Забытый Край (повість)
І.

Сорок літ прожил Семан Вериха в Америкі и доробился и маєтку и повагы меже своими людми и американцами, як мало кто из близкых и далекых краянов. Правда, трохи и счесця помогло, але головно осягли то працовиты и здатны до всього рукы и ощадна натура Семана. Добры рукы счесця за собом тягнут. Так и у Семана. Ище в краю знался он трохи и на ковальстві и на слюсарстві, а в Америкі научился котлы робити. Як осілся в маленьком місточку меже майнерами при твердом углю, то скоро открыл маленьку шапу и стор с майнерскым начиньом. Не зараблял вельо, але житья робил ліпше, як майнеры в майнах. Потом, як настала прогибиция, люде повадилися котлы купувати. Діла у Семана поправилися, як бы на золоту майну трафил. Грошы приходили, а же не хотіл вшитко по банках тримати, то закупил пару домов в місті, а потом великий обшар пустой земли дальше за містом, где до того часу лем заяці паслися. Але счесця хотіло, же як раз там побудувала одна компания велику ткацку фабрику. Начали люде ставити там мешкальны домы, сторы и офисы. Семан продавал свою землю на лоты, и дошол скоро до такых грошей, якы лем на спекуляции можна заробити. Он сам никому не сказал, скилько грошей у него, но люде, котры го знали, повідали, же Семан Вариха єсть вартости найменьше полмиллиона долларов.

С такым маєтком человік не мусит глядати гонору, бо гонор сам к нему приде, особливо в майнерском місточку. Семана выбрали директором найбольшого банку и пару раз предлагали йому уряд містецкого борджиса, але он не принял кандидатуры. Но найбольше гордилися ним в русской православной церкви, где он был первым парафиянином. За церковь он дбал так уважно, як и за свой власный бизнес. За його старанием был сплаченый моргич и прикуплены два будинкы и порожний лот коло церкви. Священник ничого не робил в парафии, штобы не порадитися наперед с Семаном. За минувшых десять літ Семан не принимал ниякы уряды в парафии, но и так на ділі он был предсідателем, кассиром, и контролером. Он мусіл знати за каждый выдаток и за кажду роботу. А як нашол даякий непорядок, то не дбал, ци кум, ци сват. Раз сам, не чекаючи на митинг парафияльный, скинул кассиера, у котрого нашол непорядкы в книгах и в грошах, и поставил другого кассиера. Просто пришол до дому старого кассиера с тым новым и сказал:

— Отдайте книжкы, чекы и кассу, бо як ніт, то приду с шерифом.

— Як так хочете, — отозвался старый кассиер: — то отдам. Повічте попу, жебы оголосил в неділю митинг, то я подам резигнацию и отдам вшитко на митингу, бо мене на митингу выбрали...

— На митингу можете резигновати, але книжкы и чекы отдайте зараз новому кассиеру.

И старый кассиер отдал зараз вшитко. А в неділю на митингу Семан Вариха встал и попросил выбрати того кассиера, котрого он наперед назначил, бо старый зрезигновал.

Коли кто из виднійшых людей приіхал в тоты стороны, ци даякы делегаты зо старого краю, ци епископ, то заходили до Семана Варихы. Он мал для свого мешканья обширный двоповерховый будинок с огородом и садом. А такых людей он любил гостити в свойом домі. Раз крайовы делегаты зо Львова цілый тыждень спали у Семана. Он любил поговорити о церковных и народных ділах. Хоц в церковну и народну политику не пхался, но был начитанным человіком. Часу у него было дост, бо ище перед войном продал шапу и стор, и не пускался веце до ниякого бизнесу, лем жил як даякий генерал на пенсии.

Діти уж повырастали и поженились, лем осталась дома наймолодша дочка Ольга, котра стала нерозлучном товаришком тата. Може за то и замуж не выходила, хоц минуло єй 25 літ. Коли мама або тета заговорювали, же єй замуж час итти, то Ольга отвічала: “С ниякым мужом не буде мі ліпше, як с татом, то чого мі спішитися?” Перед самом войном, в 1938 року, Семан совершил подорож вокруг світа, то взял и дочку зо собом. Виділи много краин и народов. Были в Палестині, Индии, Китаю, Японии и по островах Тихого океана. Но до родного краю, до родного села татового, не заіхали. Раз же не было подорозі, бо были со специальном екскурсиом, а друге, же Семана не тягло туда. Родиче його давно померли, а на газдовстві остался старший брат Петро. Семан переписовался с ним дост рідко, но все перед Рождеством посылал йому и двом сестрам замужным по 10 долларов на презенты дітям от стрыка и уйка.

