М. Д. ПОПОВИЧ
Запискы Чоловіка № 125532 — М. Д. Попович

У кого не боліли зубы, тот не знає ціны здоровым зубам; кто не жил в рабстві, тот не знає значения свободы. Я — потомок рабов и сам был рабом. Мои предкы девять столітий мучилися в рабстві. Девять столітий мои прадіды працували на панов, платили непосильны податкы и отбывали в чужой армии войскову службу. Девять столітий они, обдерты и голодны, співали свою коломыйку, страшну пісню нужды и горя. Але их смутны пісни тратилися в непроходных и зубатых узгорьях. Их слезы высушивало солнце, их зойкы и вздохы слухал лем дремучий ліс Карпатскых гор.

Доля моих предков подобна до доли позашлюбной дитины. Они жили на свойой карпатской матери-землі без отцовской опікы. История и людство долго сперечалися о том, кто они такы и як их называют. И называли их то рутенами, то руснаками, то угроруссами, то подкарпаторуссами.

В марті 1939 року мадьярскы фашисты на своих кровавых багнетах принесли на нашу землю режим террора и гонений. Они хотіли обманством и грозьбами задусити наше национальне и політичне житья, нашу волю. С помочью багнета и тюрем придушивали они єй тымчасово. Они придусили єй в школах, в театрах, в прессі, в институциях и предприятиях. Но єй добродійны и благородны сліды осталися в нашых сердцах. И сердца нашы тяглися до свободы.

Путь к свободі — путь страданий, слез, крови и смерти. В том переконалися всі участникы партизанского руху на Закарпатью, який закончился в марті-апрілі 1944 року памятным Мараморош-Сиготскым процессом.

На свойом пути до свободы они перетерпіли катования и мукы от мадьярскых фашистов в Мараморош-Сиготской тюрьмі, они перенесли весь тягар мадьярской воєнной каторгы для “зрадников мадьярского народа” в городі Шаторальоуйгель, они пережили жестокости подземных казематов знаной воєнной кріпости в городі Комарно, они перенесли страшны мукы знаного німецкого концлагера Дахау, и большинство из них долгы місяцы боролося с голодном смертьом и есесовском нагайком в страшном німецком концлагері Даутмерген, где из загального числа 2,000 заключенных, што цілый час пополнялося, каждоденно помирало в средньому 30 людей. Большинство из них не выдержали. Они не дождалися віковічной столітиями плеканой мечты закарпатского народа о його воссоєдинении с матерью-Русью. О том, як они боролися за сполнение той мечты, вы дознаєтеся из тых строчок.


1.

О полночи самолет нашолся над ріком Тиссом коло Хуста. Летчик повернул самолет назад на сівер и через пару минут зробил коло над полонином Менчул, меж селами Драгово и Копашнево. Ту был скинутый ладунок — пару мішков с боєприпасами и провиянтом. Ту приземилася и вся партизанска группа. В часі приземления парашют партизана Андрея заціпился в лісі за дерево. Андрей перерізал шнур парашюта и с высоты 4 метров скочил на землю. Скок был неудачный — партизан зломал обі ногы. Як увидиме дальше, тот факт стал несчастьем для цілого партизанского отряда.

Через 10 місяцов я звідался в тюрьмі Ивана Леткы, роботника из села Драгово:

— Правда, Иване, што ты первый встрітился с партизанами?

— Правда, правда, — тяжко зотхнувши, отповіл Летка, — и оно сталося так: 19 августа было свято, и коло церкви я довідался от людей, што селяне из Драгова нашли в лісі мішок с одежом. А у мене, знате, семеро дітей, и живу я на краю села. Діти мои голы и босы, гроша ніт, мадьяре не давали карткы на одежу и обутья, ничого не купиш, и, потому, думаю, пойду я в ліс, може там ище найдеся мішок с одежом. И так я вышол, иду крайом ліса, и смотрю — в лісі пан стоит. И я стал и стою...

— И што сталося потом? — нетерпеливо звідался я.

— Ничого, — отповіл Летка. — Стоиме оба.

— А потом?

— Пан заговорил. Он, знате, звідуєся мене, откаль я, што ту роблю, кто я такий. И як мы так росговорилися, гварит он мі, што он не пан, и штобы я гварил му “товариш”. А я, знате, не смію, бо он одітый по-пански, а я што? Я роботник... И потом он каже мі, ци я бы не мог зробити добрый учинок. Што за учинок? — звідую я. Вот, яка справа, гварит он мі, што його товариш упал и зломил собі ногы и потому треба бы йому мало помочи.

— Та тото бы мож, — раджу я йому, — призвати лікаря из Драгова. Лікарь поможе.

