Шовтыс и Комірник — Йосиф Фрицкий

ЧАСТЬ І.

В старом краю, в горах Карпатах, жил собі в одном невеликом селі богатый шовтыс, по имени Гарасим. Люде говорили, же то найбогатший шовтыс на цілу околицу.

И правда, Гарасим был богатый. Маєток у Гарасима был так великий, же Гарасимови направду пасувала тота назва “шовтыс”.

У шовтыса Гарасима была нова просторна хата до помешканья, так само была велика стодола, особно от хаты, для худобы и для всякых начинь господарскых. Худобы у Гарасима было так много, же коли пастухы выгнали Гарасимову худобу на паствиско, то выглядало так, як бы в том невеликом селі даякий грабя жил. А то не был грабя, тилько, як люде його называли в том селі, шовтыс Гарасим.

Гарасим был религийный чоловік, и віра у него была што найлучша, як он сам называл — тверда русска православна. До церкви ходил кажду неділю. В церкви Гарасим сідал до клироса на самом переді, и коли давал на офіру, то так, жебы каждый виділ, што Гарасим дає на Боже діло. Йегомосць в том селі Гарасима дуже величали и на великы праздникы по службі Божой специально про Гарасима “Многая літа” співали.

Як найбогатшому в селі газдови, Гарасимови належалося по панскому звычаю быти війтом. Так и было. Гарасим был війтом в том селі. Польскы паны из староства дуже Гарасима поважали, бо он вірно выполнял вшитко то, што паны йому наказали, не взираючи, ци то добре ци зле про людей того села, котрым он управлял. Трафлялися такы выпадкы, же малоземельны газдове не могли выплатити податку на час, и приходили з міста секвестраторы. Они приходили до Гарасима, а Гарасим с великом охотом ишол с панами по тых газдах и помагал секвеструвати вшитко, што нашли. А коли забракло рухомых річей на выплату податку, то Гарасим с тыма панами назначали день на лицитацию грунта такого газды. Єсли бідный газда не мог достати грошей и выкупити свого грунта на той лицитации, то-єсть выплатити податок зо вшиткыми процентами и коштами, то грунт продавали тому, кто найвеце дал. Так ту Гарасим звычайно давал найбольшу сумму. И такым способом у Гарасима назбералося стилько земли, што слугы и кухаркы, котры служили у него, не были в стані обробити того. Но Гарасим тым не старался. Тоты бідны газдове, котры были позбавлены своих грунтов, оставалися в селі без земли, або як их другы называли — комірникы. И коли Гарасимови треба было больше людей до роботы, так он кликал тых комірников, котрых он сам попередно поробил комірниками. Платил им, што сам хотіл, и так наживал ище большого богатства на поті нужденных комірников.

Через тото село перетинала маленька річка. По другой стороні от Гарасимовой хаты стояла коло той річкы маленька, похилена хатина. Тота хатина так само належала до Гарасима, бо он откупил єй на лицитации. В хатині жил комірник Онуфрий Сова. Онуфрий Сова арендувал хатину от Гарасима, а же Онуфрий был бідаком, и не был в стані платити Гарасимови аренду от той хаты, то он отраблял ціну аренды. А ціну Гарасим установил собі таку: тридцет пять дни робити в році от той хаты.

У Онуфрия Совы была жена Нацка и четверо дітей: найстарший сын Гриц, молодша дівчина Марися, другий сын Тимко и наймолодша Мартуся. И так Онуфрий Сова зо женом и е дітми жили в той хаті и робили по большой части тилько у Гарасима.

Тяжко было жити Онуфрийови, дуже тяжко, но што мал робити, коли такых комірников с каждым роком ставало веце и веце в панской Польші?

Найстарший сын Онуфрия, Гриц, мал уже дванадцет роков, и на свои рокы Гриц был дост великий, а до того и цєкавый хлопчиско. Коли Онуфрий ходил робити до Гарасима, то Гриц так само ишол зо своим няньом помагати в роботі. Гарасим зауважил, же Гриц такий цєкавый, и одного разу каже Онуфрийови.

— Слухай, Онуфер, тот твій Гриц юж дост великий и здоровый хлопчиско, то дай ты його служити до мене... з него буде добрый, фурман, бо вижу, же он дуже любит мои кони.

