Михаил БРИНДА, Монтреал, Кве.
В Богатой Канаді — Михаил Бринда, Michael Brinda

І.

В одном селі в нашых родных Карпатах жил послі Первой світовой войны молодый господарь Иван М. Господарку мал незгіршу, жену добру и шпоровливу, але все чогоси бракувало. Концы с концами не сходилися в його господаркі, и чым дальше, то не ишло у него ку ліпшому, а ку гіршому.

Дітей было двое. Жена виділа, што діти не мают того, што повинны бы мати, но не могла розобрати, кто тут винен, то начала винити мужа, бо он газда. И все частійше меже мужом и женом выходили сваркы.

Сам Иван розберал справу трохи розумнійше и все больше приходил до такого переконания, што на свойой отцовизні дома поправити житье не можна. Коли приробил дашто на свойой господаркі, то приходило платити податкы, або даяка инша нужда появилася, и не оставалося ничого. А податкы не можна было откладати, бо панове в урядах не почекают: не заплатил єсь на час, то заплатишь додатково процент и кару. Грызло то тяжко Ивана, бо он не хотіл, штобы його фамилия оставалася позаду от другых. Треба было глядати даякого выходу.

Много нашых людей записувалися до Канады. Чехословацке правительство выдавало охотно руснакам паспорты на выізд в Канаду. Кто не знал по-русски читати, то го завернули из Прагы, хоц по-словацки знал добри. Выглядало так, што руснак в Чехословакии має больше привилегий, як словак або чех. Но то не были ниякы привилегии, лем така национальна политика. Масарикова республика выпыхала руснаков заграницу, штобы их меньше было дома, а найперше хотіла посбытися тых, котры знали и любили русске письмо.

Иван чул, што пускают до Канады, то раз отважился заговорити о том с женом.

— Я задумал поіхати до Канады, бо тут ничого не доробимеся.

Жена поблідла. Не сказала ничого, лем отвернулася и заплакала.

— Слухай, Марись, то не надолго... Зароблю троха грошей и буде нам лекше.

— А не жаль ти нас так лишати — мене и діти? — проговорила жена.

— Як бы не жаль! Великий жаль, але видишь сама, же иншого выходиска не маме.

На другий день знов говорили за Канаду. Жена уж не плакала, лем розберала справу практично. А ище за пару дней она погодилася с тым, што Иван поіде до Канады.

Два місяцы прожил ище Иван коло жены и дітей, але приготовлялся до выізду. Поробил, што треба было, жебы жені было лекше. И жена приготовлялася, бо знала, што теперь вся старость о господаркі и дітях буде на єй плечах.

Минули два місяцы як нич, и уж Иван выбератся до той Канады. Попозерал он на жену и на своих найдорожшых дітей. Вышол на двор и попозерал на обыстье. Плач дітей різал му сердце, слезы жены давили горло. Ой не так оно легко покидати свою родину и пускатися в далеку чужину.

Обнял жену и прошептал тихо: “Прощай, жено, пильнуй дітей...” Веце не мог сказати. Жена шептала: “Прощай... прощай”. Но коли його рука вымыкалася из рукы жены, в голові у него пролетіла страшна мысель: йому показалося, што меже ним и женом робится якась пропасть, якась перегорода, котра не позволят му стиснути ище раз свою жену, може в послідный раз.

Схватил приготовленный заверток и вышол быстро из свого обыстья. Хотіл ище обернутися и посмотріти ище раз на жену и дітей, але боялся, што не вытримат. Жена стояла и гляділа неподвижно за удалявшомся фигуром Ивана. А як стратила го с очей, товды зарыдала неудержно. Товды она почула, што осталася сама с двома малыми дітьми.

Иван знал читати по-русски, то в Прагі не мал ниякой трудности. Дали йому прочитати малый кавалок из Календаря “Лемка”. — “Где они го взяли?” зачудувался Иван. Но не мал часу застановлятися над тым вопросом, бо всі його думкы были заняты Канадом.


ІІ.

Коли Иван вступил на шифу и розложился в свойой кабині, то вздыхнул облегченно и рюк сам до себе: “Уж єм перешол всякы тяжкости, але кебы ище тото море перейти счастливо, то буде иначе.”

Канада стала йому перед очами. Он видит, як сидит в мягком креслі ладно одітый, уж и троха грошей має и жені посылат. Такы приятны думкы в голові Ивана забрали стилько часу, што он ани не замітил, як годины минают. Аж дзвонок к обіду розбудил його из тых думок.

“На што то дзвонят?... Треба перезнати.”