— Лікаря не треба, — отповідат он. — Може мой товариш не поломил ногы, и за ним бы треба лем пару дней доглянути. За всьо было бы добри заплачено. Адже, думаю, як заплатиш, я догляну. И он мі гварит, што никто о том не сміє знати, што с того може біда выйти и на мене. И вот тут мене и вдарило в голову — може то будут партизаны. Ой, думам, заліз ты, Иване, в кашу...

Так стал Иван Летка партизаном. Он был одном из первых жертв німецкого фашизма. В німецком концлагері он прожил всього три неділи. На четвертой неділі он захворіл. Но есесовцы взяли його хвороту за удану и так го побили, што он на другий день помер.

Иван Летка помер не надармо. Он выполнил свою роботу. В лісі он договорился с “паном” о том, што он буде тымчасово доглядати за хворым, давати му істи, курити и т. д. Разом с Иваном Летком опікувалися хворым три браты Микулины — Василь, Иван и Микола. Всі они сдружилися с партизаном на житья и смерть. И дорого им обышлася тота дружба.


Ой, вы рукы, мои рукы
И ногы обі вы,
Як вас дуже у Сиготі
Били дедективы.

Вот такы коломыйкы співал Иван Микулин в тюрьмі. И не без основы находилися в душі Ивана Микулина такы коломыйкы про мадьярскых жандармов и дедективов, про катования и мукы, якы пришлося пережити всім заключенным. Мадьярскы фашисты катували заключенных с дикунском жестокостьом. Вот як о том росповідал Иван Микулин:

— Бывало, приведе мене жандарм в окрему комнату. В комнаті одна лавка, два столы и два дедективы. Приведут, поставят ку стіні и звідуєся один мене:

— Гварь, Иване, кому ты гварил, што в лісі живут партизаны?

— Никому.

— Ты повішь, Иване, ты повішь нам всьо, — говорят они, — ты ище и больше нам скажешь...

И тут они вяжут рукы и ногы, засувают кол под коліна, и так повязанного вішают на два столикы. — Вот так, — пояснює Иван.


ІІ.

Так катували и мучили мадьярскы жандармы Ивана Микулина в Мараморош-Сиготской тюрьмі. Так мучили они всіх партизан-заключенных. И то лем один из несчисленных способов катувань. Жандармы били людей до беспамятства, потом поливали их холодном водом и примушували танцувати “медвежий танец”, потом знов мучили, и так тяглося цілыми днями.

От рук жандармов-катов померли в нелюдскых муках Вацлав Хитри — торговец из Хуста, и Василь Олексий — селянин из села Горинчово. На другом поверху тюрьмы было отведено осемь комнат специально для мук. Над дверями каждой комнаты висіла табличка с надписом: “Комната допыта”. Всі, кто прошол таку комнату, со страхом згадуют фашистскы способы допытов.

По заданию штаба, партизанска группа “Федора Владимировича” мала розвити свою роботу в слідуючой формі:

1. Перва группа в складі трьох чоловік (начальник “Федор Владимирович”, радист Михаил Дякун и розвідчик-подрывник Иван Лота) діют в округі города Хуста.

2. Друга группа в складі также трьох чоловік (начальник Степан Чижмар, радист -Симон Лизанич и подрывник Василь Чижмар) розвине свою діятельность в районі Ужгорода.

3. Вацлав Цемпер “Андрий”, повинен пребратися на территорию Словакии и оттамаль в Чехию для организации подпольной розвідкы.

Таке было задание. Но Вацлав Цемпер под час приземления зломил обі ногы, и то было причином того, што партизанам пришлося, за згодом штаба, внести зміны в программу свойой роботы. Згодно с тым перва группа пробралася в околицы Севлюша, а друга группа осталася в округі Хуста.

Легко сказати — подпольна розвідка. Но кто такым ділом не занимался, тот не знає, с якыми трудностями оно связане. Треба на місцах, в глубоком тылу врага, установити связь с надежными людми, добывати відомости про місторосположения частей войск, про важны воєнны и коммуникацийны объекты врага, начас повідомляти о пересувании войсковых частей, розвідати систему укріплений карпатскых хребтов и т. д. и т. д. и о всьом том повідомляти штаб.

Для передачи відомостей в штаб партизанской группы доставлено штыри радиопередатчикы. Всі штыри радиопередатчикы были скинены на парашютах, и при том сталося так, што один радиопередатчик попал в рукы мадьярской жандармерии. Сталося так потому, што парашют с мішком отнесло вітром в сторону, партизаны не смогли на час його отнайти, и он был найденый селянами села Драгово Васильом Петринка и Петром Ковач, якы парашют разом с мішком приховали. О том дознался зрадник Черленяк и донюс мадьярской жандармерии. Петринка и Ковач весном 1944 року были арештованы, и, напевно, оба были замучены мадьярскыми жандармами, бо со дня их арештования их слід стратился.

Другий радиопередатчик был ушкодженый при падению. Його установили и ремонтовали в домі участника партизанского руху Василя Посулькы в Хусті. Тот аппарат был найденый органами воєнно-полевого мадьярского суда и стал річовым доказом на судовом процессі над партизанами.

