Родне Гніздо

І

Отец с сыном косят полянкы на Завалисках коло панского ліса. Полянкы мают назву “За трьома дебрями”. От хижы до полянок перешло пять километров. Отцу 50, а сыну 26 літ.

Встали до всходу солнца. Поки вышли за “третью дебрю”, то солнце уж пригрівало. Но полянкы лежат в котловині. Солнце ище не зазрило до них, и не выпило утренню росу.

Отец зробил пару кроков босыми ногами по высокой густой траві и затримался, штобы подкотити гачы.

— Не выпасли Романівскы пастухы, як тамтого року, то пять добрых возов можна накосити... Влони пограбил єм двох, то ся бояли, — говорил задоволенно отец.

Перекрестился, заострил косу и врізался в траву. А сын за ним. Лавок за лавком стелится рівно, як бы дві машины шли по поляні. Ани не говорят. Людской бесіды не чути, лем свист двох кос по траві в такт: шаст-шаст, шаст-шаст. Місцями треба было обкошати нерухому камінну глыбу або спорохнавілый пнячиско, и тут тилько машины оберталися в живых косарей. То один, то другий обходил кругом перешкоду и тыкал косом то с одной, то с другой стороны, выдзьобуючи кустикы травы.

Затримуются оба и нараз острят косы. Перекинутся пару словами, и снова чути лем свист подкошенной травы.

Як первый раз клепали косы, то солнце поднялося над панскым лісом и заглянуло на край поляны, где лежали ровны лавкы скошенной травы.

— А я бы напился воды, — говорит сын, встаючи от клепанья.

— Там высше в березині єсть добра студенка.

— Я знам, няню, тоту студенку, бо я тади ходил, коли ище не было наше.

Вернулся от студенкы и для няня в дзбаночку принюс воды. Напился няньо, а решту допил сам сын.

— Добра вода, як кришталл, аж чуєшь, же по жилах росходится.

До другого клепанья вышли дівчата трясти валкы. Вышла дочка Улька, літ 18, и Крестина, тых же літ, Марты з выгона дівка, зъіднана на день за три плахты сіна. Вынесли полуденок. Отец с сыном были на другом конці поляны под лісом, и не замітили их зараз.

— Гу-гу, няню! — закричала Улька.

Голос отбылся от верха, и панский ліс повторил чисто, выразно “Гу-гу, няню”.

— Ей, няню, Улька с Крестином уж ту, — сказал сын, оглянувшись на другу сторону поляны.

— Та и косу треба поклепати, — замітил няньо. Взял жменю скошеной травы и вытер старанно косу. Перекинувши косы на рамена, отец с сыном пустились через лавкы к дівчатам. На том конці солнце припікало добре, и скошена трава уж припріла.

Дівчата розвили хусткы с горнцями.

— Давайте, што сте принесли, бо мы уж зголодніли, — каже отец.

— Та маме галушкы на солонині и квасне молоко.

Посідали в тіни под сосном. Няньо взял найперше горнец с молоком и выпил до половины, а потом деревяном лыжком брал галушкы и запивал молоком. Галушкы были в одном горнци, а молоко в двох.

— Але вы ту моц накосили!— похвалила Улька. — Близко пів Завалиск скошено...

— Пів ище ніт, дівко, — поправил отец, — але чверть буде... добре ся днес косит.

— А на дебрях вас не страшило? — подражнил их сын.

— То лем панов з Горлиц на дебрях страшит, — отповіла весело Крестина.

— О хо-хо! — засміялся отец.

Лешко Трудила купил Завалиска от дідича-поляка за 4 стівкы. В контракті была записана парцеля — по ліс, але границу от ліса никто не вымірял, то Лешко прилучил до свого купна и березняк верхами аж до грубого яличняка. Выганял пасти там быкы и рубал дырва. Лісничий повідал, же то не продане, а Лешко твердил, же продане. Пан заскаржил, но Лешко тримался свого. Нанял адвоката и пустился до процессу с паном. На суді адвокат каже: “Як пан дідич не зна, што продал, най выведе комиссию.” И пан попровадил судову комиссию на Лешка. Приіхали панове з Горлиц на двох брычках. Першу дебрю переіхали якоси. А як пришли под другу дебрю, то затрималися и начали раду. Сам пан дідич пристал, што Лешко має правду. Комиссия списала протокол там под дебрьом, же Лешко може тримати тото, што тепер уживат, лем не сміє пхатися дальше до панского. Як с тым договорилися, то завернули брычкы и поіхали назад до Горлиц, а Лешко заміст 4 моргов, уживат близко 7.

Лешко дуже гордился тым процессом и все любил, як дакто вспомнул историю с панами под дебрьом.

— А што там дома порабляют? — спытался няньо дочкы.

— Та мы с мамом подоили коровы и выправили Петра с жевином меже горбкы, потом мы зо Штефаном рострясли копы під липами, а мама рыхтували полуденок... пополудни будут возити сіно мама зо Штефаном.

Лешко поглянул по небі и як бы сам до себе замітил: “Сіно высхне добри, то можна буде звезти.

Лешко не тратил веце часу, лем встал и гварит:

— Мы с Юрком поклеплеме косы и там ище коло ліса вкосиме, там ище роса не высхла, а вы обі трясте лавкы, потом як подсохне, мы вам поможеме пограбати и в копы скласти.

Юрко встал и натягнул раменами.

— Я отвык от кошинья — чую в плечах.

— Штыри рокы дармувал єс при войску, то не дивно... але тепер треба ся ти брати до газдовкы.

— Яке “дармувал” — засміялся Юрко. — Цисаря боронил перед сербами.

Юрко выслужил три рокы при войску в Боснии, а потом затримали го ище на рік через тоту заверуху на Балканах. Дослужился до капраля, и лем тыждень тому знял мундур й вернулся до дому. За три рокы можна отвыкнути от всякой роботы. Його рукы привыкли до гвера, не до косы. Но он не хотіл отстати от няня.

И снова закипіла робота на полянках. Дівчата вывивали быстро граблями и к полудню подышли к косарям. Солнце вышло собі на середину неба и кинуло весь свой жар на тых четверо людей коло панского ліса, як бы им хотіло сказати: “Вы уж зробили свое, то сядьте вы собі отпочати, под деревами, а тепер начнеся моя робота.”

И люде послухали. С косами и граблями вернулись к сосні и розмістились в тіни.

— Я піду воды напитися, — сказала Крестина. — Може и вам принести?

— Принес в дзбанку, то вшиткы напьемеся, —говорит Лешко.

— Я ти покажу до той студенкы под березом... там добра вода, — говорит Юрко.

— Як бы я сама не знала? — смієся Крестина. — Я ту знам вшиткы студенкы, бо ходжу за грибами.

Але Юрко встал и пустился за Крестином.

При студенкі Крестина взяла сподницю меже коліна, приклякла и, спераючися руками на два камени, нагнулася пити воду просто из жерела. Юрко призерался. Опліча у дівчины отвисло, и очы його упали на кріпкы, білы персы. Он нагнулся и руком слегка занурил єй лице в воду. Крестина вскочила на ногы, вытерла лице, а потом прикучнула и обома руками просто из студенкы брызнула водом Юркови в очы. Не чекаючи на новы жарты, она перескочила на другу сторону и с веселым сміхом пустилася втікати от студенкы.

— Чекай, не втечешь ты мі, — крикнул Юрко, и за ньом.

Но не легко зловити Крестину. Помеже березы вывиватся она, як звинна лісна серна, то вправо, то вліво и вырыватся из рук. Але выбігла на прогалинку, где ніт дерев, лем широкий, густый куст ядлівця. Обогнал єй пару раз коло того ядлівця, а потом пустился на хитрость — затримался и обернулся в противну сторону. Крестина як розбіглася, так впала йому в рукы.

— Ту тя мам, — смієся Юрко, обхвативши єй кріпкыми руками через впів.

— Пуст, Юрку, — барз стискаш.

— Бо тя мам рад.

— Та што с того?

— А ты не маш мя рада?

— Хоц бым тя и мала рада, то нич не поможе… я не мам помірка.

— Крестин, то нич не шкодит.

— Не бесідуй так, Юрку, бо тато уж тя женят с Чуваковом Параском, и помірок достанеш... Уйко Максим уж ходил перевідуватися.

Юрко опустил рукы.

— Кто тобі такого наляпал?

— О кто? Параска сама повідала, же твой уйко был у них от тата.

Юрка як бы каменьом по голові ударило. Он был так заганьбленый, смішаный, што не мог слова проречи. Крестина, не сказавши ни слова, отошла к студенкі, зачерпнула воды до збанка и уж думала лишити так Юрка одного там коло ядлівця и вернутися до свойой роботы. Но єй зробилося жаль. Обернулася и сказала поволи:

— Юрку, як хочешь знати, што в мойом сердці єсть, то я ся ти признам... Я мам тя барз рада, и як бы то можна было лем по сердцу итти, то я бы тебе не проміняла ни за одного паробка в селі...