— То не зле, — каже Онуфрий: — але спытамся ище, што скаже Нацка.

Коли Онуфрий россказал о том жені, то Нацка с початку плакала, же Гриц такий молотый, а ту треба му итти служити. Но Онуфрий каже до жены, же Гарасим може погніватися на них, як му не дадут Грица, и може выгнати их з хаты. Так Онуфрий зо женом постановили дати Грица служити до Гарасима.

Коли Гриц поступил на службу до Гарасима, то Онуфрий хотіл знати, яку плацу достане сын за цілый рок службы.

— Та скилько вы бы хотіли? — пытаєся Гарасим.

— Як бы сте были так добры, Пане шовтыс, то дайте му трою одежу, значит — трои ногавкы и три кошели з начісного полотна. А и даяку шапку и керпці бы треба было му дати.

— Для Грица то буде за дуже, — каже Гарасим: — бо Гриц ище молодый хлопчиско.

Онуфрий не знал, як дальше торгуватися, а же он был чоловік мягкого сумліния, то каже:

— Та як так, то скилько вы мыслите йому дати, пане шовтыс?

— Я дам Грицови двои ногавкы и дві кошели, одны керпці и одну шапку.

Онуфрий пристал, але при той нагоді хотіл ище для себе дашто выторговати, то каже:

— Та як так, пане шовтыс, то будте такы добры — дайте мі тамтот кавалок кустриці на Чершли скосити, то бы-м мал кус сіна для козы на зиму, бо знате, же не мам свого ани до жмені.

— Тамтого кавалка буде за дуже для вашой козы, — говорит Гарасим. — Але зробте так: я вам дам тот кавалок скосити за половину сіна... вы мате скосити и высушити, а потом єдна половина для мене, а друга для вас.

И так ся погодили. Гриц зостал служити у Гарасима. Он был не лем цєкавый хлопчиско, но и послухняный, то Гарасим вытерал ним вшиткы куты. Гриц николи ничого не сказал, тилько вшитко слухал, што Гарасим йому казал. Глрасимови дуже сподабался Гриц з його тихым характером. Коли приходило до конца рока, то Гарасим каже до Онуфрия, же он хотіл бы Грица и надальше. Онуфрий сказал жені о том, а Нацка повідат: “Най там служит, але му мусит дати одну одежу больше, бо сам видиш, який обдертый ходит... Аж встыдно, же у такого богача служит.”

Онуфрий на другий день повідат Гарасимови, што хоче Нацка за службу для Грица. Гарасим дуже розлостился и начинат бідного Онуфрия сповідати. Онуфрий слухат покорно, але наконец отзыватся:

— Та я лем так кажу, як правда. Видите сами, же Гриц ходит обдертый, як даякий дзяд.

— Слухай ты, жебраку! — роскричался Гарасим. — Як ты смієшь мі таке казати? Та ты знашь, же я маю право над вами? Як я захочу, то я сегодня можу вас повымітувати до лозин с мойой хаты... Ты, жебраку, в мене робишь и в мойой хаті сидишь, а ниякого почтения за то до мене не машь. Ци ты хочешь, жебы твій сын ходил позбераный як даякий пан?

Онуфрий стоял, як бы остолпіл, и ани слова не мог сказати зо жалю, тилько слезы покотилися по його выхудженому лицу. А Гарасим ище кричит дальше:

— Як хочете вы, жебракы, то собі заберайте свого Грица и выностеся з мойой хаты... Я вам даю термин до завтра до рана — або вы мене перепросите, або я вас выжену совсім зо села.

Онуфрий повернул назад и россказал Нацкі, што за біда их постигла. Цілу ночь Онуфрий зо женом не спали, тилько плакали над свойом несчастном судьбом. Рано, як повставали, так постановили піти перепрашати розгніваного шовтыса, бо иншого выхода для них не было.

Коли Онуфрий с Нацком пришли до Гарасима, так ту на самый тот час завитали йегомосць по свойой потребі. Увидівши заплаканных Онуфрия зо женом, йегомосць хотіли знати, што за причина. Гарасим зараз похопился объясняти, в чом діло. Йегомосць выслухали, тай на бідного Онуфрия, и стали так обоих сповідати, што Оиуфрцй и Нацка земли не чули под собом.