Ольга сталася скоро якбы шофером татовым. Семан мал свою машину и купил дочкі другу, але одна машина стояла все в гараджу, бо як выізжали дагде, то звычайно разом в одной машині. Старшы діти покончили калледжы, а Ольга, як вышла из “гай-скул”, так и осталась при тату.

Семану пошло уж на 62-ий, но он ище выглядал кріпкым мужчином. Невысокого роста, но приземистый, широкоплечий, он лицом сдабал на совітского министра заграничных діл Молотова. И коли в часі конференции Объєдиненных Наций в Сан Франциско Ольга увиділа на “мувис” Молотова, то сказала татови: “Шкода, же голите усы, бо с вас был бы чистый Молотов.”

Семану дуже полюбился тот жарт дочкы, и як вернулся додому, то нарочно поглянул в зеркало. Обернулся перед зеркалом направо и наліво, закинул голову назад и усміхнулся. Молотова он дуже уважал от того часу, як почул по радио, што на конференции он говорил по-русски.

Перед войном он относился холодно к большевикам в России. Але не любил говорити ни с кым о том, што творится в России. Но раз запросили на торжество в парафии епископа из Нью Йорка, а послі архиерейского богослужения, у священника в приходском домі, было угощение. Там зашла бесіда о Совітском Союзі. Епископ и присутны священникы отзывалися остро о совітском правительстві и перечисляли, скилько епископов было замучено и скилько храмов и монастырей закрыто в России при большевиках. Один священник сказал, што Гитлер относится прихильно до православной церкви, бо дал побудувати величавый православный храм в Берлині. Семан Вариха молчал, але под конец не вытримал и сказал: “Владыко, и я против них, але не так за то, што они с духовенством и епископами поробили, але за инше. Я не знам, ци то вшитко правда, што ту говорили о притіснении православного духовенства, але то не так зле, бо с духовенством в России и цари мали всякы неприятности. Были там, а и ту в Америкі маме такых духовников, на котрых треба доброго бука. Большевикы зле тото зробили, што зышли с природной русской историчной дорогы. Каждый народ, кажда держава мают свою природну дорогу, вытыченну историом и природом. Россия мала свою дорогу, Америка свою, и коли дакто оторвеся от свойой историчной дорогы, то всяка робота даремна, бо тот народ не буде уж тым, чым был, и он стратится, хоц бы не знати який материальный прогресс зробил. Царске правительство треба было скинути, бо каждый уж мог видіти, што там была така згнилизна, аж смерділо. Революция была потребна. И коммунисты може мают будучность перед собом зо свойом науком, бо при старой системі и мы в Америкі не можеме итти далеко вперед. Но тоты большевикы там в России пришли до готовой и великой державы, котру русскы люди будували тысячу літ, в котрой были великы патриоты и мудры руководители, а большевикы, як дорвалися до власти, то зараз всю стару Россию объявили глупотом, же никто нич не вартал, лем они всі розумы поіли. Я не люблю такых людей в ниякой роботі. Часом таке быват и в бизнесі. Приде новый человік до готового, выробленного бизнесу, то заміст розглянути, што там зле, а што добре, и заміст поправити, где треба, он вшитко без розуму, без плану спревертат верх дном, а потом смотрите, то у него самого тот выробленный бизнес иде на банкрот.

— Так и вы, мистер Вариха,— сказал владыка, — стоите за то, же большевиков треба скинути за всяку ціну и поставити Россию на стару дорогу, на якой она была.

— Боже заваруй, я не за то, — заперечил енергично Вариха.— А впрочем ни я ни вы отсюда из Америкы не можеме никого скинути в России.

— То вы бы оставили всьо так и призералися безучастно, як они доведут Россию до полного банкротства.

