И Нам Не Было Легко — Мария Костик

Maria Kostik
Мария Костик,
Гарфильд, Н. Дж.

Приходится нам тепер часто читати жалобны листы зо старого краю, як тамты люде жалуются, же на них там велика біда: як на тых, што осталися на свойой родной землі, так и на тых, што переселилися до России. А также часто приходится слухати, як дапоєдны люде споминают стародавны часы, же давно люде собі жили весело, и же не было такого ошуканства, як тепер. И повідают, же тепер цілый світ зопсутый, и уж нигде не найдете такой справедливости, яка давнійше в народі была.

Так нераз и я цофамся в мысли до тых стародавних часов, але чым дальше взад начну думати, тым чорнійше и страшнійше представятся мі тота стародавна справедливость. И то мя заставило описати коротку историю мого житья: за 15 роков в старом краю, а пізнійше ту в Америкі.

Зачну от самого дітинства. Памятам, як мі было дас сім роков. Як раз деси коло Великодня корова мала теля, и як тому теляту было дас 10 дней, то мои няньо отнесли го до єгомосця на офіру. Не знам я, по якой то причині, але кельо раз на клебании робили даяку гостину, то все нашу бабу, няньову маму, кликали, жебы ишли им варити на тоты гостины. Так само и втовди в субботу перед Великодньом имосць дала им знати, жебы пришли печи тото теля, што няньо отнесли. А баба, як ишли, то и мене хоцколи зо собом брали, так и втовди я тыж с нима была и єм ся призерала, як они тото там вшитко варили и пекли. Але же то было в пості, то тилько мого было, што єм ся призрила.

Я того николи не забуду, бо дома няньо забили кроля, жебы сме мали до коша на Великдень святити, а потом мусіли добре уважати, як ділити, бо нас было коло стола семеро люда, то жебы ся каждому єднако достало. И як єм ся на то призерала, то мі зараз пришло на мысель тото теля, што го няньо отнесли на клебанию, и гварю так, же як бы няньо не отнесли наше теля єгомосцьови, але забили дома, то были бы сме мали веце мяса, як с того кроля. Мои баба на мене зо злости выкричали: “Ой жабо, маш счесця, же гнеска таке вельке свято, бо бы-с вартала добру битку... Ты ту маш дост што жерти, то не ображай Бога!”

Я не така уж стара, но памятам такы часы, што люде коприву іли, а и так телята давали Богу на офіру. Так я потом уж нич не гварила.

Потом дас рок пізнійше баба захворіли, и померли. Так няньо пішли того сомого єгомосця Цапинского йиднати на погріб. За короткий час приходят додому засмучены, то мама зараз пытаются, як и што. Таке няньо говорят:

— Жаль мі, але иншого выходу для мене неє, лем мушу дати поховати маму по цисарски.

— Як по цисарски? — звідуются мои мама.

А так, — заплачу гробарьови два папіркы, жебы выбрал гріб, запрошу родину и сусідов, и отпровадят тіло с трумном на цминтарь, як звыкло, и справа скінчена.

Як раз в тот час бабин брат был війтом в селі, и до него тото скоро ся донесло. Приходит до нас и зачал кричати, же он не дозволит свою сестру ховати без священника. И кличе няня, же он с нима піде на клебанию. Няньо не мали охоты итти назад до єгомосця, то говорят:

“Я уж там был и я йому росповіл о вшитком, як я ся мам, и я йому не можу за погріб тельо заплатити, як он собі запросил. Єгомосць зна и вы, уйку, сами знате, же я за тот короткий час мойой газдовкы уж штыри погребы зробил, а недавно єм брата Адама выправил до Америкы, што лем єм пожичил. для него на дррогу, и знам, же мі не верне, бо то был його сплаток. Я ту мам ище четверо дробных діти до хованья...”

Але якоси дали ся напросити и пішли с уйком до єгомосця. И не треба было го дуже просити: згодился заразу так, як няньо хотіли. Боялся, же як няньо дадут свою маму поховати без священника, то и другы бідны газдове будут так само робити.

В нашом селі не вшиткы газдове были такы бідны, як нашы няньо. Было пару газдов богатшых — такых, што сой могли паця забити каждого року, и хвалилися, же мают по шпихлірах омасту с рока на рок. И тримали слугов и кухаркы, але тоты такы богаче, вмісто брындзы або кобасы пастухови на мериндю на поле дали до торбы сухых карпели, и от шпихліра ключи, носили за поясом. Хоц там в шпихліру брындзу и солонину хробакы іли; але невіста або челядник хибаль втовди зъіли кусок кобасы або солонины, як ся дало вкрасти.