— Слухай ты, человіче, — говорил священник, — то ты не побоялся Бога так образити такого честного человіка, як господин Гарасим! Ты знаєшь, што г-н Гарасим мают право над тобою и можут тя покарати... Впадте обоє на коліна и перепросте, то може Господь Бог буде ласкавый и отпустит вам ваты прегрішения.

Онуфрий с Нацком впали на коліна и перепросили Гарасима. Коли Онуфрий с Нацком встали, то священник сказал им, жебы на другий день пришли обое до церкви до сповіди.

Гарасим простил вину, але наложил на них кару за образу свого гонору.

— Кара для вас буде маленька, — говорил Гарасим, — потому што я вірю в Бога, и не хочу за дуже карати. Так за кару будешь 10 дней веце робити у мене от той хаты, в котрой сидишь, то значит 45 дней рочно.

Онуфрий подякувал, поклонился шовтысови, а йегомосцьови поцілувал руку и выйшол с Нацком из Гарасимовой хаты.

На другий день рано Онуфрий и жена пішли до сповіди. Священник дал розгрішение, але наложил на них сурову покуту — казал постити три дни в тыждни за 6 неділь. Як вернулися из церкви, зараз начали отбывати покуту. Нацка поставила до обіду печены компери и соль. По обіді зараз пішли робити до Гарасима.

А Гриц зостал у Гарасима надале служити за тоту саму плацу.


ЧАСТЬ ІІ.

Росло богатство Гарасимово, а с тым поднималася и його пыха. Всі люде в селі боялися пана шовтыса. Село было коло чехословацкой границы, то польскы пограничны финанцы и полиция часто заглядали до села. И на кого укаже Гарасим, того полиция ревидує и бье. До церкви Гарасим ходил, як и перше, але в церкви поносился так гордо, як бы и Бог был йому подчиненый, як шовтысови.

Гриц служил у Гарасима за шіст роков. За тот час он вырос, стужал, и не был уж хлопчиском, але паробком. Коли Грицови трафлрлося выйти на село вечером, по тяжкой роботі, меже своих ровесников, то все му было жаль, што його товаришы были красно убраны, и мали коло себе по пару злотых на даяку складку, а он мусіл быти позаду, як даяка сирота. До того и порядного убранья не мал, тилько тоты пачісны полатаны ногавкы и таку саму кошелю.

И начинал Гриц застановлятися над своим льосом: “Чому тот світ такий несправедливый? Я роблю про Гарасима и старамся робити як найліпше, а тот богач не даст мі ани порядного убранья... Сам он не додуматся, лем треба му повісти на розум...”

Коли приходило до конца шестого року його службы у Гарасима, Гриц раз заговорил:

— Пане газдо, на другий рок вы собі поглядайте иншого слугы на мое місце, бо я у вас не буду веце служити.

Гарасим дуже зачудувался на таку бесіду и каже:

— Та чом не хочешь в мене служити?

— Тому, што вы не платите мі за мою роботу. Я юж не дітина, и я ся встыдам выйти на село меже людей, меже другых паробков в тых полатаных ногавках.

Гарасим россміялся нахабно, як бы о том шкода было и говорити.

— Што ты, Грицу, здуріл, та ты хочешь ровнатиея с газдовскыми сынами! Их вітцове суть газдове, а твой отец комірник без свойой хаты и без фалатка поля.

Грицови гнів аж за горло стиснул. Забывши, с кым має діло, Гриц подышол ближе, посмотріл просто в очы шовтысови и крикнул:

— Але я не роблю про комірника, лем роблю про вас, а вы рахуєтеся за найвекшого богача на цілу околицу, то можете заплатити, лем не хочете.

До Гарасима давно уже никто так не говорил в том селі, то почувши такы слова от свого слугы, он попал в велику лють и начал ревіти:

— Стуль пыск, ты жебраку, бо я тя дам заарештувати!

— Я ся не бою вашого арешту, бо я стою за правду... И не кричте на мене, же я комірник и жебрак, бо то вы поробили нас комірниками и жебраками, але памятайте, што даколи за то отповісте.