Сказавши то, Крестина майже бігом скрылась меже березинами. Юрко очнулся и повеселіл. Он долго смотріл ище вслід туда, где скрылася Крестина, а потом сіл боком на мягку, мохом подбиту траву и перекинулся горізнач. Рукы заложил под голову и затопился в своих думках:

“... Я ту не вытримам при няню, а треба буде итти гет до світа из отцовского дому... А може ліпше было остатися при войску?... Капитан говорил мі пару раз: “Оставайся служити на зупу — фельфебльом тя зробиме...” Но ніт, войскова служба проклята — там чловек закопат на все свое молоде житья... С няньом не порадишь, бо он от свого не отступит, як ся раз завозме... Але што ту робити?... До Німеччины идут на роботы... Або ище ліпше до Америкы — там можна остатися на все и Крестину спровадити... Она ся признала, што мя любит...”

Долго пролежал так Юрко сам один коло ядлівця, бо аж забыл, што там на полянках жде на него робота. Коли пробудился из тых думок, то зорвался на ногы и пустился быстро к своим. Уж згоры, из березин, замітил, што Крестина с Ульком перевертают сіно, а няня не видно было коло них.

Няньо лежал под сосном и храпіл. Видно, горячка склонила го до спанья. А збанок с водом стоял коло него. Юрко не будил няня, лем взял грабли и пошол к дівчатам.

С Крестином не начинал бесіды, бо ище му было нияко. Як говорил, то так до обоих разом.

— Та чого сте не збудили няня? — сказал Юрко.

— Най сой полежат,— отповіла Улька. — Сперевертати можеме и без них.

Як уж верталися назад с граблями к сосні, то Лешко пробудился, схватил грабли и пустился к ним. Улька засміялася и крикнула весело ище сдалека:

— Няню, вертайтеся, бо робота зроблена, закля вы спали.

Под сосном посідали всі знова в тіни, закусили хліба с солонином и сыром и попили водом. И могли собі ище посидіти, полежати, бо роботы не было, лем треба было чекати. Бесіда им теперь не клеилась, бо Лешко николи не был дуже бесідливый, а Юрко не мал охоты.

По хвилі Лешко посмотріл на солнце и озвался:

— Знате што, дівкы? Вы заберте горнці и идте зараз домю — поможете Штефанови и мамі выкласти сіно с воза, а мы ту с Юрком пограблеме и складеме в копы.

Было уж добре с полудня, як Улька с Крестином собралися додому. А Юрко с Лешком скоро взялися до грабанья. Сіно ище не было цілком сухе, но они знали, што копы треба буде ище рострясти, закым выідут по него с драбняком.

Но их ждала ище друга робота. Як сіно было уж в копах, Лешко сказал:

— А мы ище посмотриме на дебрях, кади ліпше буде с возом проіхати, бо вода повымулювала ямы.

И як вертали с полянок, то Лешко выберал дорогу, кади можна сіно звезти. В одном місци треба было завалити глубокы выбоины, в другом спрятати камінья, нанесене водом. Дорога через дебри провадила яругом, котра при большых зливах наполнялась водом и перемінялась в бурну ріку. Місцями яруга была так завалена каміньом, намулом и пнякми, што проіхати возом не было способу. Лешко затримувался и, як опытный инженер, поучал:

— Ту, Юрку, треба буде выйти из яругы и проіхати том березином...

Вытинали ту и там пару березок, штобы прочистити нову дорогу.

В иншом місци няньо говорил:

— Ту можна буде проіхати, але треба буде гамувати на остро оба задни колеса и тримати двом хлопам добре, штобы не шмарило возом в парию.

Як уж зышли под дебри, то Юрко сам переконался, што Крестина говорила йому правду. Лешко, заміст итти просто стежками на свою рілю, скрутил меджом и вышол к Чуваковому помірку. Ту затримался и долго любувался доспілым житом. Помірок представлял великий кус поля, близко на один морг. Один конец был засіяный житом, а на другом выростал уж другий конич.

— Посмот, яке гарде жито, — проговорил Лешко. — Або конич... скоро можна другий раз косити.

— Може, няню, думате купити тот помірок?

— Як бы ся го дало достати, то бы нам не зашкодило... Старый Чувак достал помірок с Марином, як ся оженил у Лепака.

Юрко чул, што острый прилив злости подходит му до горла и вырыватся из груди. Но стиснул Юрко зубы и, не отвітивши ничого, пустился просто полями до хаты, не чекаючи на няня.


ЧАСТЬ ІІ.

В селі были дві читальни. Одну заложил уж давно старый учитель, який прослужил в селі поверх 30 літ. В читальнью приходили книжочкы издания о-ва им. Качковского зо Львова, на котрых згоры было написано: “Молися, учися, трудися, трезвися”. А другу читальню заложил два рокы тому назад молодый священник, який пришол на парафию. Перву читальню называли русском, и в ней співали “Пора, пора за Русь святую”. А другу называли украинском, и в ней співали “Ще не вмерла Украіна”. Учительова читальня была далеко сильнійша. До ней приходили старшы газдове и молода челядь. А в поповой читальні было заледво осемь членов — пять недорослых паробков и три дівчата. Но пів року тому зо Львова приіхал молодый “студент”, котрый жил теперь на плебании у попа и помагал в читальні.

В неділю в церкви, як Юрко подошол ціловати крест, священник шепнул йому:

— Зайд по службі на плебанию.

Як зашол Юрко на плебанию, то священник попросил го до свойой канцелярии и угостил вином.

— Ты, Юрку, 4 рокы прослужил при цисарском войску… — начал розговор священник. — Я чул, што ты мал рангу капраля?

— Через тоту заверуху на Балканах тримали нас штыри рокы... А тота ранга капральска то барз мала ранга.

— О то дуже красно, красно, — похвалил священник. — А теперь певно тато хоче женити и посадити на господарку?

— О та я не знам, што тато хотят, — отповіл так недбало Юрко.

— Так то натурально, в том ніт ниякого сумніву, бо у твого тата велике и красне господарство... Але я, Юрку, мам ище одну справу для тебе. Ты може знашь, а може не знашь, бо ты долго был в Боснии, то я ти хочу сказати, што нашы украинскы патриоты по цілой Галичині организуют січове войско, нашу украинску армию. Ты служил в цисарском войску и был шаржом, то ты можешь нам дуже помочи в том ділі. А до того ты пристойный и шиковный молодец, то за тобом піде вся молода челядь в селі. За то я бы хотіл, штобы ты вступил до нашой читальни и взял січову команду...

— Вы войско организуєте? — удивился Юрко. — Я первый раз то чую, отче... Та наш цисарь має свое войско...

— Цисарь с нами, Юрку, — продолжал ласкаво священник. — Нам было сказано, што треба приготовлятися до войны с москалями, и што самостійну Украину выбореме, бо Австрия и Німеччина нам поможут.

— От кого то было сказано?

— От самого найяснійшого пана цисаря.

— А мате то на писмі, што цисарь то одобрил?

— О на писмі? Який ты невірный... На писмі я не маю, но довірочно было сказано так из Відня и Берлина.

— Я бы, йегомосць, тым німцам не вірил дуже, хоц бы и на писмі дали, бо я с німцами служил при войску, то знам, што они нашого чоловіка за нич не мают. А вы ани на писмі ничого не получили, но вірите. Они вас ошукают...

— Не ошукают, ніт, не турбуйся тым, Юрку... Мы маме мудрых проводиров, якы не дадут себе ошукати. Мы будеме мати сильну украинску армию, со своими офицерами и генералами, то мы не позволиме німцам ошукати нас. И ты, Юрку, як чоловік войсковый, можешь скоро достати офицерску рангу, а потом высокий уряд в нашой самостійной державі.

— Пребачте, йегомосць, я вам скажу правду, як на сповіди, што я не люблю войскову службу, я лем чекал, жебы выслужити свои рокы... Як бым хотіл, то я бы остался “на зупу” при войску, и то в правдивом цисарском, а не в якысом украинском, якого ище ніт.

— Буде, Юрку, буде украинске войско, бо мы всі украинці, 30-миллионовый народ постоиме за то.

— Я не буду за то говорити, йегомосць, бо я за Украину мало знам. Наш старый учитель нам все в школі говорил за Русь, за русский народ, до котрого и мы лемкы ту в горах належиме, а вы говорите, же нам треба тримати с Украином и воювати с русскыми.

Поп почервеніл. Видно было, што така бесіда Юрка выводила го из терпіния. На чолі у него выступила роса. Он встал, роспял реверенду и снял каучуковый колнір. Потом присіл снова к столику и продолжал бесіду.

— Юрку, то долга история, як бы-м хотіл ти вшитко точно выяснити... В читальні мы о том широко говориме, то даколи вшитко то выяснится тобі, як начнешь ходити до нашой читальни. А теперь вірь мі, як отцу духовному, котрый присягал Богу говорити правду, вірь мі, што мы украинці, а тоты в России суть москали, и они суть цілком инша народность от нас, у них инша віра, инша бесіда, инша душа. Они найбольшы ворогы нашого народа, бо они поневолили нашу Украину и стоят нам на перешкоді до свойой украинской державы. Они ани теперь не хотят признати, што єсть украинский народ.

— Из вашой бесіды, отче, выходит, што москали не русскы, — замітил Юрко.

— Ніт, не русскы, они москали! — сказал горячо священник.

— Но у нас при войску німецкы офицеры, коли говорили о том народі в России, то называли го русскым.