— Владыко, я вам дам маленький примір. То так, як бы мы стояли на станции, а поізд пролетіл мимо нас, и нам сдавалося, што он перешол на иншу треку, котра там деси дальше веде в пропасть. Мы на станции не можеме ничого зробити. Лем тоты машинисты и тоты люде, котры осталися на трені, можут ділу зарадити. Я николи не был на том трені. Вы владыко были на том трені, але вы зышли с него, коли сте втекли из России, так мы оба ничого не порадиме.

Владыка замахал руками и закрыл дискуссию. Ни один священник не отважился сказати ни слова, коли владыка прервал бесіду. И скоро потом он встал, же на станции му треба зловити свой трен до Нью Йорка.

Скоро послі той неприятной перепалкы с владыком Семан Вариха был с дочком в Нью Йорку. Як раз в тот день показували в кино фильм “Александр Невский”, то Вариха зашол посмотріти. Як вышли из театру, то Вариха сказал до дочкы: “Там в России суть добры русскы патриоты, як они такы картины показуют народу. Я недавно в спрычкі с епископом наговорил, же большевикы зышли с русской народной дорогы, але оно не так. При царях такого патриотичного фильма против німцов не могли бы зробити в России, жебы не образити даяку царицу або министра.”

В воєнном уж часі, коли Гитлер напал так подступно на Совітский Союз, Вариха стоял душом и тілом на совітской стороні. За його старанием был сорганизованый місцевый отділ всеамериканской организации воєнной помощи России, “Рошен Вор Релиф”, котрый на таке місточко зробил прекрасну роботу. Як собирали одежу для цивильного населения, пострадавшого от войны, то полицмане и файермане ходили от дому до дому и привозили одежу до складу.

Семан Вариха был лемко из Горлицкого повіта, але старым крайом и своим родным селом мало интересовался за вынятком того, што от часу до часу послал подарок брату и сестрам. Но як почул по радио, што совітскы войска прорвали німецкий фронт под Яслом и заняли Горлицы, то он был певный, што и його родне село заняли русскы, и зараз зашол к священнику и крикнул весело:

— Отче Йосиф, бийте во вшиткы звоны и служте молебен!

— Кому? — спросился отец Йосиф.

— Ище звідуєтеся кому? Та Красной Армии и лемкам, бо нашы лемковскы горы уж в русскых руках.

И звонили и служили три дни. А на слідуючу неділю в церковной школі на кошт Варихы была велика гостина для всіх парафиянов. С гостины послали телеграмму самому маршалу Сталину с горячом подяком за освобождение Лемковщины.

Вернувшися додому с гостины, Семан Вариха сказал до дочкы:

— Ользю, як бы мы так до старого краю поіхали?

— О то новина! Таке ище я от вас не чула.

— Не зараз, бо там ище война, то не пустят, але война не потягне уж долго, бо русскы за місяц або два будут в Берлині... Видиш, я перше не думал дуже за старый край, але тепер начинам думати, и так мя тягне посмотріти на тоты нашы зелены горы. На мысли мі, ци брат Петро, твой стрыко, живе, и сестры, и як они тоту войну перетримали... Знаш, заран напишеме им писмо через Россию, або ище ліпше — телеграмму пошлеме.

— Не понагляйтеся так, тату, бо ище не знате, ци почта прийме, — сказала Ольга.

— Чого бы не приняла? До России почта иде, а нашы села уж под Россиом.

— И до твого села зайдеме, Марин, до мамы, як ище жиют, — потішал Семан жену, котра як пришла с гостины, так сіла в кресло, не скидуючи оверковт, и тыж думала о старом краю и родині.

— Я не знам, што бы-м дала, жебы довідатися за маму,—вздохнула Марина.

— Заран и до мамы зателеграфуєме, як лем приймут, — успокоил єй Семан.

От того часу Семан Вариха не пропустил одного дня, штобы не поговорити за старый край. Описувал Ольгі кажду дорогу, кажду стежку в родном селі и на папері рисовал мапы, где их родинна хижа и поле. А же декотры назвы сам позабывал, то запрошувал краянов до свого дому и с ними припоминал собі, як то было за молодых літ. Скоро Ольга, хоц николи в житью не виділа татового родного села, знала всі дорогы и поля, як бы вчера оттамаль приіхала. Але раз она замітила:

— Тату, та вы уж сорок літ там не были, то старый край мог ся змінити.

— Старый край, Ользю, николи ся не мінят, зато и єсть старый край.

