Алексей ТОЛСТОЙ.
RussChar50
(Из рассказов Ивана Сударева)

Русский характер! — для невеликого рассказа назва задуже многозначительна. Што робити, — мі именно и хочеся поговорити с вами о русском характері.

Русский характер! Попробуйте го описати... Ци росповідати о героичных подвигах? Но их столько, што не знашь — котрый выбрати. Вот мене и выручил один мой приятель оповіданьом зо свого власного житья.

Як он бил німдов — я росповідати не буду, хотя он и носит золоту звіздочку и половина груди в орденах. Чоловік он простый, тихий, звычайный, — колхозник с приволжского села Саратовской области. Но среди другых замітный сильном и соразмірном будовом и красотом тіла. Бывало засмотришься, коли он вылізат с вежи танка — бог войны! Соскакує с брони на землю, снимат шлем с мокрых кудрей, вытерат замурцане лице и обовязково усміхнеся от душевной приязни.

На войні, вертячись постоянно около смерти, люде ділаются лучшыми, всяка глупота с них злізат, як нездорова кожа послі солнечного опалу, и остаєся в чоловіку. — ядро. Розумієся — у одного оно покріпче, у другого послабше, но и тоты, у кого ядро мяжше, тянутся, каждому хочеся быти хорошым и вірным товаришом. Но приятель мой, Егор Дремов, и до войны был строгого поведения, надзвычай поважал и любил мать, Марью Поликарповну, и отца свого, Егора Егоровича. “Отец мой — чоловік поважный, перше — он себе уважат. Ты, гварит, сынку, многе увидишь на світі, и за границом побывашь, но русскым именем — гордись...”

У него была наречена с того самого села на Волгі. Про нареченых и про жен у нас говорят много, особливо, єсли на фронті затишье, студін, в землянкі коптит огоньок, трещит печурка и люде повечеряли. Тут наплетут такого — зачудуєшься. Почнут, напримір: “Што таке любовь?” Один скаже: “Любовь возникат на базі уважения...” Другий: “Ничого подобного, любовь — то привычка, чоловік любит не лем жену, но отца с матерью и даже звірину...” “Тьфу, бестолковый! — скаже третий, — любовь то — коли в тобі всьо кипит, чоловік ходит, як пьяный...” И так философуют и годину и другу, покаль старшина, вмішавшись, приказуючым голосом не опреділит саму суть... Егор Дремов, як бы ганьбился тых бесід, лем мимоходом спомянул мі о нареченой, — дуже, гварит, хороше дівча, и уж єсли сказала, што буде ждати — дождеся, хотя бы он вернулся и на одной ногі...

Про воєнны подвиты он также не любил много бесідувати: “О такых ділах вспоминати не охота!” — Нахмурится и закурит. Про бойовы діла його танка мы дознавалися со слов екипажа, особливо удивлял слушателей водитель Чувилев.

“... Понимаєшь, лем мы розвернулися, смотрю, зо-за горушкы вылізат... Кричу: товариш лейтенант, тигра! “Вперед, кричит, полный газ!...” Я и давай по яличкам маскуватися — вправо, вліво... Тигра люфом-то водит, як сліпый, ударил — мимо... А товариш лейтенант як даст йому в бок, — брызгы! як даст ище в вежу, — он хобот задер... Як даст в третий, — у тигра зо всіх шкабор повалил дым, — поломень як рванеся из него на сто метров вверх... Екипаж и поліз через запасный люк... Ванька Лапшин из кулемета повюл, — они лежат, ногами дрыгаются... Нам, понимаєшь, путь росчищенный. Через пять минут влітаме в село. Ту я прямо озвірил... Фашисты кто куды... А — болото, понимаєшь, — другий выскочит с чоботов и в самых шкарпытках — порск. Бігут всі ку стодолі. Товариш лейтенант дає мі команду: “А ну — руш по стодолі.” Пушку мы отвернули, на полном газу на стодолу наіхали... Батюшки! По броні балкы загрохотали, доскы, цеглы, фашисты, котры сиділи под стріхом... А я ище — припрасувал, — остальны рукы вверх — и Гитлер капут...”