Третий радиопередатчик был установленый в подвалі дома Михаила Гандери в Севлюші. 3а него лікарь Лезман и жена Гандери были росстріляны.

Четвертый радиопередатчик был установленый в домі братов Степана и Ивана Орос в селі Золотарево, Хустского округа. И тот аппарат попал в рукы мадьярскых полицейскых органов, а братья Орос бесслідно зникли в німецкых концлагерях.

Всі партизаны были заосмотрены автоматами и пистолетами, боєприпасами и надежном сколькостьом словацкых крон, мадьярскых пенге и американскых долларов. Часть фуража и провианту попала в рукы мадьярскых жандармов. Но селяне скоро забеспечили партизанов провиантом и всім потребным для житья.


ІІІ.

Партизаны приземилися в трьох километрах от села Копашнево, где жила фамилия Степана и Василия Чижмар. Пару літ тому, перед мадьярскым террором, они біжали в СССР. Братья Василь и Степан прошли славный путь. Они боролися в рядах республиканской испанской армии в 1937—1938 рр. Они боролися против мадьярскых оккупантов в Закарпатью в 1939 року.

Десантникы Василь и Степан Чижмар отвиділи Петра Чижмара, што остался дома. Насамперед треба было занятися лічением Вацлава Цемпера. Цемпер, по национальности был чех, и потому Степан Довганич звернулся до проживаючого в Хусті чешского торговца Вацлава Хитри, який усправедливился тым, што он чех и што находится под надзором полиции, и запропоновал войти в связь с відомом своими симпатиями к СССР родином Сірко в Хусті.

— С января 1942 року, — говорит Анна Сірко, — я працувала в телеграфном и експрессном отділении почты в Хусті. Я принимала посылкы от войсковых частей, давала им от того росписку, але посылкы вечером носила до дому, где их роскрывал специалист, и всі важны воєнны відомости мы переписували або фотографували, потом конверт закрывали, и на другий день рано я отправляла посылкы по их назначению. Всі фотографованы або переписаны відомости передавалися в роспоряжение партизанов. Так я передала партизанам расположение частей войск в округі Хуста, відомость про отправление войсковых частей на восточный фронт и т. д.

Маруся Сірко со свойой стороны установила связь с членами родины Логойда в Хусті. Тота родина пострадала найбольше из всіх участников партизанского руху. Вот их смутна история:

82-рочна бабуся Ганна Левкай — побита мадьярскыми жандармами в ночь с 27 на 28 февраля 1944 року.

46-рочна мати Ганна Логойда — засуджена на 15-рочну каторгу и замучена есесовцами в німецком концлагері Бельзенберген.

27-рочна Маруся Логойда засуджена на смерть, яка єй была замінена пожизненом каторгом, а позднійше разом с матерью замучена в концлагері Бельзенберген.

24-рочный Гавриил Логойда — засудженный на смерть и 25 апріля 1944 року росстріляный во дворі Мараморош-Сиготской тюрьмы.

22-рочный Григорий Логойда — убитый при перестрілкі партизан с мадьярскыми жандармами в ночь на 28 февраля 1944 р.

18-рочна Олена Логойда — убита мадьярскыми жандармами со своим братом Григорием. Послідный член родины — 22-рочна Ганна Логойда была засуджена на І5-рочну каторгу, прошла много мадьярскых тюрем и німецкых концлагерей и 11 сентября 1945 року — єдина из родины Логойдов — повернулася на свою освобожденну землю.

Ганна Логойда вернулася додому. И што она нашла дома? Будинок зруйнованный и стоит пустком. Всьо розграблено мадьярскыми оккупантами. Мать, бабуся, братья и сестры, або убиты мадьярскыми фашистами, або замучены німецкыми есесовцами. Ганна Логойда оповідат:

— В послідний час я была в німецком концлагері Бельзенберген. Тот концлагер был побудованый на 10 тысяч заключенных, но там томилося перед приходом английской армии 70 тысяч людей. Каждоденно помирало от голоду, побойов и хвороты пересічно 80 людей. Кромі того, німцы каждоденно спалювали сотни людей в крематориях.

— Кто-ж вас, женщин, бил?

— Есесовцы и есесовкы.

Адже, заключенных били, мучили и убивали не лем німцы есесовцы, но и німкы-есесовкы. Вот до чого под режимом Гитлера дожилися потомкы Фаустовской Гретхен!

Через родину Логойдов были втягнуты в партизанску борьбу студент-медик Виктор Орос, який со свойой стороны притянул к партизанской подпольной роботі студента-поета Дмитрия Вакарова, студента-медика Ивана Логая, студента-техника Гвоздяка, студентов Ивана Беконя и Александра Заяца.