Мі ся раз привело робити в такого газды за якийси долг. Няньо мі гварят раз вечером: “Марин, підеш заран в тамту сторону от Лосього, там и там, зерно грабати.” На другий день завчасу рано я ся посберала, взяла граблі и иду. Мама мі гварят: “Та чекай, перше зъіш сніданя”. А я на то: “Е там ваше сніданя, я там ліпше сніданя достану.” И пішла єм грабати. Граблю сама и позерам, як солнце высоко. И аж деси перед полудньом вывюз газда газдыню с дітми и с колысанком, и вшиткы, котры были суды до роботы, пришли ку мі грабати. Ход виділи, же я уж дост дуже награбала, але никто ся мене не спытал, коли я вышла там, або ци єм мала сніданя. Так пришло и полудне. Але о полуденку не было ани мысли. Газдыня ходила дітину плекати, и такой ся там наіла. И вшиткых зо свойой фамелии выправляла дітину колысати, то они собі там поіли, а я зостала без сніданя и без полуденку, лем єм пішла пару раз до потічка воды ся напити. Позерам, ци солнце ище высоко. Але дал Бог — над вечером почали выходити чорны хмары и зачало гырміти, так што газда забрал зас свою фамелию до воза и понаглялся іхати додому, жебы их дождж не заскочил. А мі газдыня гварит: “А ты, Марись, ліпше зробиш, як підеш отталь просто домю, бо як бы-с ишла с нами, то бы ти было дуже далеко”. Так я пішла полями, через верх, и хоц мя добри злял дождж, неж єм пришла домю, але и так єм была рада, же єм не мусіла голодна робити аж до пізной ночы.

Потом раз зышлося нас штыри — єдна жена и три дівкы, лем же я была наймолодша — и пішли сме до Криниці на заробок. Достали сме роботу до Громосяка грули окопувати. Окопували сме три дни, и такой сме там ночували. Давали нам істи дост и добри, но як то звыкло на зарібку — треба было робити от свиту до змерку. А на третий день, по вечері, газдыня дала нам плацу. Тым старшым, што я была с нима, дала по 6 шусток за єден день, а мі не дала лем по 4 шусткы и гварит так, же я ище молода, то для мене дост по 4 шусткы. А мі барз жаль ся зробило, же я так само окопувала, як и тамты другы, ани єден ряд меньше єм не окопала, як и сни, а плацу єм достала меньшу. Тамты три старшы зостали там ночувати, и мали глядати на другий день другого зарібку, а я с того жалю такой втовди пізно ввечер взяла свою мотыку и пішла єм сама додому.

Кто зна дорогу с Криниці до Ростокы, то памятат, же треба итти дас дві милі самым лісом. И я втовди кельо якых отченашов єм знала, то каждый єм може по сто раз выгварила, бо єм мусіла итти и такыма місцями, што нераз люде повідали, же там страшит. Но я, окрем пару жаб, што єм на них по тьмі стала босом ногом, не виділ а ниякого страха. Ніч была ясна, місяц світил, але як то в лісі — и в день не барз ся видно. Но я по тамтых лісах от 10 роков за грибами ходила, то єм каждый горбок и кажду стежку напамять знала. Вышла я на вершок над село, а в селі тьма така, як и в лісі.

Люде спали. Пришла єм под вікно и кричу на маму, жебы мя пустили до хижы. Мама ся встрашили и говорят, што ся таке стало, же сме так пізно в ночи пришли. Я им повідам, же тамты другы зостали ночувати, и по якой причині я сама пришла.

И трафлялися нераз розмаиты такы неприємны случаи. Але так як мі ишло уж на пятнадцетый рок, то я задумала іхати до Америкы. Я мала найстаршу сестру в Америкі, то пишу до ней, ци я бы там не могла роботу достати. Она мі отписала, же там мусит мати хоц 16 роков, жебы роботу достал. Так я пішла раз до війта и говорю, же хочу итти до Америкы, а неє мі лем 15 роков, то певно бы єм не достала ище служебну книжку. А війт говорит мі так: “Знаш што, прид нам дас пару дни грули окопувати, то я ти єден рок припишу.”