Телеграмму не приняли, же там ище воєнна зона, але писма почта не вернула. Видно, американска почта послала их в Совітский Союз, але ци они найдут собі дорогу на Лемковщину, того никто не знал. Треба было ждати.

Наконец пришол долгожданный день. Америка отпраздновала закончение войны в Европі. Німцы подписали капитуляцию. Семан Вариха подал скоро о паспорт, што хоче іхати до краю полагодити важны “маєтковы справы”. Но отвіт пришол, што треба почекати, бо ище там небеспечно, и коммуникация не налажена.

А тымчасово пришло писмо от брата. Писал, што писмо получил, и дуже утішился, аж всі плакали от радости, но што барз понищены, бо німец вшитко забрал. Село німцы не мали часу спалити, бо русскы войска обышли их в горах, то “німакы втікали на злом карку”, и дуже полишали всього по дорогах. И писал брат Петро за переселение: “Гев по селах нашы руснакы записуются дуже на выізд до России, то я не знам, што робити, бо як другы выідут, то я сам не мам наміру оставатися меже поляками. Яку раду даєш мі, брате? Може бы до Америкы ку тобі далося стягнути нас, лем же нас гев велика купа, бо сынове и дівкы мают свои діти. Трое из нашой родины забрали німцы на роботу до Германии, Юстининого сына и дві Васильовы дівкы, то ище не вернулися, и не знаме, ци жиют.”

Семан довідался, што одна єврейска организация в Нью Йорку бере на себе посылку пакунков до старого краю, головно в Польшу, так зараз послал по одному пакунку брату и сестрам, а за тыждень послал ище другий раз. А брату написал, жебы тымчасово остался дома, бо он сам собираєся отвидіти його, як лем открыєся дорога.

Скоро тилько открылася почта, то он послал и грошы брату и сестрам. Но с поіздком сходило так с місяца на місяц. Он рушал всі спружины через знакомых банкиров, через свого конгрессмена и сенатора. Так минул цілый рок. Але при концу мая пришли два паспорты — для Семана Варихы и дочкы Ольгы. Знакомый адвокат в Нью Йорку обстарался о визы и зарезервовал місця на пассажирском аероплані в Прагу. Семан купил тикеты в обі стороны. 2-го июня Семан и Ольга поцілували маму и выіхали до Нью Йорку. Прощаючися с женом, Семан сказал:

— Не старайся, Марин, за нас, бо мы ту будеме назад найбольше за два місяцы... А може и брата с фамелиом и маму привеземе, як там не мают с чого жити.


ІІ.

В Нью Йорку Вариха с дочком зашли найперше до офису воздушной компании узнати точно, коли вылетят в Прагу. Оказалося, што ище остаєся им близко три годины. Специальный автобус завезе их на аеродром к самой машині.

В офисі крутилося много народу. Одны приізжали, а другы спускалися вниз к автобусам. Вариха и Ольга сіли в почекальні и розберали, што робити с тыми трьома годинами, якы им осталися. Уж рішили итти до кинотеатру посмотріти русский фильм, але подходит к ним незнакомый джентельмен, середнього росту и середнього віку, и говорит (по-английски):

— Позвольте мі представитися — мое имя Карел Вацек. Я подслухал у информацийного столика, што вы летите в Прагу.

— Ес, в Прагу, — отповіл Семан Вариха и, подаючи руку, назвал свое имя, а потом представил свою дочку.

— Я дуже рад, што буду в американской компании аж до самой Прагы, — сказал Вацек. Потом такым тоном, якым говорят краяне с краянами, он продолжал по-чешски: — Я чех, а вы сте певно словак?

— Но, я русский, — отвітил Вариха: — мы с дочком летиме на аероплані до Прагы, а потом треном до родного села в Карпатах.

— То вы будете карпаторусс из Подкарпатской Руси?

— Но, я русский из Лемковщины, котра ище находится в Польші.

— То всьо ровно, тепер мы всі славяне, братья, — сказал чех: — бо Сталин и Бенеш объєдинили славянство... Ей, почкайте, ту будете мати краяна, брата украинца, котрый так само летит в Польшу... Я уж познакомился с ним.

Вацек лишил их, но за коротеньку хвилю приходит назад с мужчином высокого росту, сухерлявым, одітым по літньому на шпорта, в жолто-білых, різбленых черевиках на ногах и соломяном капелюші на голові.