Вышол на корридор, а там всі пассажиры выходят из своих кабин и деси идут. Иван прилунился к ним и пришол аж до ідальні.

Не смакувало йому ідло. Уж от первого дня на шифі якоси йому не иде так, як собі представлял. Хоц іл мало-што, але голоду не чул. Тужба по канадском счастью всьо перебила.

Минали дни за днями, а Иван уж такий слабый, што из кабины не може выйти, лем знакомы принесут йому дашто істи и воды подадут.

— Не старайся, — потішают його знакомы: — бо то лем ту на шифі така біда, а як придешь до Канады, то о всьом забудешь.

— И на жену забудешь, — сказал ктоси.

Нарешті шифа вошла до приставу. Уж Иван в Канаді. Позберал он всі свои силы докупы и зышол на берег. Обернулся ище раз, попозерал по шифі и рюк тоскливо сам до себе: “Ище раз треба буде покутовати на тобі.”

Прожил он пару дней в Канаді и тяжко зажурился, бо уж за пару дней познал, што тота Канада не така, яком он собі представлял єй. Ани створитися немож с тым народом, бо каждый лем свое “парли-парли”, а нашого слова не розуміє. Начал глядати роботы, и краяне йому в том помагали, але было трудно роботу достати. А хоц и нашол роботу, то што му с того, як он баса не розуміл и не знал, што бас от него хоче.

Со страхом думат Иван, што ту жде його гірша біда от старокрайовой. Минали дни за днями, а сталой, доброй роботы не можна найти, штобы заробити хоц лем на житья. Минули так два рокы, а Иван все ище не робил.

— Та ты робити не хочешь, — казали йому краяне.

Але и тоты, што так йому докучали, по большой части сами не мали роботы.

Одного рана Иван встал дуже вчасно, бо треба ище отвидіти одну роботу, до котрой было дві годины ходу. Цента в кишени не мал Иван, то мусіл пішком ходити. Пришол на місце, а там уж полно народу так само за роботом, як и Иван, и уж росходятся, бо сказали им, што веце роботников не потребуют.

“Уж треба буде загинути в той богатой Канаді”, думат собі Иван.

Видит он, што справді богата она, вшиткого єсть дост, але и так люде ходят голодны и обдерты. Коли настала тота несчастна криза, то майже всі европейскы емигранты осталися без роботы. И тутешны люде, родовиты канадцы, отчували єй, но им было легче переносити, бо у декого было зашпоруванных пару центов, а и роботу часами скорше достал. Но ты, Иване, не тутешний, то пропадай под чужым плотом. Такых Иванов были тысячы, котры плянталися, як овцы, по улицах за роботом.

Раз на одной улиці будували якомуси єгомосцю домик, але там лем парафиане робили. Робило их дас 15, а на них призералося дас 250 безроботных Иванов, котрым уж давно по брюху курчало, бо уж повыше рока не мали одного справедливого обіда.

А ту ище осінный час, зима близко. Што ту робити? Уж ту треба буде загинути як не от голоду, то от холоду. Уж люде и “на румі” не хотят тримати безроботного человіка.

— Заберайся мі из хаты, — сказал господарь Ивану. — Ты и так мі долгуєшь много за рент, то нашто має роснути ище векший долг?

Так Иван и спати уж не має где. Чепилася нужда Ивана надобре, и уж нияк го не пустит из своих рук. Кто бы повіл, же Иван на таке зыйде? Уж и за жену забыл и за діти забыл, як бы их не было, лем той біды канадской забыти не може, бо она всяди с ним.


ІІІ.

Городскы власти начали частично помагати безроботным. Дают им рано каву и один кавалок хліба, а на полуденок физолю и каву знов. Та и кава то не была, лем коло кавы ся обтерла. Давали и спанья в одной старой фабрикі, где колиси вырабляли черевикы. Теперь черевикы не вырабляют, бо неє кому продати, то выробляют в той старой фабрикі инший продукт — ушы, котры жрут Ивана и подобных йому бездомных бідаков. Але все лучше и там посидіти и переспати, як замерзнути на улиці.

Иван мал дост клопоту, покаль достал тото дарове спанья, бо мусіл наперед принести посвідку, же до церкви ходит. Пришол Иван до одного попа и просит таку и таку посвідку, а поп просит коллекту. Росповіл ище раз Иван свою біду, же он лем через кризу мусит глядати того спанья в старой фабрикі.

— И на мене криза, — гварит поп.

— Та чого не робите дашто, жебы єй не было? Та-ж вы священник! — крикнул в злости Иван.

— Не кричте, успокойтеся, — сказал священник и написал посвідку.

