Як Я Пережила Войну — Люба Чергоняк
(Оповіданье 15-рочной дівчины)


Cherhoniak Luba
Люба Чергоняк в Америкі.

Я приіхала до Америки 14-го мая 1949 року. Страшну 2-гу світову войну я пережила в старом краю — в свойом родном селі Ліщинах, на Лемковині, в зеленых, Карпатах.

Я ище молода, бо лем теперь минуло мні 15 літ житья. Но воєнны часы и німецку оккупацию я памятам добри. И тут хочу описати, што я пережила за тоты часы, и што пережила наша родина.

Было мні лем 5 літ, як началась тота страшна война. Старой Польши с єй панами не памятам, ани того не памятам, як німцы пришли и забрали Польшу, а разом с Польшом и наши села. Но один выпадок с тых часов остался мні в памяти. Гитлеровскы войска и власти як уж заняли Польшу, то не хотіли, штобы американский обыватель, який где был, оставался в Польші и был свідком их нелюдской роботы над покоренным народом. Случилось так, што мій тато, котрий прожил в Америкі 5 літ, вернулся до краю в 1939 року, в місяцу апрілю, и мал замір остатися уж дома, на свойом господарстві, разом зо свойом родином. сссвАле с початком войны он мусіл втікати назад до Америкы. А то было уж при німецкой оккупации.

Я памятам, як тато лишал нас. То было в сентябрі 1939 року. Мы осталися знова сами без тата, а было нас четверо: мама, двох братов и я. Брат старший числил 15 літ житья, молодший — 12 и я 5.

Зараз в другом року войны забрали мого старшого брата до украинского “баудинста”. То была така войсково-роботнича организация, в котрой молоды хлопці до 18 року житья проходили войскову муштру и робили ріжны роботы для державы. Дома зосталися мы трое — молодший брат, мама и я. Мы мусіли дуже тяжко працувати на грунті, бо треба было давати німцам, што на каждого господаря было наложено. Як бы кто не мог того выполнити, то конфисковали поле и цілый маєток. Так и я, маючи 8 літ, мусіла-м всьо робити на полю.

Мама моя раз або два разы до тыждня іздила до мого старшого брата, абы йому занести живность на цілый наступный тыждень. Коли мама ходили до того брата, то мы обое с молодшым братом оставались дома при всьой роботі. И можна повісти, што мама были заняты больше старшым братом, як чым нибудь иншым, бо скоро вернулися от него, мусіли знова рыхтувати живность для него на слідуючий раз. Так и ночами робили, штобы контингенты для німца выполнити и для брата што потребне надробити.

Так продолжалось цілый рок. Но то были ище добры часы. Мы мали ище три коровы и господарку. Но коли в тых обозах, в котрых был мой старший брат и дуже молодых лемковскых хлопцев, далося чути, што всіх нашых хлопцев заберут на войну против России, то люде не могли уж того стерпіти. Повідали так, што ліпше зараз погинути, як идти против Червеной Армии битися за німецкы интересы. А як уж до того приходит, што треба погибати, то ліпше погинути в борьбы против німецкых фашистов.

И в том часі дуже хлопцев втікало из тых обозов, то втюк и мой брат. Але мусіл переносити велику муку. Он втюк в ночи, так же никто його не виділ. И до дому пришол так, што никто його не виділ. Дома он укрывался за штыри місяцы. И тоты штыри місяцы были для него, як и для нас в хижі великом муком, бо німцы ходили праві каждый день за ним, а часом и в ночи приходили несподіванно, так што он змушеный был цілыми днями и ночами сидіти десь в темной конурі, штобы його не нашла полиция.

И так он бідувал и мы с ним цілы штыри місяцы. Нарешті мама моя каже, што она дальше не може уж жити в таком страху, а и неє в том ниякого смысла, бо она знає, што німцы його знайдут и товдиль заберут нас цілу родину до лягру в Освенцимі, бо туда заберали такых людей, отже може ліпше буде, як брат забереся сам зо села.

— Може ся ти удаст счастливо перейти до Німеччины на роботу, то товдиль и тебе и нас мине кара.

И пійшол мой брат нічном годином с дому, бо не было уж для него иншой рады. Пробувал пробратися до Німеччины, як радили йому мама. Перейшол счастливо до Кракова, а там счестья не дописало, бо німцы його поймали и заслали до обозу тяжкой невольничой працы. Тоты обозы были могилом для невинного славянского народа, бо німцы там страшно мучили своих невольников.

Так и мой старший брат знайшолся в том пеклі. А и для нас дома настали критичны часы, бо німцы забрали уж нам всю худобу и заберали всі плоды с грунту.

Мама уж не знали, што мают робити. В той біді мусіли выслати мого молодшого брата, як 16-рочного хлопца, в дорогу, штобы заробил троха грошей. А ходили в тых часах на Словакию и переносили тайно через границу ріжны товары. В тоту торговлю пустилося много нашых людей близко словацкой границы и гдекотры заробили добры грошы. Мой брат може два або три разы вернулся счастливо с той дорогы, и мама были дуже веселы, бо мы уж мали пару грошей, хотя лем на сіль и нафту. Але як пійшол брат третий ци четвертый раз, то уж ся не удало йому выпродати товар и вернутися счастливо додому, бо взяли го німцы с дорогы и загнали далеко до тяжкых робот — копати окопы близко фронта, где гибли тысячи народа от бомб и куль.