Тут Гарасим торгнулся до Грица и хотіл то ударити, але Гриц схватил шбвтыса за груди и пхнул го с цілом тилом от себе. Гарасим поточился назад и сперся аж на плоті коло стодолы. Гриц отвернулся и цішол до свойой роботы.

Гриц знал, што то не пройде йому гладко. Но в перву хвилю он годил, як опъяненый и не мог ничого придумати, што робити. Коли пришла ночь, он пішол спати до коняркы на свою постель. За шіст роков Гриц все там спал с кінми.

На другий день рано Гриц встал, дал коням істи и зачинал братися до свойой роботы, як звычайно, аж тут видит двох постерунковых на Гарасимовом дворі перед хижом. Они поговорили штоси с Гарасимом, а так идут к стодолі просто до Грица. Пришли и кажут му:

— Ты арештуваный.

За што? — спытался Гриц.

— Там ти повідят за што.

Постерунковый вытяг ланцушкы з торбы, заложил Грицови на рукы и каже итти. Гриц пытатся, де має итти.

— До міста до арешту.

— Я так не піду, — гварит Гриц, — бо я не мам добрых керпців, ани што загорнути.

Сіл собі на поріг в конярці и каже, што як го завезут, то піде, а на піхоту не піде. Постерунковый пішол до Гарасима, жебы дал фурманку. Гарасим выправил зараз фуру, и так завезли Грица до міста.

В арешті прстерунковы отдали Грица ключникови. Ключник осмотрил Грицови по кишенях. Але Гриц не мал коло себе ничого, тилько маленький ножик, який завсе коло себе носил. Ключник одобрал и тот ножик и попровадил Грица в арештанску камеру. Отворил двери до одной камеры и каже Грицови, штобы лягал на підлогу, бо то уже было поздно вечером, и не было часу рыхтувати постель для него. Так пхнул Грица за плечы до середины, зачинил двери и замкнул на ключ.

В камері было цілком темно, так што Гриц не виділ никого, тилько чул, ктоси ище спит, в камері, бо с одного кута доносилося храпінья. Гриц положился на підлогу, подложил собі рукы под голову и скоро заснул, бо был дуже змученый.

На другий день рано, коли Гриц пробудился, то увиділ и того незнаного товариша-арештанта, котрый вчера в темноті так храпіл.

— А тебе зашто ту дали? — спросился тот незнаный товариш.

Гриц оповіл щиро цілу свою историю с Гарасимом. Товариш с початку не хотіл вірити, лем сказал:

— По бесіді познаю, же ты руснак.

— Так я русский и до православной церкви хожу.

Незнаный товариш подал Грицови руку и сказал:

— Будме знакомы, бо и я руснак — имя моє Павло Каменяр.

Так познакомилися два руснакы-лемкы в польском арешті и стали добрыми товаришами. Но Павло был политичный арештант, он попал до арешту за политику.

Гриц просиділ в арешті пять неділь до термину. Одного разу ключник отворил двери и кличе Грица до суду на росправу. Коли привели Грица перед судью, то там сиділ уже шовтыс Гарасим. Судья прочитал скаргу.

Гарасим оскаржил Грица в том, же он єсть бунтовщик,в небеспечный для Панства Польского.

Судья найперше спросился Гарасима, ци так было, як написано в жалобі. Гарасим встал и сказал по-польски:

— Так, пане сендзьо.

Судья обернулся до Грица и сголосил вырок: “Суд Річы Посполитой Полской признає Грица Сову виновным в преступлении параграфа того и того карного закона и засуджує його на 10 місяцов арешту.”

Гриц хотіл штоси сказати, але судья позвонил на ключника. Ключник шарпнул Грица за карк и загнал назад до арештантской камеры.

Коли Гриц пришол назад до камеры, то шмарил собом на підлогу и дуже плакал. Павло двигнул го с підлогы и начал му розгваряти.

— Слухай, Грицу, — говорил Павло: — плач ти нич не поможе. Ты не думай, же то тилько ты один так невинно сидишь в арешті. Такых невинных людей по арештах єсть соткы тысяч в самой Польші. Але то не буде так долго того — тота дурна панска система скоро лопне и розвалится. Тогди ты выйдешь на свободу и ище поглядашь свойой кривды на шовтысі Гарасимі.

