Жалую и не Жалую — 'Лемко от Дукли'
(История одного лемка от Дукли).

Я сам не памятам, якым малым я зачал робити.

Памятам, же насамперед я пас гуси, потом коровы, вівці и быкы, но не лем собі дома, але и сусідови такому, што не мал пастуха. То всьо треба было гнати на поле. Правда, сусід заплатил от каждой головы так, яка ціна была установлена.

Можу сказати, же в моих часах пастух воліл пасти штыри волы, як дві козы.

Але мого пастушинья не долго было, бо молодший брат мя заступил, а мене взяли до важнійшой роботы.

Мал я тету на “угорской” стороні, як называли на Маковиці. Тета дітей не мали, а их муж был в Америкі, то они сами газдували. Часто они до нас приходили, бо то было при старой Австро-Венгрии, коли граница не была закрыта. У теты дітей не было, а нас было осмеро, то тета просили тата и маму, абы им дали дакотрого хлопця. Але не было такого цікавого, абы пошол за тетов.

Одного разу я кажу, же я піду за тетов. Было то поздно в осени. И я там был за рок. Ходил єм на поле с другыми пастухами, а в зимі до школы.

По рокови тато взяли мя додому. Было мі тогди 8 років, и уж треба было дома робити.

Школы в нашом селі не было. Але трафилося так, што наш старый дьяк ся отказал от службы, же не буде в церкви співати, то нашли на другом селі молодого дьяка и взяли го так, жебы в церкви співал и дітей учил. То он добре учил. А школа была на плебании, бо он там мешкал. Але зараз вышло непорозуміние, бо до школы спровадили книжкы фонетичны и польскы, а стары книжкы, што ся на них учили нашы отцове, то не были добры.

Но той школы не было долго, бо лем через зиму. Як сніг згыб, то треба было идти на поле с вівцями.

Мні было уж 10 років. Мой тато пошли до Америкы. Старший брат от мене мал 13 років. Першого року помог нам стрыко покосити, а другу роботу то уж мы сами робили. О школі и думкы не было. Як війт зогнал громаду, то были такы, што хотіли, жебы про діти даяку школу отворити, але другы встали и повідают так: “Мой отец газдувал, што не знал читати ани писати, и я газдую, хоц не знам, то и мои діти будут.” А поп ся о то не старал, и в таком порядку я свое родне село оставил без школы.

Вернулися тато з Америкы, як мні было 15 років. Люде до нас ходили, жебы дакотрого тато отдали на службу. И так вышло, што я пошол на службу до такого газды, што был найбогатший в селі. Робота моя была — ходити на поле с коровами и вівцями, то я ходил, а часами в яри треба было боронити и бандуркы окопувати, потом коло сіна и зерна было также вельо роботы. Косити мя не брали, бо их было трьох, але в осени як пришло бандуркы копати, то от початку до конца я был там, а на поле ходил старый газда сам, лем в неділю мене посылали и тогди, як ляло. Потом пришло молотити, то на боиску треба было выстояти от свиту до ночы, а часами и при літарні треба было молотити.

Молочинья взяло два місяцы с половином. Памятам, же сме на Щедрый Вечер остаток зерна млинковали, а по Выдокщах дали мі кныш, и так я пошол додому.

Правда, я ся на тоту службу не кривдую, бо было што робити, але было и што істи. Но тот газда и його сынове были барз лакомы и нежичливы люде. Я там таке виділ, што дотеперь не можу забыти.

В осени люде пасли кони по отавах, где каждый на свое припинал. Одного разу приходит хлоп поздно в ночи, дуркат до двери того газды и кричит: “Василю, Василю, на вашой загороді суть чужы кони!” Пошли оба сынове и привели тоты кони до свойой стайни. Як ся розвиднило, приходят два хлопи и звідуются за кони. Так, повідат газда, кони суть ту, были на нашой загороді, то мы их заяли. Тоты хлопи дошли додому, а неодолга приходят старшы газдове и просят кони.

— Як дате по штыри папіркы, то кони достанете.

И я то виділ, як платили. А то было так. Тоты люде мали такого доброго сусіду, што пошол в ночи, одопял их кони и загнал на загороду мого газды и такой сам дал знати газдови, што чужы кони суть на його загороді. Другым разом сын пригнал дас четверо худобы, што поимал на свойой землі, а то была худоба бідной жены из другого села, из Полян. Приходит она на другий день с одным хлопом по худобу.

— Як дашь пятку, то достанешь.

Заплакала жена, але мусіла принести и дати.