— Знакомтеся, — крикнул весело Вацек: — То єсть Джордж Кичка, а то мистер Вариха и их дочка.

Они подали собі рукы. Кичка первый заговорил до Варихы:

— Я чул про вас, но не приходилось встрічатися. Мы близкы краяне, бо вы из сусідного села и, сдаєся, маєте мою односельчанку и сусідку за жену.

— И я чул за вас, — сказал Вариха, — и в газетах пару раз читал, же сте великий украинский патриот и униат.

— Е што тут политику рушати, мистер Вариха, в такий час? Мы американскы люде и летиме разом до старого краю, то стараймеся так, штобы мы мали “ гудтайм”.

Вариха хотіл отповісти, но чех перебил и предложил зайти дагде до готелю або ресторану и погоститися по случаю знакомства.

В готелю “Коммодор” выбрали собі выгодный столик в кутику под окном. Перед обідом и послі обіда “вейтер” несколько раз приносил выпити. Бесіда с початку велася звычайна. Говорили о погоді, о своих фамелийных и бизнесовых справах. Вацек оповідал с восторгом о новой Чехословакии и сказал, што много американскых чехов переіде тепер до свого родного краю, бо чешскы власти выганяют всіх німцов с чешской территории и кличут емигрантов-чехов вертатися додому. Он сам летит в Прагу, што6ы набыти даяку фабрику або другий бизнес в бывшой Судетской области, а потом переіде туда с цілом фамелиом.

— А што вы думате, мистер Вацек, за нову войну, о котрой так много пишут в газетах? — спросил Вариха.

— То лем пропаганда и пусты бесіды, — отвітил увіренно чех.— Славяне в Европі тепер свободны и объєдинены, то никто не отважится начати там нову войну. Я вам скажу, што всі войны в Европі за минувшых сто літ походили лем от того, што славяне не были объєдинены и не могли вести свою славянску политику. А тепер славянскы народы будут стояти разом, як одна велика родина, и никто не посміє зачепити их больше.

— То лем фантазии, мистер Вацек, — сказал Кичка: — я ниякого славянского братства не вижу по той войні, и не вірю в него. Тепер меже славянами ище горша ворожнеча, як была колиси. Подивтеся на нашу Лемковщину — Россия отдала наш край полякам, а полякы издіваются там над украинскым народом горше, як туркы або татаре. Палят цілы села и насилу выкидуют людей из их власных хат.

— На Лемковщині николи ниякой Украины не было, — замітил коротко Вариха.

— То вы, мистер Вариха, не признаєте, што єсть Украина и украинский народ? — спросил насмішливо Кичка.

— А вы, мистер Кичка, признаєте, што Владимир Великий крестил Русь, не Украину? Признаєте, што Киев был названый “матерью русских городов”? Признаєте...

— Та вы не отвітили на мой запыт, — прервал Кичка: — лем зашли до иншого... Я о Бозі, а вы о козі.

— Но ніт, то вы козом хочете выкрутитися, а я говорю за историю.

Вацек виділ, што оба його новы приятели начинают горячитися, то рішил вмішатися и погодити их.

— Почкайте, лемкы-руснакы,— сказал он: — я трохи читал русску историю и сліджу за новом политиком. Я вам скажу, што вы помішали стару историю и нову политику, и тому не можете договоритися... Як позволите, я отповім на запыты одного и другого?

— Я послухаю, што чех повіст? — згодился Кичка.

— Говорте, говорте, мистер Вацек, — сказал Вариха.

— Найперше ваш запыт, пане Кичка: ци єсть Украина и украинский народ? Єсть и Украина и украинский народ, бо читаме за них постоянно в газетах.

— Дякую вам, пане Вацек, — сказал задоволеный Кичка и с триумфом поглянул на Вариху.

— Єсть Украина, — продолжал чех, — и має свою союзну республику в великом Совітском Союзі, признанну світом. На конференции Объєдиненных Наций в Сан Франциско минувшого року Украинска республика мала своих делегатов. Но Украина нерозрывно связана с другыми совітскыми республиками, а єсть их 16, в один братский союз, и тому они сильны и свободны.

Кичка зробил кислу мину, но не отвітил ничого.