— То правда, Юрку, же в німецкой бесіді и теперь ище называют тот народ русскым, але то помылка, бо москали украли русску назву от Киевской Руси, то-єсть от нашой Украины. В старину наш украинский народ мал назву Русь, але потом, як москали подшилися под тоту нашу назву, то мы для ясности приняли свою близшу родиму назву Украина, штобы нас никто не смішувал с москалями. Теперь то уж рішена справа. Цілый світ, всі учены признают, што мы украинский народ, цілком отмінный от москалей. А тот ваш учитель в селі, то просто стара вперта людина, котра не иде уж вперед с житьом. Вот пару літ тому и Академия Наук в Петербургу признала украинский народ за особный народ, но лем ваш учитель не признає... А знашь, Юрку, што в Академии Наук в Петербургу найвысшы московскы учены сидят.

Юрко засміялся и покрутил головом.

— Отче, теперь я ище меньше розумію вас, як перше... Недавно ту говорили сте, што москали не хотят признати Украину, лем хотят єй знищити, а теперь снова говорите, што найбольшы московскы учены из Академии Наук признали украинский народ.

— Но другы москали не хотят признати, — сказал горячо священник. — Царь не признає, влада не признає и не дає свободы нашому народу. Длятого мы мусиме мати свое войско, штобы розбити Россию и выбороти собі самостійну украинску державу.

— То шкода говорити о том, — сказал Юрко, встаючи от стола. — Я не мам ничого против вашой Украины, єсли хочете єй мати, но я за Украину с москалями, як вы их называте, воювати не буду и тому до жадного вашого войска, до ниякой вашой січи належати не хочу... Будьте здоровы.

Взял капелюх и вышол.

С плебании Юрко не ишол просто до хаты, лем завернул до школы, до старого учителя. Там застал и Богдана Бучка, котрый на літны вакации приіхал зо Львова к родичам. Тот Бучко был Юрковым ровесником, коли они оба ходили разом до сельской школы, але потом старый Бучко послал його до гимназии, а так на университет до Львова.

Были уж по обіді, але старый учитель и студент Бучко сиділи ище коло стола и пили чай. Привиталися с Юрком як стары знакомы и приятели. Учитель попросил Юрка сідати, а кухаркі казал принести ище один стакан чаю.

Бесіду начал первый Юрко:

— Я зашол до вас, г-н учитель, бо мя наш молодый поп барз назлостил.

— Та што такого ся стало?— удивился учитель.

— Он организує якеси украинске войско до войны с Россиом и теперь по службі намавлял мене вступити до того войска, до якысой “січи”.

— А то мазепа тот поп! А то лайдак! А то нахал! — кричал учитель. — Того лайдака треба даяк укоротити, бо дуже собі позвалят в нашом селі... Подумайте, така зайда пришла собі деси от Сокаля на нашу Лемковщину и хоче ту свою мазепинску пропаганду ширити!

Старый учитель дуже розгорячился, но студент оставался спокойным, даже зівнул, як бы му то вшитко выглядало дуже нудным. Потом нахилился к учителю и сказал:

— Тоты “лайдакы”, як вы их величате, украинскы попы мают своих союзников и помочников по цілой Галичині, а и ту на Лемковщині.

— Я знаю, — сказал быстро учитель. — То австрийскы жандармы и польска шляхта.

— Но ніт, — заперечил, усміхаючись хитро, Богдан. — Австрийскы жандармы и польска шляхта помогли бы им дуже мало, єсли бы не приготовили им поле нашы стары русскы патриоты — такы, як о. Дуркот, котрый перше ту был в нашом селі, а и вы, котрый ту учителюєте поверх тридцет літ.

— Е кинь ты свои жарты, — сказал учитель.

— Но, я серьозно вам говорю.

— Знам я твою серьозность... Отколи ходишь на тот университет, то с тебе зробился чистый анархист, и с тобом трудно поговорити, бо всьо валишь, всьо критикуєшь.. .

Богдан встал от стола, достал из поличкы книжочку издания о-ва Качковского во Львові и сказал:

— Посмотте, ту єсть головный пункт народной программы нашых русскых патриотов во Львові и по цілой Галичині — “Молися”.

— А што в том злого?

— Што злого? — переспросил Богдан. — Та то, што така программа єсть для малых дітей, а не для народа. Коли нашы мамы дома наганяют недорослы діти до молитвы, то нема в том нич злого, але коли народны лидеры цілу свою программу для просвіщения народа операют на таком пункті, то уж не народна просвіта, а робота для такых “лайдаков”, як тот украинский попина в нашом селі. Вы стары русскы патриоты с Наумовичом и другыми попами наганяли цілый час нашых селян до церковной кошары. Перше вы мали ключы от той кошары, и вы были задоволены, што мате послушне стадо, но теперь римский папа и австрийске правительство отберают вам ключы и дают украинскым самостійникам на німецкой службі, то вы робите крик. И правильно, бо стадо належит до того, кто має ключы от кошары. Но вы и так не розумієте той простой истины, лем дальше наганяте народ до кошары.

— С тобом шкода говорити — ты страшный циник, безбожник и ексцентрик.

Богдан подошол к софі под окном, где на солнці лежала кітка.

— Учитель, погляньте сюда, я вам то покажу на примірі.

Богдан щипнул кітку за хвост. Як блискавиця, кітка подскочила, обернулася с сыком к рукі Богдана и в один и тот самый час плюнула и пазурами сягла до рукы. Богдан шарпнул руком к собі, але всетаки одным пазуром кітка успіла задраснути йому палец.

— Видите! — сказал Богдан. — Того кота никто не просвіщал, но посмотте, як он знає обороняти свое котяче достоинство и свое право на жизнь. А наш лемко? Його и бьют, и стрижут, и голят, а он ся не боронит, бо думат, што он лем на то створеный. Таку просвіту вы му даєте от малых літ. Кажут му постити, он постит, як и тота уця в кошарі. Не дадут єй істи, она бечит. Так и наш чловек, як нема што істи, то плаче, боженькат. А приде такий “лайдак” с ключами от кошары, то наш лемко не протестує, лем иде за ним.

— Ну як мы стары уж так нич не вартаме, — сказал обиженно учитель, — то што вы молоды робите? Вот, ты такий мудрагель, и знашь так всьо очернити, але што ты робишь для народа?

— Я один, то што я можу зробити? Хиба вырвати ту и там дранку от вашого кошара и выпустити одну або дві уці, котры смілійшы. А другы не выйдут, хоц бы сте им и кошару розбили, бо ся боят, або привыкли до такого житья. Ту бы треба великой и долгой роботы — на даякых десять літ, штобы ціле нове поколіние воспитати, и штобы нашы лемкы набрали иншого характеру и стали людми, а не стадом. Але боюся, што того часу уж нам не дадут, бо видите, же зо вшиткых сторон натискают на тых бідных лемков, ділят их и розганяют по ріжных кошарах. Перше наш лемко сиділ ту в тых горах, за своими дебрями, сиділ разом с волками и дикыми свиньями, думаючи, што никто го то не рушит, а оно выходит, што и ту го нашли.

Юрко, котрый за цілый тот час молчал, теперь встал от стола и сказал:

— Дуже интересно мні было послухати вашой бесіды, але я мушу уж итти до хиж... Одно мі теперь ясно, што тот поп пришол ту до нашого села люди дурити, а не учити... Дякую за чай, г-н учитель.

— Чекай, Юрку, и я иду, — сказал Богдан.

Обом треба было итти на вышний конец села, то пустилися стежками поза хижы.

— Што ты думашь, Юрку, робити теперь зо собом? — спытался Богдан. — Глядашь жены и сідашь на господарку, ци ніт?

— Не знам, што робити.

— Втікай зо села, бо ту пропадешь.

— Та где втікати?

— Світ широкий, то єсть ище где... на венгерску сторону, або до Чех, до России, до Америкы, а навет до Африкы меже негров, но ту не оставайся.... Хибаль маш дівчину, то жаль лишати?

— Тато мя женят с Чуваковом Параском, — сказал с насмішливым тоном Юрко. — Обіцуют с ньом помірок, корову, теличку, и т. д.

— А ты што на то?

— Я ище нич им не отповіл, но волю до Африкы втечи, як ты говорил, чым женитися с Параском.

— Видишь, Юрку, тото біда с женячком у нашых людей, же як женят человіка, то звычайно глядают му коровы, теличкы, помірка, а не жены.

— Теперь я переконался, же правду говоришь.

— Ну а свою дівчину машь, Юрку, с котром можна бы оженитися и без коровы... так по любви?

— Ты певно знашь ліпше Мартинину Крестину, як я, бо я штыри рокы не жил ту в селі — што бы ты сказал про ню?

— Я ти можу повісти, же Крестина шиковна дівка и с характером... Ты виділ тоту кітку у учителя, як я єй зарвал, то Крестина с такым характером — не даст собі до кашы наплювати никому. В иншом краю, где люде суть людми, така дівка, як Крестина, то золото, не жена, але ту у нас она не вартат нич, бо бідна.

— То правда, што шиковна дівка, — сказал тихо Юрко.

— Но женитися не можна с ньом, бо тато не дадут, — додал Богдан.

Юрко не отвітил ничого, як бы не чул послідных слов. Хвилю ишли так в молчании. Але Богдан остановился.

— Юрку, я ище зайду ту до сестры... Так майся добре. А памятай, што я ти говорил — світ широкий, и добрый хлоп в світі не пропаде.


ЧАСТЬ ІІІ.