Так воювал лейтенант Егор Дремов, покаль не сталося с ним несчастье. В часі Курского побоища, коли німцы уж истекли кровью и дрогнули, його танк — на горбі, на пшеничном полі — был подбитый снарядом, двоє из екипажа на місці убиты, от другого снаряда танк загорілся. Водитель Чувилев, выскочивший через передний люк, знов взобрался на броню и встиг вытягнути лейтенанта, — он был без памяти, комбинезон на нем горіл. Ледво Чувилев отвлюк лейтенанта, танк взорвался с таком силом, што вежу откинуло метров на пятьдесят. Чувилев кидал пригорщами рыхлу землю на лице лейтенанта, на голову, на одежу, штобы збити огонь. Потом пополз с ним от ямы ку ямі на перевязочный пункт... “Я чом його тогды повлюк? — росповідал Чувилев, — слышу, у него сердце стучит...”

Егор Дремов выжил и даже не стратил взрок, хотя лице його было так обуглено, што місцами было видно кости. Осемь місяцов он пролежал в госпиталі, йому робили одну за другом пластичны операции, отбудували и нос, и губы, и вікы, и уши. Через осемь місяцов, коли были сняты повязкы, он взглянул на своє и теперь не на своє лице. Медсестра, подавша му маленьке зеркальце, отвернулася и заплакала. Он дораз єй вернул зеркальце.

“Быват горьше, — сказал он, — с тым жити мож.”

Но больше он не просил зеркальце у медсестры, лем часто омацувал своє лице, як бы привыкал до него. Комиссия нашла го годным для нестройовой службы. Тогды он пошол ку генералу и сказал: “Прошу вашого дозволу вернутися в полк.” “Та-ж вы инвалид,” — сказал генерал. “Нияк ніт, я урод, но тото ділу не помішат, бойоспособность восстановлю полностью.” (То, што генерал в часі розговора старался не смотріти на него, Егор Дремов зауважил и лем усміхнулся лиловыми, прямыми губами). Он получил двадцет-дневный отпуск для полного восстановления здоровья и поіхал додому к отцу с матерью. То было як раз в марті 1944 року.

На станции он думал взяти подводу, но пришлося идти пішком осемнадцет верст. Вколо ище лежали снігы, было вильго, пустынно, студеный вітер отдувал полы його плаща, одиноком тоском насвистувал в ушах. В село он пришол, коли уж змеркалося. Вот и студня, высокий журавль хвіялся и скрипіл. Отталь шеста хижа — родительска. Он нараз остановился, засунул рукы в кишени. Покрутил головом. Повернул ку дому. Увязнувши по коліно в снігу, нагнувшись до окенка, увиділ маму, — при слабом світлі лампы, она клала на стол вечерю. Все в той самой темной хустинкі на голові, тиха, добра. Постаріла, стырчали худы плечы... “Ох, знати бы, — каждый день треба было єй писати о собі хоть два словечка...” Собрала на стол скромне, — горнятко с молоком, кусок хліба, дві ложкы, солянку и задумалася, стоячи перед столом, зложивши худы рукы под грудью... Егор Дремов, глядячи в окенко на маму, понял, што немож єй настрашити, немож, штобы у ней роспачливо задрожало стареньке лице.

Ну, ладно! Он отворил калитку, вошол во дворик и на ганку постукал. Мати откликнулася за дверми: “Кто там?” Он отповіл: “Лейтенант, Герой Совітского Союза Громов.”

У него так заколотилося сердце — привалился плечом к притолку. Ніт, мати не познала його голосу. Он сам, якбы в первый раз, услышал свой голос, зміненный послі всіх операций,— хриплый, глухий, неясный.

“Батюшка, а чого тобі треба? — звідала она.

“Марии Поликарповы привюз поклон от сына, старшого лейтенанта Дремова.”

Тогды она отворила двери и кинулася ку нему, хопила за рукы:

“Жив, Егор-то мой? Здоров? Батюшка, та ты зайд в избу.”

