Из Религийной Борьбы на Лемковині (Село Избы, повіт Грибов) — И. Фрицкий

Наше село Избы на Лемковині — не велике. В 1937 жило в Избах около 115 родин. Але як то кажут, где єдинство, там и сила. Так я хотіл бы тут спомнути один случай в истории, того села, где наш народ показал таке єдинство и силу, якы рідко встрічаются меже нашыми лемками.

Перед минувшом світовом войном по нашых селах на Лемковині кипіла рєдигийна борьба. Люди глядали свойой правдивой віры, и переходили цілыми селами из униатской церкви в православну, хотя, як потом показалося, православне духовенство служило польскым панам не меньше ревно и вірно, як и униатске духовенство.

То вшитко, што я тут пишу, єсть чиста правда, бо я сам там был в тых часах и участвовал в описанных событиях.

Было то в 1928 року. Избы и Білична постановили перейти на православну віру. Перешли всі, як один. Переписалися молоды и стары. Так што же дальше? Треба было достати православного священника, так мой отец запряг коня до воза, поіхал до Королевы Русской, и привюз православного священника, штобы отправил Службу Божу. Но где же тут буде служити? До старой церкви православному священнику было заборонено итти под каром 500 злотых. Так комитет церковный ухвалил, штобы перва православна служба была отслужена на цминтері коло креста, под голым небом.

И так народ ся зышол, и началося богослужение. В нащом селі был в тот час постерунок польской полиции зараз пониже церкви, а финанцы-пограничникы квартерували зараз повыше церкви. Коли стояла служба, мы збачили, же идут два шандаре просто на тото місце, где отправлялось. Приходят и кажут застановити отправу. Але народ не звертал увагы на их приказы. Так панове барз ся розгнівали и кричат на священника по-польски: “Пане канлане, тобі ту не вольно служити, бо тот цминтер належит под Святого Отца”. В тот час народ уж зачал ся бурити. Каждому было ясно, же тут треба ся боронити. Из толпы народа дался чути голос: “Хлопці, не мате дранок в плоті!” Так в тот час сталося замішанье. Одны співают “Господи помилуй”, а другы скочили до плота за дранками. И тоты два паны зараз побіліли зо страху, и так дали знати своим ногам. Забралися назад там, откаль пришли.

Священник отправил богослужение, и народ розышолся спокойно до своих домов.

И так уж ишла борьба дальше. Дуже нас тоты посіпакы панской Польшы ненавиділи за то, што сме ся отрекли их “святого, отца” в Римі. Было то літо, и в тот час было пів біды, бо можна было молитися под голым небом. Але зима ся наближала. Треба было думати народу, где будут в зимі Службу Божу служити. Зогнали громаду и урадили нову церковь будувати, або як в тот час называли — часовню. Каждый дал по дереві, и взялися до роботы, так што до зимы выбудували часовню.

Через зиму уж сме всі ходили до той новой церкви. Священника сме доставали раз из Королевы, а другий раз из Флоринкы. А в нас в тот час были аж два священники: старый о. Димитрий Хиляк и другий молодый, котрого епископ прислал о. Хиляку не так за помічника, як радше за вартовника, жебы старого Хиляка пильнувал, бо униаты подозрівали, же то за його поводом в нас так всі як один перешли на православие.

Не взяло то много часу, як униатский епископ приіхал до села, взял собі польску полицию до помочы, пішол так на клебанию, и выгнали о. Хиляка совсім. Отобрали йому ключы от старой церкви и сказали му: “Можеш итти собі по жебранью, бо то ты научил их так, жебы отреклися от Рима.” И о. Хиляк пішол спочатку на комірство, а пізнійше стался православным священником и служил народу.

На клебанию зараз пришол тот молодый священник, взял собі кухарку и выарендувал половину будинку финанцам. До старой церкви ходили тилько финанцы и шандаре. Отправлял им тот молодый.

И так минали часы. За якых шість місяци тот молодый целибатник потрафил цілый ліс клебанский попродати жидам-гандлярам. Зрубали на капусту всі на співку — финанцы, шандаре и молодый целибатник — и прогуляли. Кажду субботу мали забавы с музыком на клебании, бо гандляре грошы за дерево дали.

Але минула зима и наступила весна. Мы всі ходили до новой церкви, але было дуже смутно каждому, бо там не было ничого, ниякых річей церковных. А найвеце народ жалувал за дзвонами, бо дзвоны были дуже голосны, а тоты паразиты нима бренкали и нам робили на злость.