— А тепер ваш запыт, пане Вариха: вы мате правду, што Владимир Великий крестил Русь, а не Украину, бо тогди Украины не было. И Киев называли тогди “матерью русскых городов”. Так записано в истории. А тепер Киев столица украинской республикы.

— Значит, што тоты украинцы выреклися свойой историчной назвы, наплювали на своих предков, — сказал горячо Вариха. — Завтра ище даяку иншу назву собі выдумают...

— Почкайте, пане Вариха, — перервал йому Вацек: — то много перемінилося там от того часу, як Владимир крестил Русь. Народ не стоит на одном місци, лем розвиваєся постоянно, а с тым приходят и ріжны переміны. Так и тут из той Руси, котру крестил Владимир, вытворилися потом великоруссы, украинцы и білоруссы.

— Ноле дайте спокий с таком вашом философиом, — сказал Вариха. — Народ розвиватся, то правда, але культурный народ не отрікатся от свойой истории и не мінят што пару сто літ свою народну назву.

— Пане Вариха, я не хотіл сваритися с вами, бо то не моє діло, я лем хотіл высказати своє честне мніние, так вы не мусите горячитися... Або я лучше перестану говорити.

— Я не горячуся, — сказал, трясучися от гніву, Вариха. — Но я прошу вас, дайте мі отвіт на один запыт.

— Охотно дам — говорте.

— Кто крестил чехов?

— О, пане Вариха, наше крещение не таке просте, як у вас руссов. Чехы принимали христианство и от німецкых епископов, и от св. Мефодия, и снова от німцов. Нас крестили и перекрещали пару раз.

— Я читал, што чешский король принял христианство от св. Мефодия, — продолжал Вариха.

— Най буде, што от Мефодия.

— А чехы приняли христианство 100 роков скорше, як Русь?

— Веце, як 100 роков.

— Но видите, пане Вацек, вы чехы осталися чехами, як вас крестили. Вы не отреклися от свойой историчной назвы, хоц вас крестили и перекрещали, а тут кажете, што Русь перемінилась на Украину, бо народ не стоит на місци, лем розвиватся. Выходит так, што вы чехы стояли на одном місци, не розвивалися, коли вы не змінили свою назву и национальность.

— Пане Вариха, чехы также розвивалися и скорше ище, як руссове, але в иншых обставинах, то у нас пришли иншы зміны, а у вас иншы.

— То даремна бесіда с вами,— махнул руком Вариха. — Вы вшиткы против русского народа, бо вас мучит зависть, же он такий великий, то хочете його ділити и ослабити.

— Таке не говорте, — пане Вариха, — сказал обиженно Вацек: — же мы чехы хочеме ділити русский народ. То ваше домашне діло. Вы сами поділилися. Мы чехы любиме русский народ и смотриме на него, як на старшого брата и защитника всіх славян.

Кичка, котрый прислухувался терпеливо той диспуті, вмішался снова в розговор.

— Мистер Вариха, — сказал он: — мы близкы краяне, бо от вас до нас лем через гору, но скажме собі так чистосердечно, якы же мы русскы, коли московской мовы не розумієме. Мы маме свою мову. Я не бесідую великорусском мовом, и вы не бесідуєте, а може и не розумієте их мовы. Як бы правдивый москаль из Москвы начал говорити, то продати нас може, а мы не порозумієме.

— О не бійтеся, юш мене по-русски ниякий москаль не продаст.

— Та можо вас одного, бо вы в православной церкви с российскыми батюшками мали діло и научилися трохи от них, але мене продаст, и велику більшость нашых людей с Лемковщины продаст.

— От видите, тепер сте правду сказали. Литературного языка треба учитися, бо то выробленый и розвитый язык, а не даяка проста бесіда зо села. Мы знаме, што в нияком народі єднако вшиткы не говорят, но и так не отділяются. Наша лемковска бесіда, то лем така народна отміна русского языка. Взяти вас, вы украинцом себе называте, але по-украински не говорите, лем нашом сельском бесідом, а як дагде пробуєте затягнути на украинску мову, то лем калічите.

— Але я скорше зрозумію по-украински, як вы по-российски. И скорше мене каждый украинец порозуміє, як вас москаль.