Егор Дремов сіл на лавку при столі на тото саме місце, где сиділ, коли ище у него ногы не доставали до подлогы, и мати, бывало, погласкавши го по кудрявой головкі, говорювала: “Кушай, касатик”. Он почал росповідати про єй сына, про самого себе, — подробно, як он іст, пье, не терпит нужды в ничом, все здоровый, веселый, и — коротко о битвах, где он брал участь зо своим танком. “Ты повічь — ци страшно на войні?” — перебивавала она, глядячи йому в лице темными, його невидящыми, очами.

“Так, розумієся, страшно, мамаша, однако — привычка.”

Пришол отец, Егор Егорич, также постарівший за тоты рокы, — бородку у него як муком осыпало. Позераючи на гостя, потопал на порогі розбитыми валекками, повольно розмотал шаль, снял сердачок, подошол до стола, привитался за руку, — ах, знакома была, широка, справедлива родительска рука! Ничого не звідуючи, потому што и без того было понятно — чом ту гость в орденах, сіл и также ??чал слухати.

Чым дольше лейтенант Дремов сиділ непознанный и росповідал о собі и не о собі, тым неможливійше было йому открытися, — встати, сказати: та признайте-ж вы мене, урода, мамо, отче!... Йому было и хорошо за родительскым столом и обидно.

Ну, што-ж, давайте вечеряти, мамо, дай дашто для гостя”. — Егор Егорович отворил дверцу старенькой шафкы, где в кутику наліво лежали рыболовны гачкы в пуделочку от сірников, — они там и лежали, — и стоял чайник с отбитым носиком, он там и стоял, где пахло хлібными окрушинами и лупинами цебули. Егор Егорович, достал склянку с вином, — всего на два погарикы, вздохнул, што больше не достати. Сіли вечеряти, як в минувшы рокы. И лем при вечери старший лейтенант Дремов зауважил, што мати особливо уважно слідит за його руком с ложком. Он усміхнулся, мати подняла очи, лице єй болізненно задрожало.

Побесідували о том и о сьом, яка буде весна и ци справится народ с сівом, и о том, што тым літом мож ждати конца войны.

“Чом вы думате, Егор Егорович, што тым літом треба ждати конца войны?”

“Народ розгнівался, — отповіл Егор Егорович, — через смерть перешли, теперь го не остановишь, німцу — капут.”

Мария Поликарповна звідала:

“Вы не росповіли, коли йому дадут отпуск, — ку нам приіхати на побывку. Три рокы його не виділа, певно вырос, с усами ходит... И так — каждый день — около смерти, певно и голос у него стал грубый?”

“Так вот приіде — може и не познате”, — сказал лейтенант.

Спати постелили му на печкі, где он памятал кажду цеглу, кажду шкабору в бревенчатой стіні, каждый сучок в повалі. Пахло кожухом, хлібом — тым родным притулком, што не забыватся и в смертну годину. Марцовый вітер посвистувал над дахом. За перегородком похрапувал отец. Мати преверталася, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал лицом на долонях: “Ци направду так и не познала? — думал. — Мамо, мамо...”

Рано он пробудился от потрескуванья дров, мати осторожно крутилася коло пеца; на протягненном шнурі висіли його выпраны онучкы, коло двери стояли його вычищены чоботы.

“Ты налистникы пшеничны ішь?” — звідала она.

Он не дораз отповіл, зліз с пеца, наділ блюзу, затянул пояс и босый — сіл на лавку:

“Повічте, ци проживат у вас в селі Катя Малышева, Андрея Степановича Малышева дочка?

“Она минувшого року курсы покончила, у нас учительком. А тобі єй видіти треба?

“Сынок ваш просил непремінно єй передати поклон.”

Мати послала за ней сусідску дівочку. Лейтенант не встиг и обутися, як прибіжала Катя Малышева. Широкы, сіры очи єй світили, личка зарумянилися. Коли откинула с головы плетену хустину, лейтенант даже застонал про себе: — поціловати бы тоты теплы, світлы волосы!... Лем таком представлялася йому подруга, — свіжа, ніжна, весела, добра, красива так, што вот вошла и вся изба стала золота..

“Вы привезли поклон от Егора? (Он стоял плечами ку світлу и лем кивнул головом, потому што говорити не мог). А уж я його жду и день и ночь, так йому и повічте...”