И так я достала служебну книжку и хочу итти до Америкы: А дома мама плачут, же уж вшиткы хочеме их лишати. Няньо так само грызутся, откаль грошы взяти на дорогу, бо мій брат Михал лем дас піврока перед того пішол до Америкы, и ище за дорогу не вернул. Няньо не мали дома уж лем єдну корову и теля и єдного коня, но я ся так вперла итти до Америкы, што няньо продали того остатнього коня для мене на дорогу, лем тельо собі вымовили от того газды, што коня купил, жебы мене отвюз тым коньом до Санча на стацию, як піду до Америкы.

А дома при той єдной корові зостало ище пятеро людей: троє дітей молодшых от мене, няньо и мама. И то было так в мирных часах, што не было ани войны ани ниякых большевиков, лем была австрийска цисарска демократия. И при той демократии людям не дуже ліпше жилося, як тепер по такой страшной войні.

Ище ся мушу вернути до моих остатных дней в старом краю. Як єм мала итти до Америкы, то дас тыждень перед тым мои мама зышлися в Лабові на ярмаку с єдиным хлопом по имени Прокоп Полиняк. Он лем втовди вернулся з Америкы, то мама радилися го, кади ліпше итти до Америкы, же их дівка має скоро выіхати. Як он почул, же я мам брата и сестру в Пассайку, то ся дуже втішил и говорит мойой мамі: “Як раз я ту мам таке 12-рочне дівча, што має маму там в Пассайку (єй назвиско было Ворона), и тота мама прислала шифкарту на мои рукы для того дівчате. Вы дайте мі десятку, и я пішлю до агента на задаток, и так ваша дівка с тым дівчатом поідут разом до Америкы.”

За пару дней вшитко было готове. Я дала знати тому хлопу, што купил от нас коня, то пришол по мене с возом. По дорогі мама вступили по тото дівча и так нас отпровадили до Санча на стацию.

И там я свою маму послідный раз поцілувала и послідний раз виділа. Но я о том втовди не думала, же то буде послідний поцілуй зо своима родныма. Я собі так представляла, же не буду в Америкі довше, як три рокы, и же ся верну назад додому.

Сіли сме в Санчи на трен и завезли сме ся до Кракова. В Кракові мусіли сме ночувати, и там пришли ку нам якыси пані польскы. Єдна говорит до нас по-польски:

— А где вы, діти, ідете? На вакации?

То было на початку юля, коли школы роспускают. Але я отповідам, же мы ідеме до Америкы. И тамты жены мало не плакали над нами. Говорили єдна до другой: “Якы то родиче, же выправляют такы молоды діти цілком без опікы в таку далеку дорогу.” А я собі тото нияк так страшно не представляла. Єдно, же я себе не рахувала уж за дзецко, але за дівку; а друге, же она має в Америкі маму, а я мам брата и сестру, то я собі думала, же як там придеме, то нам буде так, як дома.

Подорож мы мали добру. На шифі мы іхали 15 дней. Привезли сме ся до Пассайку на стацию, там прищол ку нам фурман и пытат от нас адрес. Мы му дали адрес, и так нас повюз: єй отвюз перше деси на иншу улицу, там єй зосадил с воза и отпровадил до гавзу, так што мы ани єдна другой не повіли “гуд бай”, ани сме ся веце не виділи, анй єй маму я нияк не виділа, бо скоро пішли деси до Пеннсильвании. А мене привюз перед гавз. То было якоси по обіді. Пред гавзом стоял тот газда, што моя сестра и брат были у них на бурді. Я спыталася просто:

— Дома Варвара?

— Но, не дома.

— То єй ніт ище с роботы?

Газда говорит, што єй ту уж неє, бо она ся отдала и пішла с мужом до Пеннсильвании. Так я спыталася за брата Михала. Газда повідат, же не зна, ци он ище ту, ци поіхал, бо уж мал тикет выкупленый, и гнеска мал отъіхати ку Варварі до Пеннсильвании. Але ктоси му повіл, же я пришла с краю, то прилетіл ище до гавзу, привитался зо мнов и звідуєся, кельо пінязи єм принесла зо собов. Я му показую кельо. Он порахувал, то вшиткых было три дуляры.

А потом мі повідат: “Я роботу уж лишил, и вшитко мам уж голове, то я гнеска мушу итти. И я ти нич не можу помочи, лем ту ище зостає моя пейда, може буде пять дуляров, то газда тоту пейду достане и даст єй тобі.” Так пожегнался зо мнов и поіхал.