Гриц аж повеселіл. И много объяснял Павло свому товаришу за бідных и богатых, за панов и робочых. Говорил, што богатых мало, а бідных великы миллионы, и богаты лем тому стают богатыми, што вызыскуют и ошукуют робочий народ, а коли бідны допоминаются правды, то богаты дают их арештувати, бо ся их боят.

— Тот шовтыс Гарасим в твойом селі, Грицу, за то дал арештувати тебе, бо ся боит и тебе и другых такых, як ты и твой няньо.

Гриц с Павлом пересиділи девять місяцов в арешті, и за тых девять місяцов Гриц много ся научил от Павла.

То діялося в 1939 року. На початку вересня Гитлер ударил на Польшу и роспалил нову світову войну. Одного дня вечером Гриц и Павло виділи из свойой камеры, як привалили массы войска до міста. И цілу ночь горнуло войско через місто.

— Грйцу, — говорит Павло, — то означат конец панской Польшы, бо война юж началася.

— Та што с нами буде теперь? — спросился Гриц:

— Арешт завалится теперь, лем не знати, што с нами зробят — нас або выпустят на свободу, або застрілят...

Гриц поблідніл. Но Павло говорил дальше:

— Не падай духом, Грицу, бо теперь плач не поможе. Будь смілый и твердый, хоц бы смерть заглядала в очы, бо приходит страшна борьба на світі, и кто стратит нервы, то пропаде.

На тоту бесіду приходит ключник, отверат двери и говорит:

— Хлопцы, война! Вшиткы арешты отворены, то берте за оружие и бийте німця, котрый напал на нашу державу.

Гриц стоял як вкопаный, лем позерал на отворенны двери, но Павло схватил свого герка, шарпнул Грица за руку и крикнул:

— Чул єс, што пан ключник каже? На свободу!... Може ти жаль тых муров?

Гриц ся опамятал, притис шапку на голові и дал ногам знати.

Як вышли на окраину міста; то Павло затримался и каже:

— Ту, Грицу, мусиме попрощатися, бо твоя дорога веде в иншу сторону, як моя! Ту маш мою адресу, то як бы даколи треба было, можешь до мене зайти або написати.


ЧАСТЬ ІІІ.

Коли Гриц повернул в родне село, то там юж были німцы.

Вступил в свою бідну хатину, обцілувал няня и маму и привитался с братом и сестрами. Мама аж росплакалася с радости.

— Не плачте, мамо, — сказал ласкаво Гриц, — бо теперь такы часы, што кто плаче, то пропаде.

— Та я, сыну, з радости плачу, же тя можу ище видіти живого и здорового, бо я все спокою не мала, же тя тоты каты польсрл замучат.

А теперь, мамо, им самим пришол конец, — сказал Гриц. — А што с моим старым газдом шовтысом Гарасимом ся робит, може втюк с польскыми панами?

— Не втюк, бо го арештували німцы, — сказал Онуфрий.

— Та за што?

— То было так: тоты самы постернуковы, што тебе арештували, скрылися в його стодолі, бо не мали часу втечи, а ктоси здскаржил, же Гарасим перетримує польскых вояков, и німцы зробили ревизию, то нашли их обох забрали разом с Гарасимом.

— Так му требал, — замітил коротко Гриц. — Я му казал, же даколи мусит отпокутувати за свои, гріхы.

Того самого дня, як Гриц вернулся до дому, німецкий комендант приказал скликати громаду и выбрати нового шовтыса. Громада выбрала одного газду, котрий был все против Гарасима.

Гарасима тримали в арешті три тыждни, а потом выпустили. Вернулся он до свойой просторной хаты, але уже не тым гордым шовтысом, якым был при Польші. В хаті и на господарці он нашол цілу руину. В його хаті німцы зробили собі квартиру, худобу забрали и стодолу вычистили. Во власной хаті не было для него місця, то мусіл итти бывали до чужых людей. И Гарасим стался такым комірником, як и Онуфрий Сова.

Коли На початку 1940 року была в селі регистрация на переселение до Совітского Союза, то больша часть жителей села записалася и выіхала на Совітску Украину. Гриц Сова был первым, котрый записался, а потом и другых намавлял, штобы писалися на переселение до свойой державы.

