Мелодия и Житья — Розалия Купчак
(Написала Розалия Купчак, Детройт, Мич.)

Rozalia Kupchak, Розалия Купчак
Розалия Купчак
Детройт, Мич.

Не так давно читала-м ту в американской газеті анкету с такым запытаньом: Котра народность має найкрасшы и найбольше чувствительны мелодии в своих піснях и музыкі?

Отповідати треба было письменно, и за найліпшы отповіди были назначены прайзы, Отповіди тоже печатались в той газеті, и то было дуже интересно читати тоты отповіди читателей. Одны отповідали, што найкрасшы мелодии суть німецкы, и они хвалили німецкых композиторов; другы хвалили итальянску, ирландску, испанску музыку и т. д. Но найбольше отвічали на анкету полякы и они найбольше хвалили свою музыку, своих композиторов. Они мало што и мене не переконали, же то мусит быти правда, бо нема другой такой подрывной музыкы, як польска, котра, здаєся вам, отрыват вас от земли.

Были и такы, што хвалили нову веселу американску музыку — “джез”, “буги-вуги” и т. д., но другы отвічали, што то не есть совсім американска музыка, а тилько некультурна, варварска музыка, принесенна из Южной Африкы и Южной Америкы. Иншы отвічали, што найкрасшыми можна назвати славянскы мелодии, бо в них выражены дуже сильно всі оттінкы человіческых чувств, и складаются они из ріжной мішанины, як и славянский народ єсть мішаный. Один из тых, што хвалили славянскы мелодии, написал так: В славянскых піснях вы чуєте найбольший смуток и найбольшу веселость, тугу и безграничну свободу, любовь к родинному місту и кочовництво. Человік, котрый то написал, выграл 2-ий прайз. А мі дивно было, што могли розуміти тоты американцы из той тугы и кочовництва славянскых народов.

Один читатель писал за русску музыку в России. Хвалил єй глубину и красоту, но признался, што он русского житья и русского краю не розуміє, бо то єсть таинственный, зачаруванный край, то и його пісня и музыка єсть зачарувана.

Я из того вырозуміла, што співанкы, мелодии мают велике культурне значение, бо в них показуєся культура и характер каждого народа.

Тут в Америкі один негр уложил недавно пісню под назвом “Отворь двери, Ричард”. Не співали єй долго по радио, бо зараз нашлися высокоучены психологы, котры зачали доказувати, што тота пісня дійствує шкодливо на американску публику. Из пісни выходило, што бідный начинат добиватися до богатого Ричарда и требовати місця на землі. С початку пукат помалу: “Отворь двери, бо на дворі зима, вітер”. Дальше пукат голоснійше и просит отворити двери, а ище дальше глядат ключа, котрый мал мати в кишени, але деси забыл, так шукат драбины, котра мала быти деси там под руками, штобы досягнути высоко до того Ричарда, но не може найти. И нич не помагат, бо богатый Ричард не отворил двери и не впустил бідного.

По мойому мнінию, тота пісня єсть дуже подходяща до теперішных часов, и єй бы треба грати и співати по цілой Америкі. Велика шкода, же нашы “психологы”, котры служат богатым, затихали єй.

Недавно я выписала собі одну серию нашых новых карпаторусскых рекордов из Нью Йорку, выпущенных нашыми композиторами Орестом Турковскым и Андрейом Куриплахом. Пришли рекорды, и пррбую их грати. На мое зачудуванье я почула пару пісень, котрых я уж дуже и дуже давно не чула. То были пісни мого діда в краю; Мои дідо грали на гушлях. Они не были великым музыкантом, але так для приємности або даякой оказии заграли. Найбольше грали, як пасли быкы, и мене часто брали зо собом, то за то ся мі памятат. Як же мні приємно теперь послухати на рекордах тоты пісни! То наймильша памятка для мене по мойом діду.

А с тыми піснями связана и история, котру хочу ту россказати.