Да о рок пізнійше зробили правдиву збродню. То было в неділю и люде были в церкви. Молодший сын казал свому малому брату піти с коньми до потока попасти. Там был фалаток перелога другого газды, то хлопец тримал два кони за оглавы и пускал на землю того газды. Тот увиділ, то вышол и накричал: “Нашто ту пасешь?” Бити не бил, бо не было што бити. Може го трохи почубал. Хлопчиско пришол додому плачучи. Як отец зо сынами вернулся з церкви, то не мали ани коли обід зъісти, лем пошли всі трое до той хижы. Тоты люде як виділи, то замкли двери, но они ся ввалили до хижы, двери выломили и побили молоду жену, котрой муж был в Америкі. Старый отец не мог єй оборонити, то так єй побили, што долго лежала в постели. Але неодолга той жены муж вернулся з Америкы и так раз в неділю зашол собі до корчмы, трохи сой подпил и пошол к ним до их хижы. Они всі трое были дома.

— Вы хлопи до биткы, — каже им. — Побили сте мою жену, то бийте и мене, я вам ту пришол до вашой хижы.

А тоты ани один му нич не сказали, бо ся бояли. Он бы их всіх трьох подусил як щурох. А як они нич не казали, то и тот молодый муж не мал зачепкы и их лишил.

Ище одну пригоду хочу вспомнути. С другым сусідом тот газда мал право. На його загороді коло плота был великий кряк лозины. Сусід поправлял плот, бо то было близко коло його хижы, и вырізал пару лозин. Котрыйси сын виділ, и газда заскаржил до війта того сусіду. Війт казал громадскым урядникам осудити шкоду. А потом сам війт мі повідал, же то была така глупа справа, што громадскы урядникы не знали, як то судити. Один каже, што инакше не мож, лем одну голузку за австрийского никля.

И ріжны другы способы мал тот газда бідных людей трапити. Як дакто пошол до него пожичати грошы на дорогу до Америкы, то брал 15 процентов. Такий был лакомый на тоты пяткы.

Як я пришол додому с той службы, то веце ся не хотіло идти на службу. Але люде не давали нам спокою. Дома нас было трьох и, тато четвертый, то люде ходили просити тата: “Зъіднайте мі хоц лем на ярь.” И розумієся, нас уж іднали не на поле ходити, а до всякой роботы. В тоты часы слугох и кухарок было дуже мало, бо ишли люде до Америкы, а в свойом краю были заробкы — ишли люде на жнива, на молотьбу до Венгер, до богатых панов.

Скоро потом старший брат ся оженил, а тато зараз по весілю померли. Брат пошол неодолга до Америкы, то я сам остался дома за газду. Мал єм тогди 20 роков.

Як мой тато женил сына, старшого брата от мене, то пошли до запису до міста, абы зробити порядок. Кромі того брата, было нас семеро дітей, то писали так, жебы каждому дал на дорогу до Америкы, а за то он доставал грунт. Весіля перешло, тато ся похворіли и померли. На першу неділю по весілю мала быти весільна гостина, а то был похорон.

При войску єм служил лем два місяцы и так вышол єм из клясс. Потом мои мама, як и другы родиче, глядали то ту, то там, жебы я ся дагде оженил на грунт. Но найвеце трафлялися вдовы, а мі ся то не любило, же то не пасує на паробка вдову брати, хоц за мойой памяти вельо так было, што паробок ся оженил с вдовом, а дівка вышла за вдовца. Одного разу кажут мі мама:

— Идий там до теты, она штоси про тебе має.

Пришол я до теты, но теты дома не было, лем тетин муж, то-єсть дідо, тай я кажу, што мама мі повідали. Дідо уж знал, чого я пришол, то пошол до той хижы, где была вдова-невіста. Але єй дома не было, то я єй не виділ.

Иду додому и зашол я до другой хижы, где тыж была наша родина, и повідам газдыні: “Я ту пришол видіти тоту невісту-вдову, але єй дома неє.” Тота стара женщина каже мі: “Сыну, не женься ты там, бо тобі там добри не буде”.

Пришол я додому. Мама гварят:

— Та як, сподабалася ти?

— Єй дома не было, але мі там казали, жебы я ся там не женил.

Порадили мі идти до другого місця. Там я зашол с одным знакомым. Она была дома. Сама она мі ся сподабала, бо молода, але коло хижы ся мі не сподабало. Але то ничого, кой лем невіста шумна.

Пришол я додому и кажу мамі, же вшитко добри. О пару дни я там пошол со двома людми на возі. Тоты хлопи два то были мои просатаре. Я памятам нашу бесіду, як мы там іхали. В старом краю повідали, же як хижа не заметена, то буде весіля, а як заметена, то може ся розыйти. Мы пришли с четвертого села и нашли сме хижу незаметену.

Пришол єй отец и близкий сусід и зачали бесіду, в яком положении єсть тот грунт. Так зышло до вечера. Дознали сме ся о вшитком и ідеме назад додому. Мои просатаре мі кажут, же не оплата ся так женити. Жебы-м я их тогди послухал, то бы-м ліпше зробил. Но я єй хотіл взяти, потому што молода была — молодша от мене. Мала одну дітину, што єй было один рок. А на грунт я не звертал увагы.