Было то в місяцу маю. Ніч была тепла, але темна, як мы молоды хлопці с цілого села зыйшлися разом, поспівали кус и перестали. Тиха ніч, чудесна природа, тилько річка шепотіла, як бы хотіла подсказати стару отвічну людску правду: “Хлопці, чом вы не заберете зо старой церкви всі річы церковны? Таж то вашы діды, вашы отцы всьо то купили и украсили церковь! Вашы братья в Америкі постаралися, што вам купили дзвоны, а тепер вашы ворогы вам тыми дзвонами на злость робят!”

Так шептала річка, але тут як бы вітер студеный зашуміл: “А што буде, як поймают?”

Но недолго было того колебания. Нараз всі заговорили: “Мы готовы, всі як один.” И закипіла робота. Одным приказано итти на дорогу и заступити, як бы так паразиты дашто почули, а другы — 35 молодых хлопців — до роботы. Была перша година по півночы. И рунули хлопці як чмелі, тилько каждый мал на мысли тот сигнал, який был условленый с вартом, бо як почуют сигнал, то вшитко надармо.

О пару минут приходит командир нашого отряду и смотрит. Похвалил роботу, бо всьо иде гладко. Выносят всі річы, снимают дзвоны. “Котра година?” пытаєся один тихым голосом. Йому отповідают: “Двадцет минут по третьой.”

— Ци вшитко уж вынесене?— звідуєся командир отряду.

— Вшитко, што можна было вынести.

— А дзвоны?

— Дзвоны уж висят в часовні, на дзвониці.

— Матко боска, та ани раз не бренкнул жаден.

Та бо сме их позавивали до сукна.

— А кто киот перенюс, бо простый человік не може то брати до рук, лем священник?

— А киот перенесли ангелы, — отповіл ктоси зо сміхом.

Але тут уж день. Пташкы співают. Час розыйтися. Командир говорит: “Ей, хлопці, всі до дому, лем памятайте одно: рукы и ногы буде мал поламаны тот, кто бы отважился выявити дакому нашу роботу. Хоц бы били, катували, то треба молчати: нич не знам, а больше ани слова.

О якой шестой годині рано задзвонили на молитву. Никто не знал о ничом, то дуже было дивно людям, што ся стало за чудо. Старшы люди поплакали — одны з радости, а другы зо страху. В тот час и всі панове — шандаре, финанцы, а и молодый целибатник — позрывалися зо сну и каждый вылетіл надвір, где то дзвонят.

— Дзвонят в часовні, проше пана... Украдлі дзвоны! — говорит пан пану.

Молодый целибатник, як зорвался зо спанья, так просто до церкви. Люди, котры поблизку жили, виділи, як летіл в сподньой білизні. Не забавил в церкви ани пару минут, летит назад и скаржится панам:

— Не тилько дзвоны покрали, але навет всіх святых, ничого нам не лишили, лем голісенькы стіны.

Никто нич, каждый тихо, лем чекат, што буде дальше. Так в горячкі минул цілцй день. На другий день коло десятой годины рано приходят до села униатский декан из Флоринкы, двох комиссаров из Грибова и постерунок зо Снітниці. Позберали и нашых панов, шандаров и финанцов и идут просто до новой церкви. Церковь была замкнена, так треба было итти до війта, кто має ключы от новой церкви. Війт мусіл піти до костельника, жебы отворил двери. Всі панове вошли до церкви. Річы всі были поскладаны на свое місце, як має быти в церкви. Найстарший комиссар звідуєся молодого целибатника:

— Ци вшиткы вашы річы суть тут?

— Так, вшиткы суть тут, пане комиссар.

— А где суть дзвоны?

— Дзвоны на вежі! — говорит целибатник.

— Ну добре, вшитко в порядку, — каже комиссар.

И взяли и поіхали. Мы селяне чекали с нетерпінием, што то с того буде. Потом всі осмілилися и казали, же як бы пришли брати, то не даме, хоц бы прийшло до кровопролития.

Так всьо утихло. Аж в місйцу июню — не памятам, котрого дня — настала заверуха. День был прекрасный, солнечный, так што всі люди были в полі, робили коло сіна. Тоты, котры робили близко дорогы, увиділи, же якыси чужы люди идут с драбинами горі селом за дорогом, а за тыми драбинами идут постерунковы и униатский декан из Флоринкы, йегомосць Курило. Люде одны другым дали знати, же певно идут церковны річы брати.