— Вы бандиты! — кричал предсідатель воєнно-полевого суда на Дмитрия Вакарова и Виктора Ороса, — вы свиньи, вы подлецы, вы жерли мадьярский хліб и при том вы запродали и зрадили мадьярский народ!

В таком тоні проходило слухание справы партизанов. И Виктор Орос и Дмитрий Вакаров были засуджены на пожизненну каторгу. Виктор Орос и Дмитрий Вакаров были замучены в німецкых концлагерях. Вакаров был убитый за то, што он забыл пришити нумер до курткы. Забыл? Ніт, не забыл, а не встиг. Вечером был алярм, світло погасили, и Вакаров не встиг пришити нумер и за то поплатился житьом.

А где-ж решта студентов, Логай, Заяц, Беконь? Их также замучили в німецкых лагерях.

Партизаны розвивали свою подпольну роботу все ширше и ширше; до роботы присоєдиняли все новы и новы силы. В Будапешті, в Дебрецині, в Кошицах, в Королеві над Тиссом и на иншых важных желізнодорожных узлах сиділи свои люде, котры начас повідомляли о передвижении німецкых и мадьярскых войск. Всі тоты повідомления передавалися о 7 годині рано в штаб через радиопередатчик, установленный в селі Золотарево.

Велику помочь дал партизанам студент Николай Сакач, што працувал в комендатурі УШ гонведского корпуса в Кошицах.

— Я знаю, — говорил мі предодньом судового процесса Николай Сакач, — што мене росстріляют, но я свой обовязок выполнил: я переписувал и передавал партизанам всі тайны документы, якы мі досталися до рук.

Сакач был росстріляный 25 апріля 1944 року. Мадьяре росстріляли разом с Сакачом учителя Василя Жупана. При арештовании мадьярскы полицейскы органы нашли у него приготовлене писмо на 18 страниц — для партизанов. Лем в одном том писмі, кромі великой сколькости разных повідомлений воєнного характера, было нараховано до 300 воєнных ешелонов с зазначением их ладунка и місца призначения на восточном фронті. Послі прочитания того писма на засідании суда воєнный прокурор выкрикнул:

— Вот то правдивый и небеспечный шпион, для якого и кару трудно придумати!

Три добы сиділ я в одной камері с Жупаном. Николи не забуду вечера перед росстрілом. Жупан подошол ку окну камеры и прощался со всім, што было дорого його сердцу.

— Прощайте любимы горы, прощайте мои Карпаты, — говорил он, — прощайте мои родны, я вас николи больше не увижу...

На другий день його росстріляли.

Жупан был одним из найбольшых мучеников. У него было много розвідчиков, и мадьяре усиловалися довідатися их имена. Для той ціли його катували и мордували цілыми днями, но он никого не выдал.

Партизанский рух рос. При конці 1943 рока подрывник-десантник Василь Чижмар застрілил доносчика Михаила Юску в селі Копашнево. Ціле село знало, што то месть партизан. И всі молчали. Мадьяре так ничого не дозналися. Но потом Василь Чижмар убил мадьярского солдата, який помагал при насильных реквизициях. Мадьяре насторожилися. Почали слідити. Партизаны о том знали и потому постановили перенести свою роботу в околицу Мукачева. Они собралися в домі Логойдовых в Хусті в ночь с 27 на 28 февраля 1944 року. На другий день мали намір пробратися в сторону Мукачева.

О полночи дом был оточеный мадьярскыми жандармами и частями регулярной армии. Очевидно, мадьяре якоси дозналися о партизанах и их собрании. Як и от кого — до сего часу не удалося дознатися. Отбылася перестрілка, при якой были убиты на місци партизаны Степан Чижмар, Семан Лизанич и Вацлав Цемпер. Кромі того троє с родины Логойда.

Почалися арешты. Всіх арештованных возили в Мараморош-Сигот, в тюрьму крайового суда.


ІѴ.

Сборным пунктом арештованных партизан была Мараморош-Сиготска тюрьма, откаль их розвозили в Будапешт, Кошицы и Дебрецин, а позднійше и в Берегово. Большинство заключенных оставалося в Мараморощ-Сиготі, где вынесено найбольше смертных выроков.

Вот дакотры из них:

В первой партии — 17 и 18 апріля 1944 року — засуджено на смерть через повішение 10 чоловік, а то: Василя Чижмара, Василя Жупана, Николая Сакача, Гаврилу Логойду, Михаила Сірко, Ганну Сірко, Марию Сірко, Николая Сірко и автора тых строчок Михаила Поповича. Первы пять засудженных 25 апріля были росстріляны, остальным смертна кара была замінена на доживотну каторгу.

17 июня 1944 року росстріляно в Хусті Василя Попадинец и Ивана Ганчура из Копашнева, Михаила Калинича из Велятина, Ивана Дякуна и Михаила Дякуна из Хуст-Боронявы и Михаила Батина из Хиж. Того самого дня, т. є. 17 июня, в Севлюші росстріляно Олену Гандеру, Мор Фаркаш, Евгения Лебовича, Михаила Гечко, д-ра Евгения Лейсмана и Мор Шварца.