Но Иван уж не мог успокоитися. Все му приходила на мысель тота сцена у попа: “Ани посвідку не хотіл дати, аж треба было крикнути на него... А як бы так мы вшиткы, што сидиме голодны без роботы, крикнули разом, то може бы и роботу дали...”

И почал Иван бунтуватися. Он стал розмышляти о том, кто виноватый той біді.

Раз знакомы оповідали йому, што были за роботом, но пришла купа французов и выбила всіх “поляков” с той роботы. Канадскы французы называют “поляком” каждого, кто не француз и не англичанин. Здаєся, канадскы французы мают якысы стары порахункы с поляками, котры помагали американцам революцию робити. А до того ище французскы католицкы ксьондзы нагуцкали своих парафианов, што “полякы” тому виноваты, што французы не мают роботы.

Иван ище барже почал розмышляти и шукати причину той несправедливости, яка ширится по світу. Чого то один має право, а другий не має? Чого то один має и хату и грошы, ище служницу и шофера, а сам не робит, коли тысячы такых, што тяжко робят, не мают где голову приклонити?

В тых часах армия безроботных в самом Монтреалю возросла на десяткы тысяч, а по цілой Канаді — на соткы тысяч.

На каждом рогу улицы стоит группка безроботных. Один говорит, а всі слухают. Подходил Иван к ним и прислухувался. Раз один краян оповідал, што он уж цілу Канаду обышол и знає єй, як пять пальцев на свойой рукі. Другы пыталися, где стилько грошей набрал, а он объяснил, што и без грошей можна объіхати и обыйти Канаду. Задавали йому ріжны вопросы, а он на всьо мог отповісти. Хоц слабо владіл английскым языком, але лучше Канаду знал, як тоты канадцы, котры университет покончили.

А біда притискала Ивана все тяжше. Ходил высохнутый як паличка. Одного дня выбрался он перейтися ище раз по місті, же може дашто найде. Ишло их трьох, и як так ишли улицами, увиділи ланцух людей перед одным домом. “Може там роботу дают?” — подумал Иван. Подошли к ланцуху и стают зозаду. Были там всякы народности — мадьяры, полякы, словакы, югославы. Были и нашы карпаторуссы. Нараз починатся сварка. Украинцы нападают словаков, словакы — мадьяров, мадьяры — поляков и т. д. Пришла година, двери отворили, и дві чорнооблеченны женщины начали роздавати по кавальчику кус лекваром потертого хліба, котрый не важил веце як 15 граммов. И послі выяснилося, што сварка выникла, бо одны другым жалували того жебраного куска хліба. Один хотіл другого оттиснути от той жебранины, думаючи, што так йому веце достанеся.

Иван не мог уж того стерпіти. Вышол наперед и начал горячу бесіду, выкрикуючи, штобы його вшиткы почули:

— Всі вы, добры людкове, пришли до Канады, штобы забеспечити собі лучше житья. У вас дома осталась жінка, а може и діти. Вы думали собі, што заощадите троха грошей и так вернете ку родині, а вы ту заводите сварку на жебраном хлібі. Стыд вам! Хлопцы, нас єсть ту богато, а коло другых кляшторов може большы ланцухы за такым самым куском хліба, як и мы ту. Разом нас велика купа буде, то чого нам дармувати? Вы чули, што завтра на “Виктория” площади буде велика демонстрация с домаганьом: “Робота для всіх, або подпора для безроботных!” Нам треба там конечно пойти, бо так не можна по жебранью ходити! Та-ж мы не калікы ище, а єсли так дале буде, то кто зна, што ся с нами стане... У мене тоже єсть жінка дома и діти, а ту уж три рокы, як наше житья розорвано. И циган, коли дагде иде, то бере фамилию зо собом, а мы нибы то цивилизованы люде, но мы пошли до світа и оставили то, што найдорожше, гет далеко. Теперь мі ясно, што нашы паны нич не лучшы от тутешных канадскых. Они мают способ, як розбити фамилийне житья бідного народа, не треба ани розводы брати...

Иван не мог дальше говорити, бо жаль стиснул його за сердце, як бы кліщами схватил. И котры слухали, признавали, што Иван правду сказал.

А потом на другий день отбылася тота демонстрация безроботных. Иван николи не забуде того дня, бо там он получил перве крещение полицманском палком по голові. Пару дней боліла голова. Но от того часу Иван стал ище завзятійшым. Уж никто не мог переконати його, што паны мают людске сердце або людску совість. Он знал твердо, што за право на житья треба боротися, а боротися можна лем организованно. Но як ту организовати тот бідный роботный народ? Больша часть вірит попам, котры учат, што криза от Бога, и што она перейде, як люде покаются. Давнійше и Иван повірил бы тому, але теперь його и на сміх брало и злостило, што люде ище такы темны.