Она подошла близко ку нему. Взглянула, и будто єй слегка ударили в грудь, отступила, настрашилася. Тогды он твердо рішил идти гет, — дораз днеска.

Мати напекла пшеничных налистников, дала со сметаном. Он знов росповідал о лейтенанті Дремові, на тот раз о його воинскых подвигах, — росповідал жестоко и не подносил очей на Катю, штобы не видіти на єй милом лиці отражения свого уродства. Егор Егорович заклопотался было, штобы достати колхозного коня, — но он пошол на станцию пішком, як пришол. Он был дуже пригнетенный всім, што зашло, даже, поставуючи, ударял долонями собі в лице, повторял сыплым голосом: “Но и што теперь робити?”

Он вернулся в свой полк, стоявший в глубоком тылу на пополнении. Бойовы товаришы встрітили го таком щиром радостью, што у него отвалилося от души то, што не давало ни спати, ни істи, ни дыхати. Постановил так, — най мати як найдольше не знає о його несчастью. А што тычится Кати, — тоту занозу он из сердца вырве.

Через дві неділи пришло от матери писмо:

“Здравствуй, сынку мой, ненаглядный. Боюсь тобі и писати, не знаю, што думати. Был у нас один чоловік от тебе, — чоловік дуже хороший, лем лице скалічене. Хотіл пожити, но дораз собрался и поіхал. С того часу, сынку, не сплю ночи, — здаєся мі, што приізжал ты. Егор Егорович кричит на мене зато, — совсім, гварит, ты, стара, с розума зышла: был бы он наш сын — та ци бы он не открылся... Чом йому скрыватися, коли бы то был он, — такым лицом, як у того, што у нас был, гордитися треба. Розгварят мі Егор Егорович, а материнске сердце — все своє: то он, он был у нас!... Чоловік тот спал на пецу, я плащ його вынесла на двор — почистити, тай притулю го, тай заплачу, — то он, то його!... Егорушка, напишь мі, Христа ради, просвіти мя — што было? Або може направду — с розума зышла...”

Егор Дремов показал тото писмо мі, Ивану Судареву, и, росповідаючи свою историю, вытер очи рукавом. Я йому: “Бот, гварю, характеры столкнулися! Дурень ты, дурень, лишь скорше матери, прос у ней пребаченья, не мучь єй... Дуже єй потребный твой образ! Такым-то она тебе ище больше буде любити...”

Он того самого дня написал письмо: “Дорогы мои родители, Мария Поликарповна и Егор Егорович, пребачте мі за мою глупоту, направду у вас был я, сын ваш...” И так дальше, и так дальше — на штырьох страницах дробным писмом, — он бы и на двадцети страницах написал — было бы можно.

За даякий час стоиме мы с ним на полигоні, — прибігат солдат и — Егору Дремову: “Товариш капитан, о вас звідуют...” Выраз лица у солдата такий, хотя он стоит по всей формі, якбы чоловік зберался выпити. Мы пошли в село, подходиме ку хижи, где мы с Дремовым жили. Вижу — он не в собі, — все покашлює... Думам: “Танкист, танкист, а — нервы.” Входиме в избу, он — впереди мене, и я слышу:

“Мама, здравствуй, то я!...” И вижу — маленька старушка припала йому на грудь. Оглядуюся, тут, оказуєся, и друга женщина. Даю честне слово, ище дагде єсть красавицы, та-ж не одна она така, но што до мене — я такой не виділ.

Он оторвал от себе мать, подходит ку той дівчині, — а я уж споминал, што всьом свойом богатырском будовом он был бог войны. — “Катя — гварит он, — Катя, зачым вы приіхали? Вы тамтого прирекли ждати, а не того...”

Красива Катя йому отповідат, — а я хотя вышол в сіни, но слышу, — “Егор, я с вами собралася жити на вік. Я вас буду любити вірно, дуже буду любити... Не отсылайте мене...”

Так, вот они, русскы характеры! Здаєся, простый чоловік, а приде сурова біда, в великом або малом, и подниматся в нем велика сила — людска красота.




[BACK]