Дома Юрко застал уйка Максима. Тот Максим, старший человік, был уж два разы в Америкі. Теперь послідный раз лем два місяцы тому вернулся из-за моря. Он был широкой натуры, любил выпити и повеселитися, а за господарку на свойом грунті в селі дуже не дбал.

Юрко зауважил, што на столі была солонина, сыр, масло, хліб и кварта горілкы, и уйко был весело настроєный. Няньо рідко коли приносил горілку до хиж, хиба на велике свято або на кермеш, як стрык, женатый в сусідном селі, заходил раз в року на гостину до родного гнізда Трудилов. Так Юрко зараз познал, о чом буде бесіда, но старался не подати того по собі. Привитался як звыкло и сіл на лавку. Уйко налял горілкы и поздоровкал:

— На твое здоровье, Юрку, жебы сме скоро потанцували на твойом весілю!

Выпил и налял другу для Юрка. Юрко выпил за здоровье уйка, але удал, же за весільне пожелание не чул, бо обернул бесіду в иншу сторону:

— Уйку, не цнеся вам за Америком?

— Правду повісти, Юрку, же ся цне — верабоже, ся цне... Но як єм был в Америкі, то ся мі цло за крайом, за свойом хижом, женом и дітми.

— А де воліли бы сте жити, уйку — ту ци в Америкі?

Уйко махнул руком и россміялся.

— Розумієся, же в Америкі… Там богатство незмірне, всяди цента приробишь, а ту в нашых горах, та и в цілой Австрии дзяд на дзяді... То, Юрку, ани поровнати ся не даст наше крайове дзядовство с Америком.

Уйко розохотился до бесіды, налял ище чарку и поднюс єй в гору:

— Най жиє Америка, а наше австрийске и польске дзядовство най пропаде!

Ту Лешко не вытерпіл, и вмішался до бесіды, хоц не был бесідливой натуры.

— Не гнівайте Бога, куме, бо ту мате свой грунт и сте собі газда на свойом маєтку, а в той Америкі мусіли сте робити, выбачайте за слово, як наймит.

Лешко и Максим были шваграми и кумами, але в бесіді кумали собі.

— Ей, куме! — отповіл Максим. — Як бы вы виділи мене в Америкі в неділю, што я іл, што я пил, як я уберался, то вы бы сами признали, же ліпше быти в Америкі наймитом, як ту первым газдом в селі... Та я в Америкі и три разы на день мясо іл, білый пшеничный хліб все на столі валялся, аж чоловіку приілся, а пива, вискы я за день веце попил, як ту за цілый рок.

— Най буде, як хоче, куме, але ту мы на свойом власном и робиме для себе, для свойой фамелии... Як кто пильнує, старатся, то и ту голоду на него нема.

— Но, куме, — засміялся Максим, — добре вам так говорити, бо у вас, хвала Богу, ище поля дост, то можете и десять штук худобы выховати, але ци дуже маме такых в селі?

— Най ся старат, як я ся старам, то у каждого буде.

— Хоц бы ся старал и перестарал, то надармо, бо як вы мате поле, то уж другий тото поле не може мати. Дайме на то, же я хочу пристаратися о веце поля, то треба дакого забити с цілом фамелиом, або зо села выгнати, жебы достати його поле... Я мам пару стівок, што-м заробил в Америкі, але якбы-м так хотіл купити тоту вашу луку коло мойой хижы, то мі не отпродате?

— Я на дзяда не сходжу, куме, жебым свое поле продавал.

— А видите! — отвітил, торжествуючи, Максим. — Вы ище на дзяда не сходите, але векша половина газдов в селі уж зышли на дзядов, бо мы в дзядовском краю жиєме, и як бы не Америка, то половичка люди в нашом селі ходила бы уж с торбами.

— Та чого?

— Чого?... Вы лем порахуйте, скилько з нашого села люди єсть теперь в Америкі, и скилько они гроша присылают або привозят з Америкы, то будете знати чого... Як ся не мылю, то ваша хижа одна в цілом селі, з котрой никто не мусіл іхати ище до Америкы.

— Та як тоты нашы люде жиют в Америкі? — вмішался Юрко.

— Роблят по майнах, по фабриках, зарабляют добры центы, и жиют так, як у нас панове по містах.

— Та где ся там, уйку, тилько той роботы для вшиткых набрало, и тилько пінязи? Ту підешь до міста, ци до Горлиц ци до Нового Санча, но роботы не найдешь...

Максим налял ище чарку и выпил, потом подал Юркови, а так понукнул и куму, Лешкову жену. Она отгварялася, але далася напросити. Як уж обышол всіх, то вернулся до прерванной бесіды.

— Гваришь, Юрку, где ся в Америкі тилько роботы бере и пінязи... Што я зо свого розуму нашол, то єсть так, же там ся никто роботы не ганьбит, ци богатый, ци бідный — каждый робит, або шпекулює, и так вшиткы разом тилько роботы наробили, же завсе роботы веце єсть, як люди, и за то они берут и нашых люди до роботы и добре им платят. А ту ид до міста, то пан собі спацерує, в каретах ся возит, в карты грає, а роботы ся ганьбит, лем с бідного хлопа тягне на тото панске житья. За то ту роботы неє, и вшитко на дзяда сходит, як хлоп так и пан...

Уйко говорил бы и дальше, але Лешко перервал:

— Куме, може бы мы и дашто инше побесідували, бо час сходит... Ходме до издебкы разом с Юрком, то росповісте му за тоту справу...

— Добре, же сте мі пригадали, — згодился живо Максим.

Перешли до другой комнаты и зачинили за собом двери. Як посідали, то уйко начал просто:

— Юрку, ту за твою женячку буде бесіда. Ты знашь, же кум уж не можут так робити, як давнійше, то ты мусишь братися до газдовкы, а газдовати без жены не можешь. На таке велике газдовство, як у вас, можна и зо женом достати добре віно, то кум мя просили зайти до Чувака и перевідатися, што он бы дал, так напримір, с Параском...

Єсли бы так с Юрком говорили два дни тому, коли он первый раз почул о той женячкі, то напевно он подскочил бы под повалу и посварился бы и с уйком и с няньом, но за послідны два дни он передумувал то много раз и постановил собі як можна найспокойнійше отвязатися от цілой той справы.Он роздумал, што с няньом не треба му задератися, бо с няньом он мусит говорити ище за иншы діла. Так Юрко слухал терпеливо. Уйко посмотріл на него уважно и продолжал:

... Обоє Чувакы, а и Параска, были барз рады, як я им то вспомнул, и згодилися дати с Параском цілый помірок, тоту барнасту корову, одну ялівку и полну домову выправу, як для молодой газдыни... Так што ты на то повішь?

— Нич не повім... бесідуйте дальше.

— Як так, — сказал задоволенно уйко, — то можна давати на оповіди и приготовлятися до весіля... Правда, перше зайдеме ище до Чувака на гостину — на зальоты.

— А што Чувак и Параска от мене хотят? — спросил спокойно Юрко.

— Ей, што они можут хотіти! — вмішался няньо. — На таке газдовство берешь дівку, то што им ище треба?

— Почкайте, куме, — сказал Максим. — Треба повісти, як єсть, жебы потом при зальотах не было даякой суперечкы... Чувак повідат, же помірок перепише на тебе, але и няньо мают переписати цілый грунт так само на тебе, а як не цілый отразу, то хоц половину перед весільом.

— То так сте ся погодили? — спросил Юрко.

— Но ище цілком мы не погодилися, бо кум не хотят розрывати грунт, а най буде вшитко вкупі, жебы по их смерти ціле газдовство перешло на тебе, а ты бы мал сплатити Ульку и обох братов.

— Того сплатку не мусишь страхатися, Юрку, — сказал Лешко, — бо и я ти поможу.

— Так то значит, няню, — сказал поволи Юрко, — што вы хочете, абы я женился с Чуваковом Параском на наше газдовство, але грунт вы бы тримали?

— Сыну, я грунт зо собом до гробу не заберу, то по мойой смерти вшитко, што єсть, и што приробиме, перейде на тебе, бо ты найстарший в нашой фамелии. А як долго я жию, то никому ся зо свого грунта не выпишу, бо ріжны выпадкы бывают... Вот, старый Качур записал грунт зятьови, а потом зять выгнал го из хижы и пустил по жебранью.

— Так, то правда, але знате, што Фецко Галянтишин оженился на грунт без запису, а потом тато выгнал го зо женом з хижы и записал грунт молодшому сынови.

— Не поровнуй, Юрку, старого Галянтишиного до свого няня, — сказал уйко, — бо няньови свому можешь вірити, же тобі зла не хоче.

— Я не поровную, лем хотіл єм пригадати, же и такы выпадкы бывают.

— Так то от тебе залежит, Юрку, — наперал дальше уйко,— бо я певный, же старый Чувак згодится и так, як твои няньо говорят... Чувакы барз хотят мати тя за зятя... Ну што, идеме на зальоты?

— Як уж на то пришло, — отповіл Юрко, — то я вам повім, няню, и вам, уйку, же я не думам женитися и газдувати в селі. Вы, няню, тримайте грунт для Штефана, а я иду до світа. Я бы вас просил лем дати мі на дорогу зо дві стівкы, и то буде мой сплаток... я зараз выпишуся з грунта.

— Што ты бесідуєшь — удивился Лешко.