— Ну и мате чым хвалитися! То так, як маленький банк в нашой місцевости в Пеннсильвании, котрый має 4 миллионы капиталу, а “Чейс” тут в Нью Йорку, котрый має 4 биллионы, и єсть признаный на цілый світ. Русский язык єсть світовый дипломатичный язык, котрого днеска и великы дипломаты мусят учитися, а где вы зайдете с украинском мовом, хоц бы сте єй и знали?

— И я вам то признам, пане Вариха,— заявил Вацек: — што русский язык єсть великий світовый язык, и всі будут його изучати. У нас в Чехословакии завели науку русского языка до всіх школ. Но мы чехы любиме и свой родный язык. А што до Украины там в Совітском Союзі, то я так розумію, што там все в школах был русский язык, и каждый образованный украинец знає його добре, отже вам, пане Кичка, не велика слава от того, што вы не розумієте по-русски.

— Вы мене зле порозуміли, пане Вацек, — оборонялся Кичка. — Я не мал на мысли ученых людей и интеллигенцию, котра покончила школы. Я говорил лем про звычайный народ зо сел и про темну робочу массу...

— Пане Кичка, — оборвал го Вацек: — темной массы уж не буде, бо при новой социальной системі у славянскых народов всі мают учитися, и всі будут интеллигентами.

Вейтер уж давно попрятал тарелкы со стола, штобы гостям было удобнійше сидіти при бесіді. Пять раз приносил он к тому столу скач и соду. Всі три мужчины пили виску, лем одна Ольга брала “Коку-Колу”. Вариха и Кичка уж по два разы подзывали вейтра и давали ордеры, а Вацек лем раз. Коли Вацек знова подозвал вейтра и дал йому знак “То само”, то Вариха начал протестовати:

— Буде дост, мистер Вацек... Я уж чую добре в голові, а ту така далека дорога.

— О ничого! Ище по одной, то буде пара... А што до дорогы, то не говорте, што далеко, бо завтра обід будеме мати в Прагі и пильзенскым запивати.

— Но я первый раз лечу в свойом житью, то не хочу быти без памяти, жебы мя на аероплан мусіли поднимати.

— Як так, пане Вариха, — сказал Вацек: — то шмарте собі ище пять, то ани не будете чути, же сте в воздухі.

— Дякую за добру раду, — сказал жартом Вариха.

— Но ніт, я серьозно говорю... Знаєте, я первый раз летіл на воздушной машині из Чикаго до Нью Йорка дас десять літ тому назад, и як звычайно, был трохи нервовый перед тым, но я выпил, як належится, и цілу дорогу я не знал, ци я іду на трені, ци лечу в воздухі.

Вариха принял то за добрый жарт и дал спокий. Як выпили по шестой, то Ольга припомнула им, што не осталося ани ціле полгодины, штобы поймати автобус. Вариха кивнул на вейтра и сказал: “Билль”.

— Ей почкайте, пане Вариха, будеме платити так, як мы ордеровали.

— Но позвольте, — засміялся Вариха: я ту меже вами найстарший, то я плачу за обід в Нью Йорку; вы, мистер Вацек, заплатите в Прагі, а мой краян Кичка — в Горлицях.

Вейтер принюс билль. Вариха глянул лем оком: было 26 долл. и якыси центы. Он дал вейтру 30 долларов и сказал: “Решта для тебе.”


ІІІ.

Было полудне, коли аероплан сіл на Пражском аеродромі. Вариха выліз из машины и, почувствовавши тверду землю под ногами, припомнул собі, што дома он дуже боялся подорожы на аероплані, а то ніт ничого страшного. В ночи, над водом и майже до самого Парижа, он проспал, а из Парижа до Прагы минуло дуже скоро.

Ревизия паспортова не взяла много часу. Показал паспорт, прибили печатку, и то всьо. При цловой ревизии треба было замельдувати заграничну валюту, яку кто мал при собі. Вариха подал на половину меньше, достал карточку, и был готовый.

Вацек ходил веселый, счастливый, як бы в свойом власном домі, и помагал своим приятелям. Он говорил за всіх урядникам и рекомендовал их як своих старых знакомых и добрых славян. Коли всі формальности были полагоджены, Вацек сказал:

— Но тепер вы будете под мойом опіком, як мои гости, доки сте в Прагі.

Як приіхали до міста, он первым ділом взял их до ресторану “У Беранка” и там же в готелю замовил для них комнаты. Вариха хотіл знати, коли поізд отходит до Кракова. Но Вацек перебил його:

— То не важно, коли поізд отходит, бо вы днесь и так не поідете. Вы мусите выспатися и Прагу оглянути.