В тот сам час росстріляно в селі Чорный Ардов — Петра Романа, Василя Ирко и Самуила Вайса. В селі Теково росстріляно — Юлия Уйфалушия, Юлия Уйфалушия молодшого, Михаила Пенько, Параску Антоний и Менделя Вайса.

Отже, лем 17 июня 1944 року мадьяре росстріляли 21 чоловіка за участь в партизанском руху. Як то они робили? Всіх судили в поміщении Мараморош-Сиготского крайового суда, потом розвозили людей в тоты міста и села, где они народилися, и там, на пляцах проводили росстрілы. Робили тото для того, штобы нагнати людям страху, штобы застрашити народ. Но не помогли ни грозьбы, ни террор, ни росстрілы, ни мукы. Тысячелітны рабы, што пробудилися, рішили твердо раз и назавсе скинути со своих плеч тяжке ярмо неволи. Они знали, што в том им може подати помочь Красна Армия, и потому рішили всіми силами помагати свойой освободителькі. Многы из них поплатилися за то житьом.

Тоты, кто спасся, кого мадьярскы фашисты не росстріляли, або не замучили, были засуджены на многорочне заключение. Они претерпіли много страданий и мук в мадьярскых тюрьмах и казематах. А коли хребет мадьярского фашизма затрещал под ударами Красной Армии, мадьярскы фашисты передали всіх политичных заключенных СС-частям. Так закарпатскы партизаны зазнали и німецкых концлагерей.


Ѵ.

Німцы николи не забудут 11 ноября 1918 року. А не забудут потому, што в тот день они подписали акт о капитуляции: они признали, што програли перву світову войну.

Но и мы, закарпатскы заключенны, сконцентрованны в подземных казематах кріпости в городі Комарно, не забудеме 11 ноября 1944 року. Мы не забудеме його потому, што німцы отправили первый ешелон закарпатскых заключенных в Германию, в концлагер Дахау; и ище не забудеме о том, што тогды первый раз познали мы тягар и силу німецкой есесовской нагайкы.

Мадьярскы фашистскы власти ку всім своим попередным воєнным злодіяниям додали ище одно: они передали закарпатскых, югославскых, румынскых и даже мадьярскых политичных заключенных есесовскым частям. Уж сама передача проходила в условиях німецкой есесовской жестокости и беспощадности. Мадьярскы жандармы, бьючи и знущаючись над заключенными, выганяли их з камер, уставляли в колонну по два чоловіка и примушували по-двоє, держачи один другого под руку, пробігати меж двома рядами мадьярскых жандармов и німецкых есесовцев с розгами в руках. От выхода з кріпости до желізнодорожной станции жандармы и есесовцы били по спині пробігаючых перед ними заключенных.

Потом загнали в один товарный вагон по 60-70 людей и вагоны запломбували. Штыри дни тревала дорога з Комарно. На четвертый день открыли двери вагонов, и мы увиділи коротку надпись над желізнодорожном станциом: Дахау. По дорогі в концлагерь німецка дітвора кричала на заключенных: “Бандитен!”. В лагері отобрали перстени, остригли волося на цілом тілі, поголили головы, с німецком аккуратностьом осмотріли уха, уста и иншы части тіла. Можна бы подумати, што німцы чинили то с гигиеничного огляду… Ой, ніт, німцы смотріли в рот и уха для того, штобы установити, ци не сховал дакто в роті або ухах перстень або який инший дорогоцінный предмет.

Взаміну всього того німцы дали каждому нумер. Німцы любят статистику и зле выговорюют иноземны, не німецкы имена и назвиска. Тоты трудности они усунули тым, што каждому заключенному дали нумер. Переступивши ворота концлагеря, каждый заключенный тратил своє людске достоинство и свою личность. Он ставал предметом, означенным окремым нумером. И тот нумер означал особу, и национальность, и язык, и имя, и назвиско, и профессию, и освіту, одним словом означал всьо то, што чоловіка робит чоловіком.

— 125532! — кричал есесман.

— Гир! — отповіл я, услышавши свой нумер.

То был мой нумер. На приказ есесовца я пришил го на блюзу и на порткы. Всі заключенны носили нумеры. Такий был німецкий порядок в концлагерях. До мене 125531 чоловік прошол через желізны ворота концлагеря Дахау. Были меж ними німцы, французы, чехы, сербы, русскы, украинцы, полякы, норвегы, итальянцы, евреи, словакы, румыны, мадьяре и цыгане. Як не дивно, но есесманы в концлагерях не признавали ниякых расовых разниц, не было ни высшой ни низшой расы, а были лем заключенны с нумерами на грудях. Всіх одинаково морили голодом, на всіх одинаково натравлювали собак, всіх одинаково били нагайками.