— Певно до Америкы хочешь? — замітил Максим.

— Може до Америкы, може до Німеччины, а може до России — світ широкий, то дагде місце найдеся и для мене, — отвітил Юрко.

— Я таке не розумію, — сказал уж гнівно Лешко. — Чого поневератися ти по світу, як ту маш што робити?

— О том не говорме, няню, бо я уж так постановил... Дате мі на дорогу?

Лешко молчал хвилю. Но видно было, што злость накипує в нем. Потом проговорил різко:

— Ніт, не дам!

Юрко не сказал ани слова больше. Встал от стола и вышол из хаты.

Солнце зашло уж за гору, и показувалися первы звізды. Послі парного, знойного дня подуло с полей освіжаючым вітерком.

В первый момент Юрко не знал, куда повернутися. Найперше пришло му в голову, штобы итти просто до Крестины и росповісти єй цілу пригоду. Уж вышол на стежку, яка вела поза хижы на нижний конец села, але нараз затримался. “Што я єй скажу?” — блисло му в голові. — “У мене ніт ниякого плану, то знова выставлю себе на сміх...”

Постоял так хвильку, а потом рішил зайти до Богдана и порадитися с ним.

Богдана нашол в садику при хаті. Сиділ один на лавочкі под черешньом. Юрко росповіл му коротко за свой розговор с уйком и няньом и сказал:

— Я хочу итти зараз до Америкы, але біда, што грошей на дорогу не мам... Може бы ты дорадил мні, где пожичити?

— Вкрад татови, як не хотят дати по доброму, а потом з Америкы напишешь им, же ты взял собі сплаток с грунта... С такыми скупарями, як твой тато, иначе не можна робити, — сказал полужартом Богдан.

— Но красти я не можу... не мам той жилкы.

Богдан помолчал хвильку. Потом принял серьозный тон бесіды:

— Правда, красти не дуже практично, бо тато може донести зараз жандармам, то ище от моря тя цофнут, як злодія... Треба пожичити законно, але от кого?... С уйком Максимом ты не говорил?

— Не было часу говорити с ними, але я не думам, што послі днешньой бесіды они пожичат с огляду на тата.

— Знашь што? — сказал, зорвавшись на ногы, Богдан. — Идеме зараз до учителя, он тобі пожичит... мусит пожичити, як на него притиснеме.

В школі уж світили, як Юрко с Богданом запукали до двери. Учитель сиділ в креслі и читал книжку при керосиновой лампі. Юрко росповіл — ище раз свою трагедию с женячком. Як он скончил, Богдан додал от себе:

— Така силуванна женячка и то ище без всякого забеспечения єсть горша, як панщина, то Юрко пришол ту дорадитися и просити помочы.

— Як тато не хоче записати грунт тобі, Юрку, то я ти не раджу женитися... ліпше ид до Америкы, як єс так задумал, — отповіл учитель.

— И я му так раджу, — сказал Богдан. — Лем тато не хоче дати на дорогу, то мы мусиме помочи Юркови.

Учитель уж порозуміл, в якой ціли пришли к нему Богдан с Юрком, то усміхнулся и сказал до Богдана:

— Мы оба мусиме помочи... Скилько ты можешь дати?

— Я нич не дам, бо нич не мам теперь, але я вас можу запевнити, же як бы так с Юрком дашто притрафилося, и он не мог вам вернути, то я то возму на себе и даколи вам верну.

— Обыйдеся без такой зарукы, бо то мало вартат, а Юркови я и так веце вірю, як тобі, то и сам поможу... Коли хочешь выіхати, Юрку?

— Зараз, теперь в ночи иду, жебы рано взяти поізд.

— Так скоро? — удивился учитель.

— Чым скорше, тым ліпше, бо не треба буде с няньом больше сперечатися.

Учитель достал из шафы скриночку, отрахувал триста корон и дал Юркови.

— Так счастливой дорогы, Юрку... А то не мусите никому говорити, от кого Юрко пожичил на дорогу, штобы потом няньо не думал гніватися на мене.

— Ани на сповіди не выповім, — сказал весело Богдан, подаючи руку учительови на прощание.

Учитель махнул руком на него:

— Який мі ту сповідник взялся! Певно сповідат тя тот Босый-пес, с котрым на полювачку ходишь?

— О сповіди поговориме иншым разом, — сказал Богдан, — а теперь до свидания, бо Юрко має далеку дорогу перед собом.

Подякували учительови за добре сердце и вышли на дорогу. Юрко начал прощатися.

— А што ты так идешь? Не зайдешь до свойой хижы?

— Зайду потом, а теперь мам ище инде зайти.

— О-о, розумію, — засміялся Богдан.

Он взял Юрка обома руками за плечы и сказал:

— Ну, Юрку, счастливой дорогы... Стисний зубы и сміло вперед. Я знам, же в світі будешь счастливший, як ту в родном селі.

Обнялися, подали собі рукы и розышлися.

Юрко пустился просто до хатины на конці села, где жила Крестина с мамом и двома недорослыми сестрами. В хатині не світили. Юрко запукал до окна. За хвилю вышла Крестина. Світил уж місяц, и Крестина узнала дораз Юрка.

— О то ты, Юрку?... Я знам, же завтра мам притти до роботы, бо твои тато мі говорили.

— Крестин, я не пришол говорити за роботу... Я пришол попрощатися, бо іду до Америкы.

— До Америкы! Коли?

— Теперь в ночи иду, штобы рано взяти поізд в Яслі.

Крестина остолпіла. Она стояла без слов подобно тому, як и он передвчера коло ядлівця над студенком за трьома дебрями.

— Ходме трохи дальше от хижы, я хочу ти штоси повісти, — сказал Юрко.

Вышли на горбок за хижом, где стояла стара дика яблоня, обложена каміньом. Там посідали, и Юрко начал свою бесіду:

— Крестин, ты мала правду, што тато мя женили с Чуваковом Параском и помірком. Днеска был у нас уйко Максим, то вшитко выложил. Но я николи ани не подумал о такой женячкі, то я повіл няньови, што не хочу женитися на господарку, лем іду до Америкы. Няньо погнівалися дуже и сказали, што грошей на дорогу мі не дадут, но я пожичил грошей и іду.

— Я думам, же так буде найліпше про тебе, — проговорила тихо Крестина.

— Крестин, я ти говорил, што мам тя рад, но в нашом селі не можна было о ничом думати, бо я знал, што няньо на нич таке не пристали бы николи, то я им ничого за тебе не споминал. Теперь я иду в далекий край, и не можу знати, як мі там допаде, но як заіду счастливо, як найду роботу, и пришлю ти шифкарту, то ци можешь ты повісти теперь, же приідешь ко мні в Америку?

— Чого ся пыташь, Юрку? Та знашь, же приіду: хоц бы и на ногах треба было итти, то и так зайду к тобі.

Юрко кріпко обнял Крестину и долго ціловал. Перестал ціловати, а все ище тримал в руках. Йому стало так весело, што жартом шепнул єй до уха:

— А може тя барз стискам?

— Не бійся, я не з глины, — отвітила, сміючися, Крестина.

Ище долго говорили и плановали нове житья. Крестина не знала, ци итти єй теперь на роботу до Юркового тата, но рішили так, што тато ничого с початку не буде подозрівати, то може итти, бо заробити деси треба на зиму.

Зышли назад к хижі. Юрко обнял ище раз и поціловал горячо Крестину, и на прощание сказал єй:

— Як всьо выпаде добре, то на Новый Рік будеме ціловатися в Америкі... Будь здорова.

— Счастливой дорогы, Юрку.

Юркови стало так легко и весело на сердци, што аж подсвистувал и подспівувал собі, як вертался до свойой хижы. Деси на середині села пес пробудился и забрехал злостно, як бы хотіл запротестовати против такых проявов счастья со стороны молодого человіка.

Дома уж всі спали, як Юрко пришол до хижы. Свои лахы и другы річы он мал ище в вализкі так, як пришол от войска. Нашол потемкы вализку, потом розбудил сестру Ульку, котру дуже любил, и сказал єй потихоньку, што іде в Америку. Сестра мало што не вскрикнула, но Юрко приложил єй руку на уста и шепнул:

— Не крич, бо вшиткых побудишь... Прошу тя, повідж мамі и татови, же я их не хотіл будити в ночи, то через тебе прощаюся с ними и с братами... Поцілуй всіх за мене.

Улька росплакалася и хотіла вставати с постели, но Юрко приклонил руком єй голову назад до подушкы, поціловал в лице и сказал:

— Я не хочу, жебы-с вставала, або плакала... Будь здорова, сестричко.

И вышол тихонько с вализком из родной хаты. Село спало глубокым сном, лем в траві и по деревах сверчкы и друга жива тварь продолжала свою музыку на славу теплого, богатого літа. Но Юрко того не замічал. Стежками поза хижы он вышол на головну дорогу. Ту затиснул зубы, як говорил Богдан, и пустился сміло вперед — в незнану будучность.


ЧАСТЬ ІѴ.

За тыждень пришло писмо от Юрка. Писал от моря, же сідат на шифу. А потом минули ище три тыждни, и пришло писмо из Нью Иорка. Юрко писал Богданови, што доіхал счастливо и нашол уж роботу в одном ресторані. Але з дому выбрался так наскоро, што не взял с собом ниякого адресу от знакомых в Америкі. Агент в Яслі дал му пару адресов, но Юрко обышолся без них, бо на пароході встрітился с одным молодым поляком, котрый служил при войску в той самой компании, так оба зашли до його брата в Нью Иорку.