В том часі Иван задумал обыйти Канаду, як и тот його краян, котрый знал так красно оповідати за вшитко. Иван рішил, што он уж дост плете по-английски, и не стратится меже чужым народом в світі.


ІѴ.

На станции желізной дорогы далеко позаду, где машина переходит на полну скорость, стоят пару полицманов и доглядают компаницкий маєток. Поза вагонами скрываются соткы людей, незнакомы одны другым, а меже ними и наш Иван. Всі они мают одно на мысли: хопити товарный поізд, котрый має повезти их гет далеко по Канаді. Одны ідут первый раз, другы зас вертаются назад до своих городов.

Ночь была дождлива и час дуже невыгодный для нашых пассажиров. Всі были промочены до ниткы, и чекали нетерпеливо, коли надыйде поізд, штобы начати свою прогульку.

Але вот приближатся поізд. Полицманы с електричными лямпочками освічуют всі стороны. Они мают право и стріляти, єсли видят подозрілу людину, котра нарушат приватну власность компании. Але инженер трохи припинил машину. Он знал, што то єсть “станция безроботных”, и ту много чекає на дарову ізду. Тым он дал можность хопити поізд.

— А то мусит быти добрый человік, тот инженер, — сказал ктоси из безроботных, выскакуючи на поізд. — Кебы такых всіх мала Канада...

— Та де Канада? Дорога належит до компании, — пояснил другий.

— Тот инженер певно стоит в робочой юнии, — замітил ище инший.

Нашы туристы уж везутся даровым поіздом лем завдяки тому инженеру, бо иначе полиция розогнала бы их всіх. Але с провиянтом при такых прогульках было найтяжше, бо тоты забыты люде ничого не мали, ани роботы не мали уж долгий час. А ту никто не хотіл постаратися хоц о кусок хліба для них.

Иде поізд, дуднит по своих уложеных колеях, и здаєся, што то не поізд жене, а ціла канадска земля деси летит. Лісы, горы, деревця коло коляи втічут пред тыми нашыми пассажирами, втічут гет далеко и скрываются за горизонтом, як бы не хотіли видіти тоту кривду забытых людей в Канаді.

Уж два дни жене на запад поізд, на котром везеся Иван, уж соткы миль осталися позаду. Иван позерал с верху вагона по обом сторонам. Не таку Канаду он очековал видіти. Он был первый раз на широкых просторах Канады. Фармер от фармера, як у нас в краю село от села. Земля камениста. Хаты бідно построєны, але коло хаты видно автомобили, та и ріжны машины на полю стоят — на дожджу, никто о них не дбат дуже. Иван смотрит и думат: “Та кебы у нас дома таку машину мали, то бы дозерали єй, як золота... И яку то выгоду мали бы газдове!”

А там с другого вагона ктоси кричит, што перед Нортбергом треба буде скакати, бо там полиция строго охранят станцию. Мороз перешол по тілі Ивану. Поєдны уж скакали. Иван зауважил, як одным шмарило, ледво ся посберал. Первыми скакали тоты, што уж мали скушенность в скаканью с поіздов, осталися лем тоты свіжы, котрым дороге было житье. Меже ними остался и Иван. Он вагался: Не скочити — злапат полиция... арештуют и будут здіватися як над криминальником, а я што зробил? Я лем іду куска хліба глядати... Скочити? А як не вдастся и до каліцтва приду? А и убитися можна... никто не буде ани знати, где поділся Иван, жена може очекувати и до свойой смерти...

Но тут не было часу долго думати и вагатися. Майже всі исчезли с поізда. Иван поозерался ту и там.

— Скакай, дурню! — крикнул ктоси.

Иван не знал, што ся стало, и як скочил. Але як уж нашолся на землі, то посберался и втікал, жебы деси сховатися. Коли отлетіл дост годный кавалок от трекы, то там сперли його тоты, што раньше поскакали. Потом довідался, што двох осталося при трекі, и полиция была занята ними. При скаканью оба поламали ногы.

Дост вытревалый был Иван и жил надійом, што дагде счастье го найде. Находился дорогами и безлюдными пустырями, аж му ногы попухли. И по 20 миль переходил денно. Он обышол много майн, но николи ниякого занятия не нашол. И фармеров обышол с парудесят, а все надармо, и уж му ничого не оставалось, лем знова имати поізда и іхати гет на запад, аж до Саскачевана або и дале — до Тихого океана. Так и зробил.