Што таке концлагерь?

То місце, где Гитлер и його посіпакы есесманы концентрували людей, якы осмілювалися протестувати против системы перетворения людей в річы, позначенны нумерами. Тото місце было обтянуто двойным майже в три метры высокым густым плотом кольчастого дрота, по яком проходил електричный ток. Меж двома рядами кольчастого дрота был вырытый близко два метры глубокий и два метры широкий ров, наполненный водом. За дротом с зовни лагеря через каждых сто метров побудована башня, с окон якой зловіще смотріли люфы автоматов, направленных в обі стороны. Кромі того всього, патролювали есесманы со сторожевыми собаками. Біжати из концлагеря — смішно и думати о том!

В Дахау было 30 бараков. В них жило 45 тысяч заключенных. На одном “лужку”, в один метр широком, спали три заключенны и то в три поверхы. Легко подрахувати, што в комнаті, ширином в пять и должином в десять метров — жило 180 заключенных. То незабытный вынаход німецкых архитекторов-будовничных, якы приняли за свою библию “Майн Кампф”, являтся не доказом економии житьового обшару. Ніт. Тоты люде разом со своим Адольфом Гитлером кричали на цілый світ, што они задыхаются от недостатка простору, што якобы німецкий народ не може жити в таком стисненном просторі, якым єсть Германия.

180 заключенных, стисненных в комнаті пять метров широкой и десять метров долгой, не жалувались на “ограниченный” простор. Сколько горше ставало, коли их выгоняли на так званный “цалаппель”. То один з найбольше утонченных, удосконаленных способов катувания заключенных. Выхованны в милитаристичном духі и до мозга костей проняты прусском воєнщином и дриллем, есесманы выганяли заключенных раненько о 4-ой годині на двор, там шикували в 10-рядову колонну, и на команду “ахтунг” заключены стояли до 11-ой годины, словом от четвертой до єденастой! Не больше, не меньше, як сім годин! Легко сказати — сім годин, но попробуйте! Так стояли заключены под дождьом и снігом, не позераючи ни вправо, ни вліво. Порухнешься от страшной мукы — есесман нагайком по голові...

“... и лем одним чоловіком стане меньше, убыток його никого не болит,

и память про него никому не потребна...”

Одним нумером меньше буде.

Вот и всьо. А причина смерти “умфал”, т. є. несчастный случай.

Послі семигодинного “ахтунг” (смирно) всі идут на обід по-воєнному. Выступишь с ряду — удар палком по голові. Заговоришь от неосторожности — новый удар. Словом, то наперед остро, по воєнному, росписано и приписано, як в воєнно-полевом закладі. Обід — миска воды, в якой плават ріпа, даколи и кусок картофли. Так и выпьешь стоячи, без ложкы. Взагалі в концлагері не потребна ни вилка, ни нож, ни ложка, не потребны річы.

А послі обіда? Знов — “ахтунг”, и знов стоишь 5—6 годин. Для чого и кому тото потребно стояти десять и больше годин каждоденно — “ахтунг”? То выдумана Гитлером и його катами идея так званной высшой расы для вынищения людей, противников той идеи.

Покончилося посліобідне “ахтунг”, идеме до вечери. Єсли біжишь, — бьют, помалу идешь — бьют. Словом, за всьо бьют. Покончилася вечеря, заставляют на дворі в болоті або в снігу роззуватися и водом мыти деревянны черевикы. Потом по команді всі идут в баракы. На дверях стоит есесман с розгом в руках и бье заключенных. Штобы уникнути удара, заключенный прикрыватся другым, и так закупоруют двери. Того якраз треба есесману. Приходит больше есесманов и бьют палками. Вход в барак заваленный тілами заключенных.

Так проходит каждый день.

Не всіх заключенных морили німцы голодом. Василь Сливка жил спокойно в селі Золотарево 56 роков. А на 56-му року свого житья за помочь партизанам был арештованый мадьярскыми фашистами, засудженый на 15 роков каторгы, и послі долгых блукань по тюрьмам и шахтам попал в Дахау. Там есесманы назначили го роботником в так званой газовой камері. Вот што он росповідал:

— Я працувал при газовой камері. В ней убивали німцы до 12 тысяч заключенных денно. Каждоденно десять раз наповнювали камеру женщинами, стариками и дітми. Отже, разом 1,200 людей заганяли в камеру, герметично заперали всі двери и щелины, и, с помочом специального механизма, камера в формі квадратной скрині опускалася вниз, под землю. Коли впустили в камеру газ, то 1.200 обреченных людей подняли такы страшны и душуроздераючы предсмертны зойкы, што от того мож было стратити розум. Много роботников не выносили тых зойков, ставали нервовыми, не спали ночами и просили для себе смерти. Бывало, посмотрю на небо и подумам: “А где ты, Боже, ци ты тото видишь?” Нам давали столько істи, сколько мы хотіли, давали нам столько спиртных напойов — вина, пива, и рому — сколько мы могли выпити. Но и тото не помагало. Много из нас не выдержали. Я сам, послі трьох неділь той роботы нароком зломал собі руку и мене отправили в госпиталь. Убитых газом заключенных вывозили німцы в недалекий крематорий и их трупы спалювали. Сколько там было знищено людей — один Бог знає. Вся процедура убийства газом 1.200 людей продовжувалася всього 25 минут.