О тыждень послі того пришли писма от Юрка до учителя и Крестины. Писал, што роботу має легку, и поводитея му не зле, лем ся му барз цне за старым крайом.

Минули ище два місяцы, и Крестина достала нове писмо, штобы была готова до выізду, бо он посылат єй шифкарту. Потом пришла и шифкарта. На самого Михала Крестина выіхала из села.

В домі Лешка Трудилы не было веселости. Сам Лешко ходил цілый час захмуренный, и теперь ище тяжше было выдобыти от него слово, як попередно. Мама часто поплакувала, бо єй сдавалося, што в родині стался гріх — найстарший, первородный сын лишил родинне гніздо. Не было бы так зле, як бы молодшы діти полишали, але он мал бы остатися и продолжати господарку по отцовскому обычаю. Скилько раз подумала о том Лешкова жена, то все огортал єй страх.

Перед ярьом слідуючого року Штефана ассентеровали до войска, але он остался ище дома. Потом в літі пришла загальна мобилизация. Всі молоды мужчины были покликаны на воєнну службу, а с ними и Штефан.

Кум Максим заходил теперь частійше до Трудилы. Йому всі были рады, навет Лешко часами розговорился в його присутности. Але одного дня раненько пришли в село австрийскы жандармы и перевели ревизию в школі у учителя, у Максима, у старого Бучка и ище у двох газдов. Всіх пятьох забрали зо собом до міста. Повідали, же лем “на переслух”. Но их не выпустили. За пару неділь всіх вывезли в глубь Австрии, до Талергофу.

Богдан был ище в селі, коли жандармы забрали учителя и другых. На тот час он скрылся. И потом пару раз приходили до села жандармы за Богданом, но не нашли го, и никто не мог им сказати, где он пропал. Аж як первый раз пришли до села русскы войска, то и Богдан вернулся до хаты. Забрал свои річы и выіхал до Львова.

Русскы войска пришли до села, но скоро отступили. Потом пришли другий раз и остались аж до весны. При новом отступлении русскых войск в селі был великий страх, бо меже людми розышлися слухы, што на фронті наступают германскы войска, котры мордуют цивильне население. Много селян кинуло всьо и пошло с отступаючом русском армиом. Улька виділа, што ся робит в селі, и прибігла до хижы.

— Няню, вшиткы люде пакуются и идут с русскыми.

— Я нигде не иду зо свого обыстья, — отповіл Лешко.

— А я ту не остануся, жебы німці забыткувалися надо мном, — сказала твердо Улька.

Завернула до плахты троха одежы, черевикы и загортку, взяла бохонок хліба, горня масла и сыра. Петро не отставал от сестры. Як вышли з хижы, то на нижньом конці села чути было перестрілку. Улька с Петром прилучилися до другых людей, котры через гору и лісы тягнулися на восток разом с отступаючыми русскыми войсками.

С австрийскым и германскым войском вернулся до села и молодый поп. Он втюк при первом отступлении австрийской армии и гдеси пропадал перешло полрока. В його отсутности в церкви служил пару раз православный войсковый священник. Молодый украинский поп объявил народу, што церковь была “осквернена”, и треба єй пересвячати и очищати. Но тота служба “очищения” выглядала дуже бідно. В селі остались лем старикы, а молоды были або при войску або в России. Нову “січ” не было с кым организовати, хоц бы и хотіл. Близко половина хат в селі была забита дошками, бо цілы фамелии ушли с русскыми.

По двох роках вернулся з Талергофу кум Максим с другыми арестантами, вывезенными на початку войны. Лем учитель не вернулся с ними. Он умер в таборі и был похороненый далеко в чужом краю. Максим привюз интересны новости от Юрка:

— Мы там мали писма от Юрка — писал учительови через Червеный Крест и грошы му присылал з Америкы... Юрко с Крестином мают уж двох бойсив.

— А до краю не думат вернутися?... Не споминал дашто в писмі? — спросил Лешко.

— Смійтеся куме, с того... Та кто бы в таком часі вертался до краю?

— Но як будеме дальше газдувати, як нас вшиткы полишали?

Максимова ціла фамелия пошла с русскыми войсками, але он собі нич с того не робил.

— Я рад, же мои пошли, — сказал Максим. — Як ся война скончит, то я тыж заберуся за нима, бо ту чловек не вытримат.

Но не забрался старый Максим из свого села, бо як в России розгорілася революция, то біженцы и воєнноплінны начали вертатися с Востока. Пришла и Максимова фамелия. Из Лешковой фамелии пришол найперше Штефан, котрый в другом року войны был взятый в плін на русском фронті. Його покликали скоро назад до войска и послали на итальянский фронт. Но за пару місяцев и война была закончена. Австрия розвалилась, так Штефан нарешті вернулся додому.

Потом ище за рок вернулось больше людей из России, а с ними пришла Улька. Но Петра не было. Улька принесла вість, што Петро вступил до большевицкой армии в России. Про Богдана чули люде, што он стался комиссаром при большевиках.

Лешко повеселіл. Двое дітей вернулось му до родинного дому, и начали помагати на господарстві. Ульку скоро отдал на сторону, а потом начал глядати жены для Штефана. И нашол молоду воєнну вдову, котрой муж был забитый на войні. У вдовы было двое дробных дітей, але был и грунт, то Лешкови то полюбилось, што можна два грунты злучити разом. Но Штефан не хотіл женитися с вдовом.

В том часі пришло писмо от Юрка з Америкы. Поздоровлял всіх и довідувался, як пережили войну, и як теперь жиют. Просил, жебы му вшитко описали, што им треба, то он може помочи. О собі писал, што поводится им добре, жена и діти здоровы. Так само довідувался за Крестинину маму и сестры.

Отписали зараз. За короткий час начали приходити пакункы и грошы от Юрка и Крестины. Улькі прислали як бы ціле віно — великий пакунок с одежом, черевиками и зашиту пятдесятку. Не забыли никого. А в писмі доносил Юрко, што має свой бизнес коло Нью Иорка.

Сдавалося, што всьо теперь наладится по новому и в домі Лешка. По получении такых привітливых, радостных писем и подарунков от Юрка и Крестины, Лешко раз в неділю запросил до свойой хаты сваху Марту с єй двома дівками, погостил их и поговорил с ними так по родинному. Марта с дівчатами была так само в России, и вернулася по штырох роках с другыми людми до села. Дівчата за тот час выросли. Лешко зауважил, што Штефан дуже приязно позерал на старшу Мартинину дівку. За пару дней послі той гостины Лешко заговорил знов зо Штефаном о женячкі:

— Сыну, як ся хочешь женити, то глядай собі сам жены, бо я ти веце не хочу нияку нагваряти.

— А як я выберу таку, што вам, няню, не полюбится, бо не достанете с ньом грунта?

— Я ти не сперам, то женься, с яком хочешь, а грунта машь дост и нашого.

Но пришла нова перешкода. До села начали зазерати все частійше польскы жандармы. С початку говорили о братерстві с місцевыми людми, и не сперечалися дуже, коли селяне повідали им, што на конференции в Парижі установляют свободу для всіх народов, и што полякы не мают права панувати над русинами. Але чым дальше, тым смілійше бралися польскы жандармы до людей. Раз принесли до війта оголошенье из староства, што всі бывшы солдаты молодшых рочников мают итти до польского войска. Розумієся, никто не зголосился. Сам війт сказал: “Мы маме свою народну лемковску раду, то польске староство не має права нам приказувати.” Но польскы жандармы приходили и приказували. Самого війта арестовали, а молодых хлопов начали лапати и отводити силом до польского войска. Бывшы солдаты и молоды паробкы втікали из хат и крылися по лісах, штобы не попасти в рукы польскым жандармам. И Штефан мусіл скрыватися. Раз в неділю польскы жандармы обступили церковь, як люде были на службі, и поймали пятьох молодых паробков, котры скрывалися от польского войска. Штефан виділ, што перше або позднійше и он попадеся, єсли буде дома, то с пару другыми товаришами втюк на чехословацку сторону.

Так Лешко и не дочекался молодого газды на свойом господарстві. Остался знова сам один с женом в хижі. Брат, у котрого было больше дітей, и найстарший сын был уж женатый, дал му наймолодшого сына як бы на службу. Но то был лем хлопец. Он пас коровы, но помочи на господарстві не мог. Найбольше помагали на господарстві дівчата свахы Марты. Але то не было певне, бо Крестина писала, што она старатся спровадити до Америкы маму и обі сестры. За короткий час они в самом ділі выіхади из села.

В літі 1920 року до села дошли слухы, што русскы войска вступили знова в Галичину и идут на Карпаты. Кум Максим пришол раз з міста и зашол просто до Лешковой хижы.

— Чули сте, куме, новину?

— Та што таке?

— Козакы уж в Сяноку, то може и ваш Петро иде с нима?... В місті нашы ляшкы так переполошены, што не знают, кади втікати.

— Дал бы Бог, жебы пришли и до нас чым скорше, — сказал Лешко.

— Придут, будьте певны, же придут, — потішал кум Максим. — Памятате, што говорили русскы солдаты, як цофалися в минувшу войну из села? Говорили, што вернутся к нам.