Одного разу приіхали сваты зо села Жидовского за мойом тетом, а дідовом дівком. Приіхали женити Ивана с тетом, але же село Жидовске от нас дост далеко, то мои дідо не хотіли ани слухати. Гостей из Жидовского погостили, дали выпити, але не казали им веце приходити. Но моя тета, коли взріла Ивана, котрый был дуже красивый паробок, не дала дідови спокою. А так само и Жидовяне не забыли приіхати другий раз. Начали хвалити газдівку и шовтыство Иваново, вшитко, што лем могли придумати. Але дідо были твердого характеру, то не поддалися. Нарешті повіли, што придут сами обозрити тото господарство. Но як ся сватов позбыли, то ани не думают итти до Жидовского.

А тета як не име просити, плаката: “Дайте же мя, дайте за Ваня... хоц там нема нич, лем Ваньо, то и так піду за него.”

— Ніт, — повідают дідо. — Я ту уж мам місце на тебе в свойом селі... Ты остатня моя дітина с хижы, то я тебе ту хочу мати близко, дальше ани руш! Розумієшь?

Але тета смутна ходит, плаче часто и свое просит. Так уж и мои няньо просят, и ціла родина просит. И ледво діда напросили, што запрягли кони и поіхали видіти тото Иваново шовтыство в Жидовском. Не полюбили. Пришли додому, и зас біда. Але и Жидовяне зас пришли и торгуют. И дідо торгуют, попивают и гостятся. А тета смотрит милосердным оком на діда, жебы лем ся даяк годили. Дідови слезы в очах стоят — што-ж мают робити? Взяли дідо гушли с клинце и зачинают грати. Грают, грают мелодию “Смутный отец”. (Тоту мелодию прекрасно наград и наспівал А. Куриплах на новом рекорді под заг. “Смутна мати”). Дідо грают и плачут, плачут и грают. Тета приступила, обняла их и поцілувала. Решта всі тихо смотрят, што ся робит. Ваньо сиділ тихо и призерался на вшитко. Тета сама боролася за свое счастье. А я, будучи малым дівчатиском, на котре никто не звертал увагы, сиділа-м на припецку и призерала-м ся на тоту драму. Жаль мі было діда, пішла-м на постіль, накрыла голову и тоже плачу так, жебы никто не виділ. С того всього уснула-м и спала до рана, а може довше, бо уж гостей не было.

Потом з бесіды я узнала, же ся згодили, и буде весіля, и то внет, бо шили зараз лахы, заголовку, перину и всьо, што потребно.

И пришол назначенный час на весіля. Родина ся уж вся посходила, молодиця, с дружками позберана и чекают в коморі. Але якоси долго молодого с його дружинов ніт и ніт. Вшиткы ся чудуют, што ся стало. Уж ся зачинат розвидняти, а ту их неє. Тета моя зас плаче, дідо ся сердят: “А бодай их матка боска скарала! Бодай ногы поламали, тоты Жидовяне, бо их ту нияк не треба было, лем мі дівку збаламутили и кошту наробили!”

Но молодого с його весільнов дружинов в дорогі споткала перешкода, про котру мы ище не знали. Коли они іхали до нас, то было в ночи, и за то выбралися цисарском дорогом через Крампну и Котань, а Котаньчане заступили им дорогу с коликами в руках и выбили их назад под Крампну, и так их не пустили аж до рана, бо по их розумі было так, же Жидовяне не мают права итти по дівку до их сусідного села. Так весільникы навернули и аж в білый день до нас грянули, где уж направду весіля ся зачало. Як долго стояло, того не памятям точно, но знам, же дост долго было. А народа то ся так набило с трьох сел, што мало хижу не рознесли, бо вшиткы хотіли Жидовянов видіти.