30 апріля 1945 року в концлагерь прорвалися американскы танкы. В Дахау тогда томилося много десятков тысяч заключенных, житья якых висіло на волоску. Американцы нашли ту документ, подписанный самым Гиммлером. В том документі стояло: знищити всіх заключенных, штобы ни один не попал в рукы союзников, як свідок. Тот наказ Гиммлера передавали с Лондона и Нью Йорка по радио цілу неділю. О ньом знає цілый світ.

Дахау был одним из великых, т. з. сборных концлагерей. В Дахау німцы сконцентровали политичных заключенных, прибывавшых с заграницы. Там их одівали в особливу арештантску одежу, пару неділь мучили “цалапеллями”, голодных и вымученных людей заставляли по 4—5 годин стояти “ахтунг”, и потом посылали в трудовы концтаборы.

Ку концу 1944 року с крайов юго-восточной Европы в Дахау каждоденно прибывали тысячы политичных заключенных, и, одночасно, столько тысяч выводилося на роботы в трудовы концлагери. Так, ку концу ноября 1944 року большинство закарпатскых партизан было отправлено в трудовы концлагери Даутмерген и Шерцинген (округа Балинген, край Вюртемберг). Я был отправленый в Даутмерген разом с иншыми приблизно 80 товаришами из Закарпатья. Разом с нами ту попали сербы, румыны, венгры и даже цыгане. Послідних німцы заберали в концлагери лем потому, што они народилися цыганами. Они называли их “асоциальным” елементом. Німцы позначили политичных заключенных червеным креском, еврейов — жолтом, а т. з. асоциальны елементы — чорном. На житья и долю така квалификация не мала ниякого вплыву. Всі єднаково терпіли, мучилися и гинули.

В Даутмерген мы прибыли 25 ноября. Через пять місяцов нас евакували. День евакуации был презначеный на 18 апріля. И тогди показалось, што из прибывшых пять місяцов тому назад 600 людей, осталося лем 17. Остальны загинули або были перевезены в безнадежном стані в крематорий. Из 80 закарпатцев я остался один. Моє житья было спасене знанием языков. Я был переводчиком и лікарем, и потому сиділ в канцелярии. Иначе больше місяца я не выдержал бы.

Што таке трудовый концлагерь?

Тото само, што и сборный концлагерь, с том лишь разницом, што в трудовом канцлагері житья и режим далеко горшы. Люде, што жили в Дахау два рокы, в трудовом лагері помирали за час двох місяцов або двох неділь. То были правдивы т. з. “фернихтунгслагер”, т. є. лагери вынищувания. Так их называли сами заключенны.

В Даутмерген мы прибыли ночом. Падал дождь. На дворі болото по коліна. И раном и вечером стояли в том багні по три-штыри годины “ахтунг”. Баракы были переполнены миллионами вошей. Воды не было. Воду привозили лем для кухни. Заключенны пили брудну дождьовку и в пару днях от того многы помирали.

Рано мы вставали о 5-ой годині. Нам выдавали на пять людей один литр бруду, што мал назву “чорне кофе”, без цукру, и один хлібец, также на пять людей. Потом мы шли на роботу. Шли в пятирядовых колоннах, держачися по-подрукы (“ейнгаккен”). Вели нас есесманы и вартовы собакы, якы были найбольшым несчастьем заключенных. Працували мы от рана до вечера, без перервы и без обіда. Мы рыли ровы, будували желізну дорогу, носили на плечах рейкы, каміня, цеглу. Будували фабрикы на синтетичный бензин. Вечером верталися в баракы и получали один литр зупы, в яком плавали кусочкы ріпы, а в неділю — кусочкы картофли.

Працували мы беспрестанно: дней отпочинка не было. В неділю верталися додому дві-три годины скорше. Для чого? Не для того, штобы отпочити! Ніт... Мы верталися в неділю скорше, бо в неділю по обіді мал місце “розрахунок”. Есесманы платили по 25 ударов на спину всім тым заключенным, якы за час тыждня провинилися тым, што осмілилися заговорити в часі роботы; дальше тым, якы повольно працували. Цілыми годинами слышно было в бараках плач и скрежет зубов. Били специальными розгами, на якых было много сучков, або специальными гумовыми палицами. Даколи заключенный уж послі 8—9 ударов тратил память. Для битья был придуманый и зробленый специальный стол, на який легко было вылізти, но с якого сам заключенный не мог вымотатися. Больше серьозных обвиненных вішали и повішенными розмахували в воздухі. На всьо то мы повинны были смотріти на “ахтунг”. Вспоминати страшно! Тым объяснятся тот факт, што из 2000 заключенных каждоденно помирало до 30 людей, хотя они всі были молоды и здоровы люде. Стариков и неспособных до працы німцы просто палили в крематориях.