От того часу, як опустил Монтреал, Иван жил лем тым, што му другы принесли, або сам выпросил. “То добры люде тоты безроботны товаришы, — думал Иван, — підут, нажебрают, ище и мні принесут”. Але было му стыдно, што знакомы мусіли го кормити. Нераз, хоц як голодный был, а казал, же єсть сытый. Но потом, як оставил тото товариство безроботных и пустился по фармах на свою руку, то Иван, веру, мусіл сам на себе жебрати. Брюхо примусило його уста отворитися и просити: “Кен ю спер самтинг ту іт?” (“Ци не осталося вам дашто, жебы сте мні дали істи”).

Скоро Иван привык до того бизнесу, и коли уж іхал до Саскачевана поіздом, то он и другым уж приносил істи, не позераючи, якой кто национальности або религии. Кризис всіх поровнал. Ци ты віришь в Бога, ци не віришь в нич, то ты такий, як и я. Оба не маме нич, и так ты жебрешь, як и я; так в лісі спишь, як и я. Теперь мы всі єднакы “пролетары” — пролітуєме с місця на місце по цілой Канаді. А скилько то нас такых? Нас миллионы, и теперь мы всі братья безроботны. Никто бы не отважился сказати: “Ты словак” або “ты поляк”, бо кризис оторвал всіх от старой национальности и соєдинил их в нову национальность: мы всі канадскы пролетары.


Ѵ.

Иван уж давно робит на фармі. Фармер принял го на таком условии, што выплатит му за роботу аж по жнивах. Иван згодился, бо уж не хотіл блукатися по той Канаді: уж му так докучило, што не дбал, як ся згодит. Теперь уж буде и спати як человік и істи як человік. Подписал контракт, и теперь мусит робити до свого часу, бо як бы охабили перше, то задармо робил.

И кто бы ся сподівал, же фармер ошукат так Ивана? Спати му дал в стайні на соломі. А робити мусит не лем на полю, но и коровы доіти, и воды принести хозяйкі, и в пецу запалити. Выходило так, што и на спанья не было часу. Иван был на ногах майже 24 годины на день.

Фармер знал, што робит. Он уж не одного так вырыхтувал. Хлоп крайовый хоче робити, и ниякой роботы не боится, але як дуже, то дуже, и человік кидає роботу, штобы збавитися того отроцтва. А фармер заробил, бо слугови не заплатил. Иван о том не знал перше. Но завзялся Иван, што мусит дослужити и “пейду” получити. Але як лем выслужил свой час, то зараз покинул фармера.

А час минался. Дни за днями ишли, як вода в ярку, и што день перешол, то уж николи не вернеся.

И наш Иван трохи постаріл. Уж не тот, што был 16 літ тому назад. Але и житье познал. Теперь он знає правду за Канаду — не лем яка она велика, але и кто в ней живе, и кто нею управляє.

Послі законченья 2-ой світовой войны Иван писал зараз до дому и довідался, што жена здорова, и діти уж доросли.

И рішил Иван при первой прилежитости вернутися до своих. Йому нияк немож оставатися на чужині. За час войны он трохи заробил и отложил, то буде на дорогу и дашто принесе додому. А дармувати в Канаді и чекати новой войны он не хоче. Тот остаток сил и здоровья, якы ище осталися у него, он мусит выкорыстати для розбудовы свого родного краю и свойой народной державы.

Ище думал Иван, што треба буде россказати своим дома о том, як уміє чужина выкорыстати нашого человіка, и як несчастны тоты люде, котры мусіли итти шукати куска хліба в чужині. А дома хліба было дост, лем треба было завести всенародну планову господарку тыми природными богатствами, якы там находятся. В Совітском Союзі мают таку планову господарку, и из Совітского Союза никто не мусит емигрувати в чужы краи за роботом и хлібом. И у нас в Карпатах приде скоро так, што для всіх буде дост хліба, бо по войні там настал инший порядок.




Я ту описал судьбу лем одного Ивана в богатой Канаді. А скилько то такых Иванов приіхало с нашой Карпатской земли до Канады! Мало из них нашли ту свое счастье. Много єсть такых, котры стали каліками при тяжкой роботі, або зышли в могилу перед часом. Другы змарнували свое молоде житье, оторванны от свойой фамелии — от жены, дітей и родного села. А скилько такых, о котрых позабыто! Но всі они могли бы много, много россказати о свойом житью в богатой Канаді. Так може дакто на другий раз напише больше.




[BACK]