Гарасим виділ, што в селі он уже не може быти паном, то из той злости так само постановил переселитися до Совітского Союза. Коли почули о том селяне, то всі дуже удивилися. Одны думали, што воєнне несчастье и біда переробили Гарасима на доброго и честного человіка. Но другы говорили, што вовк все останеся вовком.

Так выіхали всі біднійшы, малоземельны селяне и Гарасим с ними. На новом місци призначили Гарасимови землю, хату и господарскы будинкы, як и другым переселенцам. Не было ріжницы ци богатым газдом был перше переселенец, ци лем комірником — всі мали теперь ровны права на житья. А головне то, што каждый мусіл сам працувати на себе. Гарасим был поселеный в том самом селі, што и Онуфрий Сова. Оба начали одинаково, бо получили одинакову госпораку. Но уж за пару місяцов каждый виділ, што бывший комірник Онуфрий ліпший газда, як Гарасим. Такого унижения бывший шовтыс перенести не мог. Як німецкы наци заняли тоты стороны, то Гарасим первый кинул нову госпораку и фамелию и вернулся до свого села в Карпатах.

Вернулся Гарасим до свого села, але ище на гіршу біду, як мал на переселении. В його домі жили иншы люде, а поля державили місцевы селяне.

— Ты ту не машь ниякого права, — сказал новый шовтыс Гарасимови. — Заберайся туда назад, откуда єс пришол, ты бетанго, неробо, бо тя дам арештувати німецкой полиции.

Ходил Гарасим по урядах и просил, штобы му вернули хату и поле. Но надармо. Чорна роспука опановала бывшого шовтыса. Одного дня вышол он на Чершлю, на тот самый кавалок кустриці, котрый колиси Онуфрий Сова косил за половину сіна. Там коло купы камінья стояла стара, віковічна сосна с широкыми конарисками. Было уж поздно в осени, и ни живой душы поблизку не было чути. Зимный, проятый вітер дул с півночы. Небо было затягнене низкыми оловянными хмарами, с котрых росило дробным дойджом.

— И чого вышол ту Гарасим в таку ненастну погоду? — сказал бы каждый, як бы увиділ його там под старом сосном.

Но никто го не виділ. А сам Герасим знал, чого пришол. Он мал твердый план перед собом. Не надумуючися ани хвилю, Гарасим схватил руками за перву конарь и начал лізти на сосну. Потом выбрал грубу конарь, яка стырчала далеко в сторону, потряс ньом обома руками, як бы хотіл провірити, ци моцна, а так знял мотуз, окрученный на одном рамени, и привязал кріпко одным концом до конари. Потом шарпнул сильно пару раз, ци добре привязано. Ту уж ясно было, што недобре діло задумал Гарасим. Другым концом мотуза он зробил засилку и наложил собі через голову на карк, затиснул кріпко и так стоял пару хвилин. Нараз перекрестился быстро три разы и скочил вниз...


* * *

В селі скоро зауважили, же Гарасим пропал, но никто ани не подумал шукати за ним. Шовтыс навет не дал знати властям, бо он тримался того, што Гарасим не был замешкалый в селі. А люде одны говорили, што Гарасим вернулся к свойой родині на Украині, другы твердили, што он сидит в арешті, но напевно никто ничого не знал, а и дуже не интересовался, то скоро всі забыли о ньом. Аж слідуючого року літом пастухы нашли костяк повішенного Гарасима.

Про бывшого комірника Онуфрия Сову долго не мали ниякой вісти в селі. Аж на весну 1945 року, по закончению войны, пришол до села молодый совітский лейтенант. То был Гриц Сова. Он привитался сердечно с бывшыми ровесниками и знакомыми, и россказал, што його родны всі живы и здоровы там на Украині, где были поселены. А коли бывший сусід Онуфрия спросился, як ся им поводит, Гриц отвітил:

— Няньо суть теперь свободным человіком, а не комірником, и робят сами на себе, а не на богачей... Німецкий фашизм мы сокрушили, а теперь отбудуєме наше народне господарство, знищенне фашистскыми варварами, и будеме жити всі счастливо и богато.


Йосиф Фрицкий,
Ровей, Н. Дж.



[BACK]