Всі могилы в округі Балинген были подобны до муравника. Німцы поспішно будували заводы синтетичного бензина. Сотни заводов. Их будувала организация “Тодт”. Робочом силом были политичны заключенны. Десяткы тысяч заключенных працували в том будовництві.

Всі знали и ждали, што в один день ростворятся желізны ворота концлагеря, и тоты, што осталися живы, выйдут на свободу. Та жданной свободы мы там не дождалися. Послідны дни арестантского житья были найстрашнійшы. То были дни евакуации, што было страшным верхом всіх нашых мук.

17 апріля 1945 року усилилася стрільба артиллерии. Не лем усилилася, но и приблизилася ку нам. Коло нашого концлагеря отходили німецкы войска и евакуване население.

Рано 18 апріля німцы скомандували вышикуватися в колонну по пять и приказали “ейнгаккен” (держатися по-подрукы) и погнали 700 арестантов на запад. Тоту колонну проводили до 180 есесовцев и 50 вартовых собак. Каждого, кто отставал, голодный и вычерпанный, рострілювали. Дорога была устелена трупами. Дакотры пробували утікати, но майже всі тоты заплатили житьом. Вартовы собакы вірно выконували свои обовязкы. Кто выходил с колонны, на того скочил пес, валил на землю, а есесовец выстрілом прикончил жертву. Тото само было с тым, кто отставал змученный.

Штыри ночи гнали нас есесовцы. Мы прошли близко 150 километров: то на запад, то на юг, то знову на запад.

Німцы оставили оружие и запасы, но не оставили нас, политичных заключенных. На четверту ночь, коли артиллерийска стрільба приблизилася, утекло до 50 есесовцев. Один из них, румынского происхождения, перед утечком сказал нам, што нас ведут ку швейцарской границі и там, коло города Констанцы, потоплят в озері. Такий, гварит, приказ лагерфюрера.

Но мы не дошли ку границі. 22 апріля нас догнали близко міста Альтгаузен французскы танкы. Они вырвали нас в послідню минуту с обоймов смерти. Так закончился для нас штыроденный кошмар.

Дакотры из нашых товаришов — участников Мараморош-Сиготского процесса пережили ище страшнійшы дни. Вот што росповідат Василь Олексий, селянин из села Нижне Селице, Хустского округа:

— Мі 33 рокы. Осенью 1943 року я скрывал партизанов и доставлял им продукты. О том дозналися мадьяре, арештували и послі долгых мук и катувань в Мараморош-Сиготі засудили на 15-рочну каторгу. Осенью 1944 року вывезли в німецкий концлагерь Дахау, а оттамаль перевезли в трудовый концлагерь Ольдрих, а послі — в концлагерь Флоссенбург. Там я працувал около двох місяцов. Почалася евакуация. Из Флоссенбурга вышло 28 тысяч заключенных. Спочатку погнали в Бухенвальд, но скоро отталь треба было утікати, и нас направили в Дахау. Три місяцы нас гоняли. Мы прошли близко 1200 километров. И из 28 тысяч заключенных осталося лем 10 тысяч. Столько нарахували в тот день, коли нас освободили близко города Дахау. Подчас евакуации погибло от вычерпания и было ростріляно 18 тысяч людей.

18 апріля 1945 року я зорвал с сорочкы и штанов два кусочкы полотна, на якых был вшитый нумер 125.532. Я знов стал чоловіком.

Миллионы людей боролись за людске достоинство и людску свободу, миллионы людей пожертвували своим житьом, штобы больше не могло повторитися то, штобы врагы свободы перетворювали свободных людей в річы, позначенны нумерами. Имя тому врагу свободы — фашизм.

И треба знати, што головны тяготы войны несли славянскы народы, и што смертельны удары гитлеровскому фашизму нанесли славяне, нанесла Совітска Армия, и што не будь Совітской Армии, весь світ был бы вымордуваный гитлеровскым фашизмом, и соткы миллионов людей перестали бы быти людьми, а превратились бы в нумерованных рабов... И каждый, кто не хоче рабства, для кого дорога свобода и людске достоинство, тот повинен стояти на стражі, штобы лютый враг людства, звірь-фашизм, николи не мог стати на ногы, як бы того ни хотіли запалячи новой войны, котры ище находятся в разных концах світа, и котрым выгодна война. Треба роспознавати тых запалячей новой войны, як бы они себе ни маскировали.




[BACK]