С том хвильом, як німцы забрали молодшого брата до тых страшных робот, то моя мама стратила уж всю надію и охоту до житья.

— Піду, хотя згину, — сказали мама, — може хоц одного припроваджу.

И пійшла моя мама глядати сынов по далекой чужині. А я зосталася сама одна вдома при всьой роботі. Виджу ище теперь себе яко маленьку дівчинку, сидячу в куті, як я плакала цілыми ночами за мамом.

Но але за пару дней мама моя вернулася, змучена и со слезами в очах, бо не привела ани одного сына. Якось пізнійше, за кілька тыждни, мой молодший брат вернулся сам счастливо додому, — йому удалося втечи из тых окопов.

Нашу радость при виді брата не можу описати. Всі трое мы плакали с радости.

Ну теперь нам было трохи лекшє, бо брат был дома. Но але німцы заберали што раз веце с нашой господаркы и так мучили нас, што не мож было вытримати, и мама уж казали:

— Най заберут уж вшитко, бо уж не маме на чом господарувати!

С початком войны мали мы дость велику господарку. А теперь зосталася нам уж тилько одна и то найгорша корова, а и она не для нас, бо мы мусіли всьо молоко и масло от ней німцам отдавати.

Так знищили німецкы оккупанты господаркы вшиткых лемковскых родин по нашых селах, и то не лем нашых, бо и польскым селянам не было лекше.

Но надышол великий и славный рок 1945-ый, в котром мы были вызволены из-под німецкого ярма, а скоро послі нашого вызволения в том самом року пришол конец и страшной войні. Німцы были цілковито розбиты, и так закончилася тота страшна кривда, котру німцы причинили русскому народу.

Русске войско, як тилько прогнало німецкы силы, роскрыло вязницы и обозы, в котрых томились німецкы невольникы, и выпустило невинных людей на свободу. Так были освобождены и узникы страшных обозов в Освенцимі. Люде, котры о своих силах могли идти, верталися зараз до своих родин. А котры не могли, то оставались тымчасово там в обозах, где русске войско их отживляло и лічило як найлучше можна было, и за короткий час всі, котры осталися живы до самого освобождения, могли свободно вернутися до своих домов.

В том часі и мой старший брат по 19-місячной неволи, вымученный и вычерпанный из сил, вернулся счастливо до родного дому. Дома не был долго, лем один тыждень, бо зараз, хотяй был ище дуже слабый, зголосился разом со своими коллегами до русского войска и в рядах Красной Армии боролся аж до окончательного розгрома німецкых сил. Послі закончения войны вернулся домой и мой брат счастливый и задоволеный, што чым-тым причинился до великой побіды над гитлеровскыми войсками.

Но не вшиткы лемковскы хлопці, котры вступили разом с ним в ряды Красной Армии, могли вернутися так счастливо до родного дому, бо дуже их погинуло на фронті. Тоты, што погинули в послідньой великой битві за Берлин, спочивают спокійно далеко на русской землі, бо послі войны их тіла были перевезены на русску землю и там похоронены в мотйлах геройов Отчизняной войны.

Мой брат, однако, вернулся счастливо живый и здоровый, и были мы уж всі разом, лем не мали мы ище жадной відомости от нашого тата, котрый на початку войны, в сентябрі 1939, выіхал до Америкы. Але неодолга достали мы відомость телеграфичну, што тато наш жиє и єсть здоровый. Тоту відомость мы отримали як раз в часі массового переселения нашых лемков до Совітского Союза. И мы рівнож были записаны и выбералися до России, але, почувши відомость от тата, мы затрималися, и транспорт, в котром мы мали іхати, нас лишил.

Так мы осталися на нашой старой господаркі, знищенной, подчас войны. Мы прожили там ище два рокы, и уж трохи полатали шкоды воєнны. Але коли в 1947 року начали выганяти нашых людей с Лемковщины, то и мы были выгнаны на тот польский Захід — на старинны польскы земли, отбиты от німцев.

Там на выгнанью с початку было нам дуже прикро, але с бігом часу там зробилося ліпше. Я и молодший брат ходили сме ище до школы, а мама с братом старшым працували на грунті. Там мы достали малу господарку. И досить добри нам там было. Але тато наш старался из Америкы, абы мы могли приіхати к нему.

Як відомо, польскы власти роблят великы трудности при выізді из Польшы в Америку, а то через тоты непорозуміния меже Всходом и Заходом, так и нам не было легко выіхати. Я с мамом мали уж всі документы готовы и были мы повідомлены, што поідеме разом, а в послідню хвилю повіли нам, што я можу іхати, а мама не може. Так я поіхала сама, а мама зосталася в Польші. И оба братья зосталися в Польші. До Америкы я приіхала 14-го мая 1949 року.

Таке наше житье. Я жию ту в Америкі при мойом таті Ивані Чергоняк, в Джерзи Сити, Н. Дж. А мама с двома братами осталися в краю на польском Заході. И не знати, як судьба наша обернеся дальше, бо в світі неспокойно, и тоты, котры с войны мают заробок, говорят уж о третьой світовой войні.


Люба Чергоняк.



[BACK]