За хвилю чути — дзвоны дзвонят на алярм. Народ, як один муж, всі ку церкви так, як кто робил: хлопи с косами, жены с граблями, навет пару было в лісі, то пришли с сокирами. Народ злетілся ку церкви зо всіх сторон. Чекаме, што буде дальше. Біда — идут всі просто ку церкви. Народ молчит, тилько мороз каждому иде поза скору. Але каждый готовый в душі свойой: житья або смерть, но річы не даме.

Пришли всі. Было их 23. Двадцет один узброєны, а Курило из Флоринкы и тот молодый целибатник были без оружия, лем так, як звыкло ходят целибатникы. Комендант постерунку скомандовал:

— Розыйтися!

А народ в тот час ище больше сбился докупы коло двери. Комендант другий раз повторил команду, но так само никто ани слова не говорит и не рушатся с місця. Третий раз скричал, як бы нелюдскым голосом:

— Стжеляць! (Стріляти!) — и сам выстрілил, але до повітря.

В тот час пару молодых хлопів, што были на самом переді, поростігали свои груди и кричат:

— Стріляйте ту в груди, а не в повітря!

Затихло. За пару минут тот самый комендант крикнул на своих:

— Напшуд! (Вперед).

И рухнули всі и кольбами зачали розбивати народ. Но тут сталася уж правдива революция. Всі люди рухнули на панов. Жены, хлопи, аж и дорослы діти с криком “Ура на розбойников” натисли на полицию. Тоты спочатку кольбами, а потом и багнетами начали отганятися и цофатися от церкви. А тут роздаєся голос того самого коменданта:

— Прошу, най ся народ успокоит.

А солдатам крикнул, жебы выцофалися. Сейчас тоты, што мали карабины, выцофалися на дорогу, а народ успокоился. Один из нашых людей вышол наперед и говорит панам:

— Кто тут из вас єсть начальником того кровопролития?

— Я естем, — говорит тот самый комендант.

— То я прощу пана, абы пан показал мі позволенье от министерства справедливости.

— О то вы такы мудры! — отповіл комендант: — вам аж позволенья треба от министерства... А ци вы достали позволенье украсти?

— Мы не крали.

— Та кто украл тоты річы?

— Бог нам дал, — отповіл спокойно наш чоловік.

В тот час Курило из Флоринкы попросил, што он тилько хоче видіти, ци вшиткы річы суть в порядку, бо он не пришол их заберати.

— А нашто вы пришли с драбинами? — кричат люди.

Тогди Курило Сказал: “Як бы ся дало, то бы ся взяло, але видиме, же Избяне знают постояти за себе, то мы не береме. Я сам вам дам похвалу за то... Будте добры, дайте мі лем оглянути дзвоны.”

Так люди пристали, штобы декан Курило пішол посмотріти до церкви, але лем он один. Народ ся му уступил. Але вошол под дзвоницу, а капелюха не знял с головы, так одна жена злапала його за реверенду и вышмарила назад надвір с криком!: “А ты, больване, та ты ани капелюха в православной церкви не здоймеш!... Втікай же ты с Богом з Изб, бо тут тя може Бог покарати от нас.”

Другы жены подхопили и кричат:

Павлин! Павлин! Тримайте того целибата, мы ту с него здоймеме тоту римску скору.

Бідный Курило зараз капелюх знял, але уж не ишол под дзвоницу, тилько обернулся назад на дорогу, сіл на свою бричку и каже фурманови:

— Завертай!

— А где? — каже фурман.

— До дому! — крикнул зо злостьом Курило.

Так всі панове позавертали и поіхали, откаль пришли. Тогди и народ ся поросходил. В той заверухі никто не был покаліченый, тилько дуже людей мали пошар-паны лахы.

От того часу Избяне вартували свои річы в церкви як день, так ніч, аж до часу, покаль не была росправа в суді в Горлицах.

Тота ціла авантура пішла аж до найвысшого трибуналу, и справа скінчилася так, же всі церковны річы присудили народу. Значит, тоты маленькы паны програли. Правда, было барз дуже біды, бо тилько хотіли знати, кто річы перенюс зо старой церкви до новой. Но не дочекалися того, бо им так посчестилося, што сами стратили вшитко. Найперше Гитлер роспорошил их по світі, а на остатку народы объєдинилися и покончили зо шаленым Гитлером.


И. Фрицкий,
Ровей, Н. Дж.



[BACK]