Газдыня мі гварит: “Дівче, але я не знам, де ты будеш спала, бо я ту мам бурдерив в обох бедрумах, а для тебе неє місця, хибаль в кухні на дылях.” Но я ту ниякой родины веце не мала, ани єм ище никого не знала, то и на дылях мусіло добри быти.

И так газыня мі дала якысий мішок и казала мі итти на другу сторону улицы. Гварит: “Там єсть пекарь, он має солому для коня, то он ти продаст.” Пекарь мі дал за 15ц. повный мішок соломы, и то была моя постіль.

Так я на дылях и на том соломянику спала веце, як за два рокы, бо за таку пейду, яку я зарабляла, то не было ани мысли о инакшом бурді.

И от того часу я мусіла думати о свойой будучности своим власным розумом. Но я лем просила Бога, жебы єм роботу достала, и якнайскорше няньови за дорогу вернула, и жебы-м на другу дорогу заробила, то зараз піду назад до родного краю.

Я приіхала до Америкы в пятницу, а на понеділок єдна дівка, што там была на бурді, взяла мя до Батни учитися полотно ткати. За тыждень єм стояла при ней, а потом єм достала єдну машину, и на той машині єм робила, за 7 тыждни. Так за тот час платили мі по $2.50 на тыждень. Потом достала я дві машины, то єм мала робити сама на себе, як “пісворк”. Но але як то “гринор”, коли ище роботу добри не зна — кедь єм выробила на 4 або 5 дуляров тыжднево, то была уж добра пейда. А робили сме 6 дней, по 10 годин на день. Из того треба было жити, приодітися и який-такий “бурд” заплатити.

Мы ту зо собов не принесли ниякий маєток, як тамты, што ся переселяют до России. Пишут, же могли зо собов позаберати зерно, муку и коровы, а и там подоставали яке-таке помешканя. Хоц не вщиткы єднако пишут. Єдны пишут, же суть там уж по рокови, а ище не мают свого дому. Другы пишут, же можут возитися по цілой России бесплатно и выберати собі місце, где сами хотят, а як ся им не полюбит, то их привозят ку границі задармо, и можут вернутися назад до свого дому.

Но мы в Америкі такой выгоды николи не мали. Крайовы емигранты суть в Америкі не по рокови, але по 20 и 30 роков, а ище своих домов не мают.

И пишут ище, же ся им цне. То и нам ту в Америкі ся цло, и вшиткых нас сердце боліло, и ище болит, за нашым родным крайом. И як бы не тото широке море, то нас ту ани половина не зостала бы, бо вшиткы бы сме верталися назад ку свойой родині. Але нам было так, як писал т. Похна из Канады в “Карпатской Руси”, же нам треба было мати найменьше 200 дуляров, єсли сме хотіли вернутися назад до родного краю. А таку сумму не легко было в тых часах до купкы зложити. Я за рок с початку робила, закля єм няньови за дорогу отдала.

Але я певна того, же тамты нашы родны, котры переселилися до России, єсли они там пожиют 30—40 роков, як мы ту в Америкі пережили, то дочекаются ліпшой будучности не лем для себе, але и для свого молодого поколіния. И тепер уж читаме в тых писмах из Совітского Союза, як тамты переселенцы пишут: “Мы робиме в колхозах, а нашы діти были дост схопны до наукы, то их взяли до высшой школы, и там жиют и учатся бесплатно.”

И нашы діти в Америкі так само училися добри и мали добры таланты, але их родичам при капиталистичной системі трудно было отложити для них на высшу школу.

Кельо раз собі подумам о тых минувшых просперитах и депрессиях, то мі приходит на мысель тота история, котру мы нераз читали в Библии о тлустых и худых коровах, як тлусты коровы паслися в полю, а пришло з ліса ци з рікы таке саме число худых коров и пожерло тлустых, так же осталися лем худы коровы. Таке саме житя и мы мали в тамты минувшы рокы перед войном. Хоц дакотрым далося зашпарувати пару сот або пару тысяч, то пришла тота худа депрессия, и пожерла людский доробок: Кто мал в банку, то му пропало. А кто купил собі даяку гавзину и думал, же буде мати свой власный куток для свойой фамелии, то стратил роботу, не было чым оплачати тексы и моргичы, и мусіл стратити гавз.

Так при той капиталистичной системі не видно ниякой ліпшой будучности ни для нас ни для нашого молодого поколіния.




[BACK]