Так тета нас лишила. Минуло пару літ, што я єй не виділа. Одного разу мама моя взяли мене зо собом до Незнайовы на ярмак, и там на ярмаку тоже была тота сама моя тета из Жидовского. Тета просила мою маму, жебы мя на даякий час до ней дали. Мама не мали охоты; бо казали, же им не буде кто дома помагати, але я мала охоту итти, бо я ище николи у теты не была. Так я пішла с тетом зараз с ярмаку. Ишли сме пішком понад Росстайны горами, дебрями, потоками. Думала-м, што уж там жива не зайду, так єм ся намучила. Заєдно пытамся теты, ци ище далеко, а тета все обіцює, же уж близко, но мі ся здавало инакше. Але треба было приняти, бо я сама хотіла итти.

Пришли сме додому уж под вечер. Идеме выгінцом с нижнього кінця села до тетиной хижы. Тета мі показуют: “То уж ту”. Смотрю — хижиско старе, мохом покрыте, але стоит в красном місци, в середині саду. Но што с того? Хижа старосвітска, сіней неє, лем боиско, а з боиска до хижы. Вошли сме, як до темной коморы. Не видно ся нич, бо лем два окенка вставлены — акуратно, як в коморі.

Засвітили, порыхтували, што ся дало, и сідаме вечеряти. По вечери — до спанья. Мі постелили на припецку, але я не можу заснути, бо за дверьми вітер воротами трясе, бо были больше діравы, як цілы, и по боиску вітер свище, трепле чымси, што там єсть. Я не знам, што ся діє, но мі так выглядало, же тота хижа, то якаси — сказати по-американски “спуки” рудера.

Тета чули, же я ся перевертам, и пытаются мене, ци не можу спати. Я кажу, же вшитко добре, но пытамся теты, ци они ся не боят ту так сами спати, бо Ваньо уж выіхал до Америкы.

На другий день уж посмотріла-м всяди и думам собі: “Господи помилуй, але ту шовтыство! Дідо мои мали правду, же не хотіли ту дівку отдавати”. Я зо свойой стороны пробую быти як найбольше придатна теті, помагам вшитко, што мі кажут, слухам, спинамся по деревах за сливками, котры тета сушила, бавлюся с сусідными дітми, пасу корову, співам для приємности. Але ся мі барз цне за домом. Тета обіцуют, же як ище побуду до другой неділі, то мя отпровадят додому.

Но до другой неділі я уж не вытримала. Я переконую тету, же я уж и сама до дому трафлю. Они не мали охоты пустити саму, же ся страчу. По пару днях кажут: “Як уж так хочешь итти, то я ти покажу, кади итти, где выйдешь на Святківске поле, а не на Росстайны, бо так коротша дорога.”

Нарыхтували мі мішок зо сливками и грушками, завели мене поп од великы лісы — думам — в сторону Крампнны, и там меже лісами были лукы и прогалина. Стежкы не было ани дорогы. И там мі казали итти просто аж до Святківского поля. Там меже тыми лісами кочували оваскы цигане, то тета мі наказували, же где ся буде с огня курило, и кони будут форкати, то жебы-м обходила стороном, бо тоты цигане могли бы мя поймати.

Так я ся тримам тетиной рады и иду помеже тоты сосенкы, ядлівці, зберам вшитку павучину на себе, а мішок на хирбеті. Але отвагы не трачу. Иду и иду. Думам, ту гдеси ся ліпша дорога отворит и увиджу село. А все на мысли цигане: ци я их уж обышла? Но все лем тото травско и сама тота ядловчина, а дорогы ніт. Нарешті уж ся крякы скінчили, уж єм увиділа солнце, але низко над заводом. Понаглямся, што уж скоро выйду на нашы поля, а ту приходжу над окропный поток, як над пропасть, за котрый мі тета ничого не говорили. Стежкы ніт. “Но, — думам, — уж єм ся стратила.” Сіла-м под сосенку змучена и чищу зо себе павучину. Смучуся и дримлю, но зо страху не можу спати, бо все мі на мысли: “Не дай Боже ту зостати, бо в ночи мя може волк зъісти... А може в том потоці страшит?”

