох тыжднях нашого пребывания в Комлоши зачали и там падати кулі. Пару хат згоріло. Так мы ся перенесли дальше через гору — до Стебника, и там сме пробыли два тыждни у єдной старенькой бабы, котра сама жила в малой хижі, но имени єй не памятам. Зо Стебника сме ище ходили несколько дней ниже Комлошы по ідло. Но и в Стебнику было дуже войска, а так и там начали кулі падати.

По двох тыжднях, як мы перенеслися до Стебника, пришол в ночи вояк к нам и казал нам сбератися, же наша кухня отходит, то не будеме мати што істи, як бы мы ся так остали. Вояк на нас чекал, поки мы ся посберали, и он с нами вышол на дорогу и ишол с нами. Дорога была ціла занята войском, возами и кіньми. А ночь была дуже ясна, бо місяц світил.

И так сме зышли аж ниже села. А потом отец бесідуют до нас всіх: “Тримайтеся вшиткы разом, жебы сте ся не стратили, бо будеме переходити поза тоты возы с єдной страны на другу... Я хочу, жебы сме ся от того вояка стратили, котрый с нами иде.” И так сме зробили и сме приотстали зозаду.

Там ниже Стебника переходит потічок через дорогу, в котром суть крякы, и мы всі зышли с дорогы и так тіньом поза краякы сме одышли кавалец от дорогы. Там сме посідили за час, поки ся вшитко дорогом не перешло. А як ся вшитко перешло, то мы товди вышли на дорогу и сме зашли аж до Зборовы. Но в Зборові было дуже тихо, не было чути ани живого духа.

И мы не пойшли через Зборову за войском, але сме ся обернули наліво дорогом до Комлошы. Там выше Зборовы сме ся споткали с козаками. Они іхали дорогом на сивых конях, а як нас виділи, то одышли от дорогы на обі стороны поза крякы коло потічка и поставали. А наш отец здалека до них забесідувал: “Панове, не стріляйте, ани ся нас не бойте, бо то не воякы... Мы цивильны люде, походиме зо села Конечной. Нас забрали австрийскы воякы як шпигунов, а теперь вертаме додому”.

Потом козакы зараз вышли на дорогу, а мы пришли к ним. Найперше ся звідали, ци нема там где близко австрияков. Отец им отповіл: “Австриякы всі втекли... в Зборові дуже тихо, як бы там никого не было”. А дальше им отец росповіл наш интерес. И єден ся вернул с нами, а решта пойшли дорогом до Зборовы. Тот, што вернулся с нами, запровадил нас аж ниже Комлошы до их фронту. Там под мостом был их капитан. Наш козак што-то крикнул с тиха, и капитан вышол к нам на дорогу. Отец знова росповіл наш интерес, и капитан написал препустку и дал отцу.

— Идте собі сміло до свого дому, — сказал капитан. — А як бы вас где на дорогі споткали и затримували нашы солдаты, то им то покажешь.

И так сме пойшли аж до Бехерова и там сме зышли до єдной хижы, котрых людей отец добри знал. Там нам дали про дітей молока, и кус мы посідили, тай солнце зышло. Так пойшли сме горі Бескидом до Конечной.

В Бескиді был великий сніг, около дорогы были ріжны войсковы річы поламаны. А як сме выйшли на Дуяву, то сме виділи, же в Конечной суть попалены хижы. Было спалено 8, но наша стояла. А по Конечнянском полі коло дорогы были побиты кони и воякы, порозрываны на части.

То было в саму Великодну пятницу, як сме пришли додому. По полях был ище великий сніг. В нашой хижі было полно русского войска и их кони. Нас не хотіли пустити до хижы, но отец им показал тоту препустку, што му дал капитан ниже Комлошы, то так нас пустили. Але наша хижа было дуже знищена, и ничого в ней не было, то сме пойшли до теты и там сме перебыли пару тыждней. О пару дни отец ходил по бабу, бо она с нами не была в Стебнику, то с нами не пришла. Она зостала в Комлоши, то там єй в хижі цегла ударила поза карк, котру зо стіны куля вышмарила, але єй нич не ушкодило.

Потом отец поправил в нашой хижі, што было зараз потрібне, и сме вышли до нашой хижы. А як по яри русскы войска верталися с угорской стороны, то ишли дорогом поперед нашы двери до Радоцины, и єден з них на кони вступил до нашого двору и ся звідал мого отца: “Ци дакто з твойой фамелии был убитый в тот час, як мы ся тут споткали с австрияками, бо я товди был в твойой хаті?”

Отец му отповіл, же з фамелии никто не был убитый, лем жена была ранена, и єден австрийский вояк был убитый. А русский солдат обернулся до своих и скричал: “Наш хозяин и его семейство все живы!” и побіг конем боком коло другых аж на свое місце. То мусіл быти дуже хитрый вояк, бо влетіл до хижы меже австрияков и з хижы вылетіл так скоро, што му нич не сталося. Потом другы ишли на піше, а он сой дошикувал коня и ся нюс.

В Конечной на горі от Бехерівской границы єсть войсковый цминтарь, котрый с первой світовой войны был найбольший на цілу Лемковину. А и з громадского цминтаря взяли дост великий пляц, где спочивают побиты воякы. И в хижі Филиппа Батька было полно тяжко раненых вояков, то вшиткы там згоріли.

В Конечной єсть дуже больше похороненных русскых, як австрияков, бо там русскы три разы наступали на австрияков. Первым и третьим разом они австрияков отбили, а другым разом русскы были розгромлены, и котры зостали живы, то мусіли вернутися до села в свои окопы.


Стефан Дичко,
Джерзи Сити, Н. Дж.


[BACK]