Но на тот час русскы войска не пришли до села. Бракло сил. Головны части Красной Армии были под Львовом, але потом мусіли отступити, и Совітска Россия заключила мир с панском Польшом. Но пришли до села два бывшы австрийскы воякы, котры были в русском пліну аж в Сибири. Як верталися до дому, то коло Сокаля захватила их война, и там они виділи козацке войско Красной Армии. Тоты бывшы австрийскы воякы росповіли в селі, што коло Сокаля говорили с Богданом Бучко и с Петром Трудила. Богдан был великым командиром меже козаками, а Петро меньшым. Оба повідали, же ище вернутся до села, але аж як выбьют польскых панов.

Так Лешко не тратил надіи, што хоц наймолодший сын вернеся на господарство. Иншой надіи не было, бо в зимі пришло писмо з Америкы, што Юрко стягнул Штефана к собі. Неодолга потом писал сам Штефан и просил на весіля, бо женился с Крестинином сестром.

В Европі послі долгой, изнурительной войны наступил мир. Але в селі настали мрачны, беспросвітны дни панского режима новоотбудованной Польшы. С глубокым жальом вспоминали селяне добры часы при старой Австрийской империи Франца Йосифа, коли был порядок, хоц рідко коли жандарм заглянул до села. И податкы были низкы при Франц-Йосифі, а теперь при Пилсудском што місяц, то новы податкы накладали польскы власти на людей. Читальни были закрыты, як русска, так и украинска. В школьном будинку сиділа учителька-полька, котра вела себе як жандарм, приставленный надзирати за селом. Она учила дітей співати польскы шовинистичны пісни. С початку она учила ище пару годин “по-русски”, а потом и то было закасовано. Учителька объявила, што в польской державі признаєся лем польский язык, и тому дітям не потребно учитися ниякому другому языку, кромі польского. Селяне были так вымучены податками и стерроризованы жандармами, што боялися протестувати против такого насильства.

С каждым роком углублялась нужда в селі. Народу прибывало, а заробку и житья было все меньше. Емиграция в Америку была заперта. Несколько молодых хлопцев и дівчат выіхало в Канаду, но потом и Канаду заперли. Так всьо дусилось в селі. Хотіл отец оженити сына, або отдати дочку, то мусіл дробити грунт. За первых десять літ польской власти, в селі приросло близко на пятьдесят новых хат и господарей. Но то были не стары господари, а халупникы, котры сиділи на одном або двох моргах поля. Много из них с трудом могло выховати одну корову.

Лем у одного Лешка оставалась ціла, ненарушенна земля. Он тримал всьо вкупі и стерюг того, штобы по свойой смерти передати насліднику цілу господарку в добром порядку. Много поля он сдавал в аренду тым, у кого было мало свойой земли. Они не платили грошами за аренду, лем приходили робити для Лешка. Много літ ждал Лешко даякой вісти от Петра из России, но надармо. Так он все частійше писал сынам в Америку: “Приходте дакотрый брати грунт и господарку, бо я уж немочный и не выдолям дальше робити.” Но сынове присылали пакункы и грошы для няня и мамы, а на господарку ни один из них не приізжал.


ЧАСТЬ Ѵ.

Але ище раз в свойой старости дочекался Лешко сына в свойой хаті. Пришло писмо от Юрка, котрый писал так: “Мы с Крестином будеме сего року справляти свое срибне весіля, то с той нагоды мы постановили отвидіти старый край и дорогы нам родны місця. Мы приідеме до вас за місяц, а и наша дочка Александра буде с нами.”

Приіхал Юрко с женом и дочком в родне село. В перву хвилю, як розглянулся по селі, то смуток огорнул його сердце. Яка ту беспросвітна біднота! Но приємно было и йому и Крестині вспоминати молоды рокы, связанны с тым бідным селом.

Обняли старенькы родиче сына, невісту и внучку. Двадцет пять літ тому Лешко смотріл на Крестину лем як на свою наймичку, котрой давал три плахты сіна за день роботы, и николи ани не подумал бы принимати єй за невісту до свого дому. А теперь плакал с радости, што може привитати єй в свойом домі.

Пришол и уйко Максим привитатися с Юрком. Тішился дуже старик, што так добре вшитко вышло, и што Юрко пришол ище из Америкы навістити их. Юрко мал зо собом подарункы для тата, мамы и близкой родины, то и уйка с уйчином и их родином не забыл.

В хижі Лешка зробили зараз гостину. Насходилося полно сусідов и близшой и дальшой родины. Прилетіла и Улька с мужом и дітми.

Уйко, як уж выпил пару погариков, то розохотился до бесіды.

— Видишь, Юрку, я ти все говорил, же в Америкі богатство, а ту у нас дзядовство... Мы с твоим татом, кумом Лешком, хотіли тя ту женити на наше дзядовство, але ты мал свой розум и выбрал собі ліпшу жену и ліпшу господарку, як мы тобі раили.

— Я то не робил вшитко, уйку, своим розумом. Вы памятате, як вы мі хвалили Америку? Тогди мене собрала охота видіти тоту Америку. Но найбольше додали мі духа пуститися в світ вот моя подруга Крестина и незабвенный мой друг и ровесник небожчик Богдан Бучко.

— Як ты знашь, Юрку, што Богдан небожчик? — спросила Улька.

— Небожчик уж, небожчик... Я довідувался за него через совітске консульство в Нью Иорку, то нашли, што он пал в бою с поляками на Волыни, як Красна Армия отступала от Варшавы.

— А мы все мали надію за него и за нашого Петра, што они ище дагде жиют в России, — сказала Улька.

— За брата Петра я не мог нияк довідатися... Но мала надія єсть, бо як ты сама писала, он все был с Богданом.

— Бідна наша дітина, — проговорила мама и начала вытерати слезы в очах.

Крестина подсіла к старенькой мамі и стала єй розгваряти:

— Не сумуйте так, мамо, бо то миллионы отдали свое житья... А Петро с Богданом боролися за лучшу долю для бідного народа, и они не погибли даром.

— Такых смілых, розумных и певных себе людей, як Богдан, мало было меже нашым народом, — замітил Юрко. — Най буде вічна память герою.

— Правда, барз смілый хлопец был, — притакнул уйко. — Як пришли жандармы брати нас до Талергофу, то Богдан скрылся, и хоц го глядали потом, то не могли найти. Грозили, же застрілят каждого, кто втіче перед жандармами, а он не боялся.

И долго велася дружеска бесіда в тот первый вечер по приізді Юрка до родной хаты. Юрко с Крестином выпытувалися за Талергоф, за покойного учителя, и хотіли знати, як было в селі за час войны, коли русскы войска стояли в нашых горах. Потом Улька оповідала за житья нашых біженцев в России до революции и в революцию. Улька хвалила русскых людей, же щиро принимали біженцев, як своих братов. И оповідала, як велика и богата єсть Россия.

— Америку я не виділа, — сказала Улька, — але можна знати из того, што другы повідают, же Америка барз богата, но Россия даколи буде богатша, як Америка.

— Лем нашым ляшкам и украинчикам не любится тота Россия, — сказал уйко. — За царя уідали барз на ню, а теперь ище горше уідают. А попам то уж вытримати не мож, як брешут... Знашь, Юрку, мы маме теперь дві церкви в селі, бо люде перешли на православие, и два попы суть, один украинец-униат, а другий русский православный, але оба єднаково брешут на тых большевиков в России... Што ты повішь, Юрку, бо вы там в Америкі веце читате ріжны газеты, ци направду тоты большевикы в России такы підлы люде и такы безбожникы, погане, як ту нашы попы и польскы панове кричат?

— Я в России не был, — отповіл Юрко, — то дуже за Россию говорити не можу, але я тримамся того, што як такий мудрый чоловік, як наш Богдан, пристал к большевикам и до смерти боролся по их стороні, то они мусят мати добру программу для народа.

Юрко пробыл в родном селі дольше, як планувал. Думал быти місяц, а остался на два місяцы. Крестина любила ходити по тых полях, где прошли єй дівоцкы рокы. Она знала тут каждый кавалок поля, каждый лісок, кажду полянку по лісах и кажду стежочку. У не одного газды она робила колиси, то знала, до кого котрый кавалок належит. А по верхах и полянах она ходила за грибами, за листьом, за яфирами, то всьо осталось в єй памяти, як бы лем вчера то лишила. Тоты поля, верхы и поляны належали до другых людей, но теперь они были так милы єй, як бы ціле село належало до ней. Иде она с дочком польом и говорит: “Сашка, ту я жито жала”. Выйде до лісика, то веде дочку стежочками на полянку, где “барз грибы росли”.

Раз в неділю за обідом Крестина сказала до Лешка:

— Няню, може підеме ище косити полянкы на Завалисках?... Памятате тот день, як вы там косили с Юрком, а мы с Ульком вам істи вынесли?

— Памятати памятам, — отповіл Лешко. — То было тогди, як Юрко от войска вышол... Но теперь Завалиска я не кошу, лем другым отдаю — за роботу. Мі бы тяжко было выйти там, а не косити... я уж с пять років там не был.

— Е вы, няню, ище добре триматеся.

— Та близко коло хижы ище трохи тримамся и оганям, але далеко уж не пускамся... ногы не вытримают.