Але сиджу с тым мішком дальше и дримлю. Што буде, то буде, бо и так не знам, куда итти. Але за якийсь час слухам, а там над потоком дальше штоси тріщит в кряках. Може то цигане? А може то даякий вандрівный?... Та уже мі ту буде конец... Встала-м и иду смотріти из-под ядлівця, што там єсть. Смотрю, а то Грещак зо Святківкы грабле листья на віз. Як же я єй потішила! Иду просто к нему.

— А чыя же ты, дівусь, чыя? — пытатся ласкаво Грещак.

Тота и тота зо Святковы, повідам му.

— А откаль же ты идешь?

— От теты зо Жидовского.

— Та под-же, любусь, под, то тя выпроваджу з потока... И понагляйся итти, бо ся буде змеркало, а ты машь ище далеко итти.

Так оно и было. Я ище далеко на полях, а ту уж вечеріє. Дорогы ніт, темно, и я уж иду больше на память — по стернянках, меджах, млачках, коровячках, зарослях. Но мі уж было вшитко одно, бо уж єм здалека виділа, же в Святківці світят в хижах. Перешла-м нижний конец и простую до свого села. Ріку, котра нас отграничат, перешла-м с керпцями на ногах. Тота вода оживила мои ногы.

Нарешті пришла-м додому. Мама и няньо вечеряли. Я входжу, а они барз зачудуваны.

— Дівче, та як ты могло саме притти? Як ты трафило?

На другий день уж ногы до керпців не влізли — так попухли. Треба было ногы лічити.


* *
*

В року 1946 переслали мі ту до Америкы писмо от той самой теты — уж из Совітской Украины, Тарнопольской области, котре она писала до свойой наймолодшой дівчины, до родного села. Тота дівчина была в Германии на роботі за штыри рокы и вернулась до села, як уж мама выіхала до Совітского Союза. И писала тета так: “Та лем, дітино, пильнуй там хижы и вшиткого... Може мы на весну там вернеме, бо ся нам гев цне.”

Видно, же тета не зна, што село их ціле было спалене в часі войны. Лем того не знам, ци моя тета побудувала там в Жидовском нову хижу за свого газдуванья, ци лем тоту стару, діраву рудеру казала так пильнувати.

Из того видно, яка велика ріжница меже нашым, а их житьом. Мы ту в Америкі можеме хижу коли-будь змінити, но они привязаны до одной, и не хотят змінити, хоц их обставины змусіли до того.

Я даже не думам, штобы она мала дома нову хижу, бо Ивана забрали до войска в перву світову войну, и он зостал там забитый на фронті. Так тета была вдовом, коли переселилася с кількорыми дітми до России. Тота наймолодша вернулася из Германии и потом была выселена поляками до Познанского воєвудства. Там она служит у якогось польского пана, где не може заробити ани на кабат, як мі сама писала.

Я єй послала дві пачкы с одежом и обутьом и написала єй так: “Як то отберешь, то заберайся за мамом и решта родином... Не турайся сама по світу...”

А она мі отписала, же она там не піде, бо там так добри, што аж люде оттамаль “уцекайом”, то она останеся у того “доброго пана”. За пачкы мі дякувала, бо достала их, а того пана “цуречка” привезла єй тото с почты. Але як сама пише, заміст штырьох пар обутья, было лем дві. И другых річей бракувало в пакунках. Я єй написала, што тоты страчены річы певно добри пасуют на панску “цуречку”. И так от того часу уж не мам ниякого писма. Певно ся за тото погнівала. Она так вірно служит тому пану, што аж мя просила, жебы послати им “вічне пюрко”, бо панска “цуречка” иде до школы, то єй треба.

Но я ся не гнівам, ани ся не дивую, же она єсть такого невольничого духа. Она, як и много нашых людей, инакше не розуміют. То продукт и наслідство западной цивилизации.




[BACK]