И так зачал я ся приготовляти до весіля. Она была сама газдыня; мала коло себе старого мужового отца и брата, што му было 14 роков. В саме весіля мі тот старый грозил пястьом. То было через сіно, бо не хотіл дати коням сіна.

Я там так газдувал за два рокы. Што я там виділ и чул, то про мене добра школа. Всього я не в силах описати. Первый рок было яко-тако, а другий горше. Тот старый отец первого мужа от малости служил, был на Венграх, и тот грунт сой купил. Потом ся му діти розышли, а тот один сын, што го оженил на грунт, помер. И як ся невіста выдала другий раз, то му было жаль, же його праца перешла на чужых людей. Мі казал спрятатися з хижы. Мал я свои быкы, то раз он зачал сваритися зо мнов в хижі и летит до стайни, же мі быкы на двор выжене, а я за ним. Он хватил на мене лопату, же мя ударит, а я поимал за рукы и не дал ся втяти, лем запер єм го в стайні. Війт был наш сусіда, то я полетіл прудко и кажу, жебы ишол зо мнов, бо так и так. Пришол війт и го успокоил.

О пару дни зышолся цілый уряд и мы оба. Старый кричит против мене: “Най мі иде с хижы!” А весь уряд му каже, же то неможливо так зробити.

Ой казал отверто, же мі голову на постели сокиром отрубат. Я ся му не чудувал, але як єм виділ, як там люде газдуют, то мал єм лем тото на мысли, жебы як найскорше оттамале выйти, хоц бы в світ за очы.

Женины родиче дали мі на дорогу и я ся зберал до Америкы. Одного разу — то было в зерняны роботы — я косил близко села, и один газда десь высмотріл когоси, што му пас быкы коло його зерна, а же то было перед Маткобіжов, то кричал и клял так, “жебы тя заранішны службы покарали”. Як я вюз зерно с горы, то мусіл єм перейти часами через чуже поле, так до мене вышол сусіда с топором, але ся зо мнов не сварил лем зо старым.

И як я сой роздумал над тым вшиткым, то пришло мі так до головы, што хоц бы мі дали ціле село, то не хочу.

С другой стороны и жена мя напалила. Неодолга по весілю каже мі: “Принес даке віно, бо я принесла десять стівок.” Я раз перешол до брата тай му кажу за сплаток, а он лем плечами стиснул. Я знал, же не має, и с того віна, што нам семерым дітом тато лишили, никто не достал ани цента, ище он просил от нас помочы.

А тоты быкы, што я мал, то я продал перед ярьом, бо так сме сой порадили, же казала продати, а на ярь іднати дакого за грошы. Повідала, же як ся сберам до Америкы, то ліпше продати теперь быкы.

Один наш сусіда был хворый в саму ярь и його жена просила мене: “Оле будь такий добрый, возмий нашого коня и привез пару бутельок пива.” Я ся обіцял, же иду зараз. То уж ся змеркало. Моя жена виділа, же иду и кричит: “Я ти кажу — идий за плугами, бо теперь ярь, а єй кедь газда вмерат, то най вмерат.”

А то была не лем найблизша сусіда, но ище и сестра. Я пішол на друге село и привюз пива, але он уж тото пиво вшитко не выпил, бо помер.

А сам я, як вернулся, пошол по селі за плугами, то ділу ночь єм не спал. Як ся розвиднило, жена ся мя звідує:

— Та нашол єс дакого орати?

— Нашол, — говорю и повідам, же приде тот и тот.

— А бодай тя поламало, — кричит жена зо злости, — мал ты мі такого іднати орати!

Но я и на то нич не сказал, лем терпіл. Тота наша сусіда осталася вдова. Она мала коня, то я тым коньом позвозил всьо єй и собі, а и покосил сам. Потом в зимі выбрался до Америкы и в фебруару 1909 року приіхал до Нью Норку.

Роботу єм достал скоро при мягком углю и скоро доробился, же не было и думкы у мене идти назад до старого краю. Теперь мі близко до сімдесяткы, и не жалую того, же-м лишил тоту крайову господарку и тоту темноту и ненависть, при якой нашы люде там жили.

Прожил я так в Америкі свободным человіком 4 рокы. Но жена пише с краю, жебы выізжати назад на господарку, и не лем пише, але грозит. До краю назад я не поіхал, лем послал шифкарту, абы жена приіхал а до Америкы. Як она приіхала, то зараз ся начало по старому, як и в старом краю. Осмеро діти мали сме, а все ся свариме. Не жалую, же-м старый край лишил, лем того жалую, же-м таку жену до Америкы спровадил.


Лемко от Дукли.



[BACK]