Крестина знала, што старый Лешко на Завалиска не піде, але она завела тоту бесіду, штобы вытягнути Юрка. Юрко, як пришол до родного села, то так само тримался близко коло хижы. Он заходил то до уйка, то до другой родины и знакомых, и любил поговорити. А ходити по полях и верхах он не мал охоты, то Крестина ходила найбольше с дочком, котру тоты прогулькы дуже тішили. Але на другий день по той бесіді Крестины с няньом Юрко згодился охотно итти на Завалиска.

Выбралися рано всі трое, як на пикник, на цілый день. Як вышли на полянкы, то Крестина розложила плахту под том самом сосном, где двадцет пять літ тому мали полуденок с няньом и Ульком. Як перекусили и отпочали, то Крестина моргнула оком на Юрка и сказала:

— Я принесу вам воды из той студенкы там в березинах.

Юрко усміхнулся и замітил:

— Почекай, Крестин... підеме всі трое напитися.

Коло студенкы было выдоптано. Видно, пастухы и худоба приходили тут часто пити воду. Александра набрала воды до шклянкы и напилася, потом подала няньови и мамі. Но Крестина не хотіла пити из шклянкы.

— Сашка, ту в старом краю не пьют так воду... Смот, я ти покажу, як я пила, коли-м была таком дівчином, як ты.

Опустилася на коліна и, операючися на рукы, нагнулася пити просто из студенкы. Юрко мигнул на доньку и, нахилившись, занурил Крестину лицом в воду. Александра россміялась весело. Сміялся и Юрко. А Крестина, як была на колінах, брызнула водом на обоих. Александра вскликнула и начала обтератися. Крестина встала, обняла Юрка и поціловала, потом притулила дочку к собі и сказала:

— Юрку, ци ты памяташь, што днеска як раз минуло 25 років от того дня, як я из той самой студенкы брызнула на тебе водом?

— Направду? — переспросил Юрко.

— Направду, я собі добре запамятала и за то я тебе вытягла сюда.

Юрко трохи заганьбился, што он забыват такы важны моменты в родинном житью. Но он обнял жену, притиснул к собі и сказал, передризняючися:

— Але оно, Крестин, трохи иначе было, як днеска, бо ты брызнула водом, а потом втікала передо мнов.

— Бо тогди я была дівка... А теперь як бы выглядало жені втікати от мужа?

Александра начала допытуватися, як то было, то мама с няньом мусіли не лем росповісти цілу историю, але и повторити тоту сцену коло студенкы и ядлівця. Всім троим было дуже весело. Александра обняла маму, поцілувала кріпко и сказала по-английски: “Мамо, я ніколи не чулася така счастлива в мойом житью, як днеска”.

Як верталися до дому, то Юрко провадил Кристину ніжно под руку. Александра посмотріла на них и сказала:

— Вы, няню, так выглядате, як бы сте лем теперь с мамом от шлюбу ишли.

— Сашка, — замітил весело Юрко, — то за то, бо єм освіжил собі в памяти найкрасший день мого житья и чуюся дуже счастливым.

Прожил Юрко ище пару неділь в родинном домі, а потом пришло тревожне писмо от брата Штефана, штобы Юрко вертался чым скорше, бо в його бизнесі началися “маленькы беспорядкы”. Так треба было прощатися с родичами.

— Няню, — сказал Юрко до тата, — вам с мамом теперь на старость было бы ліпше при нас в Америкі, як ту самим оставатися на газдовстві... мы можеме выстаратися, што вас пустят до Америкы.

— Я зо свого обыстья нигде не иду, — отвітил рішительно Лешко.

— Та мы вам в Америкі купиме фарму и будете мати ище ліпшу газдовку, як ту.

— То буде лем купленна газдовка, а не своя... Я то одідичил по своих предках и сам приробил, то як я можу то лишити? Там чужина, а ту наше родиме, ту корін нашого роду...

— Але ту, няню, вы под чужыми панами и не мате ниякой свободы, а там на чужині вы будете свободным человіком.

— То даремне, Юрку, бо я ту родился и ту хочу вмерати... А вы як хочете мене потішити перед смертьом, то один из вас, Штефан або ты, приізжайте на господарку, бо так ся належит по родинному обычаю.

— Няню, вы знате, же Штефан мусіл втікати перед польскыми жандармами, бо бы го застрілили, то як он може вернутися ту им в рукы? А я тыж не хочу под польскыми панами жити...

— И польскы паны не вічны, — сказал Лешко, — даколи им приде конец... Мы перетримали ріжных панов, то и тых перетримаме.

— Дал бы Бог, — замітил Юрко. — Як бы так сталося, няню, што нашы горы были бы прилучены до России, то мы оба со Штефаном дораз вернемеся.

— Та я ище почекам... може даколи так станеся, — сказал няньо.

На другий день Юрко с Крестином и Александром выіхали из села. Приіхал возом швагер с Ульком и отпровадили их до желізной дорогы. А старый няньо с мамом осталися дома охороняти родинне гніздо.


ЧАСТЬ ѴІ.

Скоро потом грянула ІІ світова война. Польскым панам пришол конец, но по них настали німецкы. Из Америкы от сынов не мож было достати ниякой вісти. А німецкы власти пригрозили Лешкови, што му отберут землю, єсли не буде давати призначенный контингент. Лешко нанимал до роботы, и Улька с дітми приходила помагати, штобы даяк перетримати тоту біду.

И перетримал Лешко и німецкых панов. Пришли с востока совітскы войска и прогнали німецкых оккупантов. Лешко ожил, повеселіл и казал Улькі писати по сынов в Америку, штобы оба приізжали на газдовку.

Але русскы пришли и пошли дальше на запад добивати німца. А до села раз заглянул тот самый польский жандарм, котрый и перед войном урядувал. Упал дух у людей. Потом начали записувати на переселение до Совітского Союза. Больша часть села записалася и выіхала к своим — на восток.

А Лешко остался. Одной ночы до хаты к нему явилась группа вооруженных бандитов из ліса. Перетрясли лады, комору и забрали, што хотіли. А и одну корову вывели из стайни.

От сынов из Америкы приходили писма с долярами и пакункы, но ни один не собирался до краю. Сам Лешко казал написати им, што теперь небеспечно вертатися; бо в краю ніт ниякого порядку и газдовати не можна.

Лешко постарілся совсім, и не мог уж ани близко коло хижы выйти и доглянути. В одном писмі сынам в Америку казал написати так: “Теперь я далеко от пеца не отходжу”.

До села начали приходити польскы родины и осідати на господарствах по тых людях, котры переселились до Совітского Союза. Стары жители посоловіли. “Теперь мы уж в правдивой неволі,” говорили люде. Потом розышлися слухы, што всі руснакы, якы ище осталися в селі, будут выгнаны далеко на запад — на німецкы земли, бо коло Санока начали уж выганяти. Люде ходили, як потруты. Гдекотры літали до староства переписуватися на “польску” віру, но другы повідали, што то уж нич не поможе. Лешко не ходил нигде, бо и не мог выйти далеко з хыжы. Он сиділ и чекал. Одного дня пришла до села ціла компания польского войска. Всім руснакам было приказано пакуватися в дорогу. А потом ишли солдаты от хаты до хаты и выкидували, кто не был готовый. Лешко не пакувался, ани не сберался в дорогу. Коли польскы солдаты пришли до його хижы, то обое старичкы сиділи на лавочкі коло пеца. Солдаты начали кричати по-польски, ругатися, но Лешко отповіл твердо:

— Я нигде от свого пеца не иду, хоц мя ту на місци застрілите.

— Чого такых дзядів стріляти, — россміялися грубо солдаты, — коли вы и так обое скоро задрете копытами!

Перед хижу заіхала фурманка. Солдаты вынесли Лешка и жену и кинули их, як дровна, на фуру. За хвилю цілый караван под плач перестрашенных дітей, под йойкы несчастных жен и стариков рушил из села.

Кум Максим приготовился ліпше на выселение. Он начал пакуватися, як тилько почул за выселение, и теперь іхал своими власными двома фурами: в одну запряженый старый кониско, а в другу дві коровы. За селом подышол к фурі, на котрой везли кума Лешка с кумом. Лешко лежал боком, а кума сиділа и тримала в своих руках голову мужа. Максим порушал Лешка и спросил:

— Куме, як с вами?

— Та ище троха дыхам.

— Але нас вырыхтовали тоты ляшкы... — сказал Максим.

Лешко поднял поволи голову и проговорил:

— Най их Бог скаре за нашу кривду.. най их гром побье.

— Може их побье даколи, але мы певно, куме, не дочекаме того, — замітил философично старый Максим.

К фурі подышол польский солдат.

— А ты ище ту агитацию робишь — ты проклятый “бандеровцу”! — крикнул солдат и ударил Максима долгом палком по хырбеті.

В селі коло опущенных хиж крутилися осадникы, місцевы и из сусідных сел, и розберали наскоро, што под рукы попало.

С западной стороны неба надтягали оловяны громовы тучы, перерізуваны частыми блискавками. За хвилю блискавка пролетіла над самым караваном, и цілым небом торгло от сухого громового удара. Зараз пустился густый дождь. И великы дождовы капли, перемішуючись со слезами перестрашенных дітей и убитых горем их матерей, орошували путь лемковскых изгнанников в невідому чужину.




[BACK]