Так нашы краяне пробыли в Прагі три дни. Перед отъіздом Вариха зашол до банку и дал на перехованья до сейфу пять тысяч готовком, а также розмінял чеков на дві тысячы и положил на своє имя с тым, што мают послати йому в Польшу, коли затребує писемно или телеграфично. В Польшу зо собом он рішил взяти лем три тысячы готовком и чеков на дві тысячы.

Прага зробила на него сильне враженье.

— Таке місто и в Америкі не легко найти, — говорил он до Ольгы. — Порядок, чистота, а банкы и склепы, як и в Нью Йорку.

Заходили в торговы магазины и оглядали товары. Всьо можна было достати. Ольга уж припомнула, ци бы не можна накупити одежы и даякого господарского начинья для стрыка и тет. Но втрималися, бо боялися, што буде трудно перевезти через границу. Полякы не пропустят.

В информацийном бюро Вариха довідался точно за росклад ізды до самых Горлиц и послал телеграмму брату, штобы выіхал по него. Кичка, котрый іхал до свойой власной хаты, к жені и старой матери, так само послал телеграмму. Час обрахували так, што один цілый день забавятся в Кракові, где накупят, што треба, и до Горлиц приідут на 2-гу годину пополудни.

На польской границі ревизия так само прошла легко. Та и не было што много показувати, бо всі трое мали лем ручны вализкы. Вариха мал в валізкі штыри пары черевик, трое убрань и много кошель. Цловый урядник лем спытался, ци то його особисты річы, до власного ужитку. Вариха кивнул головом. Урядник усміхнулся и сказал: “Дякую.”

До Горлиц Вариха приіхал с великым куфром, полным ріжного товару, закупленного в Кракові. Брат Петро чекал с возом коло станции. Коня оставил на улиці за будинком, а сам стоял коло трекы.

Сорок літ не виділися братья, но Петро познал Семана кинулся обнимати його.

— Витай, брате! — говорил он со слезами в очах. — Я уж николи не думал видітися с тобом, але Бог милосердный припровадил тя счастливо до нас.

Но Семан не познал бы свого брата. Хоц Петро был лем два рокы старший, но выглядал дряхлым стариком. Волосы цілком білы, лице худе, пожолкле, очы запалы. Он был босый, лем мал на собі вытерту, полатану гуньку, грубы полотняны порткы и старый без крис капелюх.

— Ей, постарілись мы, брате, — заговорил Семан.

— Та ты ище здоровый хлоп, але я уж ледач, ледво ногы волочу по світі.

— А як сестры, як вашы діти?

— Здоровы вшиткы. Зышлися вшиткы до нашой хижы и чекают на тебе.

Семан здогадался, што он не сам. Взял Ольгу за руку и сказал до Петра:

— А ту, брате, привитайся с мойом наймолодшом дочком Ольгом, котра давно хотіла видіти тебе.

Ольга обняла стрыка и поціловала в лице. Петро росчувствовался:

— Барз будеме вшиткы рады тобі, Ольго, же-с пришла видіти наш бідный край...

— А я барз счастлива, стрыку, же вас вижу. Тато мі дуже говорили за вшитко, то я пришла посмотріти.

Семан представил ище Кичку и сказал, што он из сусідного села и іде навістити жену и маму. Кичка привитался.

— Кичка?... Та я памятам вас добри,—сказал Петро,—вы по тамтой войні поіхали до Америкы. Знам добри и вашу маму, лем же не найдете их уж дома, бо два тыждни тому ціле село выгнали до России.

Кичка остолпіл. Он дивился, чому никто не выіхал по него, а тут вшитко ясно.

— Та и мои выіхали?

— Ціле село выгнали, и тепер там лем пару фамелий.

— А то страшне! Та што-ж мі тепер робити? Хибаль назад вертатися в Америку? — горювал Кичка.

— Та де-ж бы сте верталися зараз? — успокоил його Семан. — Поідете с нами: у брата найдеся місце переспати.

Петро зараз начал запрошати Кичку.

— Місця найдеся для вас и в нас и у сусіда Оленишиного, бо от них так само выіхали до России, лем осталася стара мама и наймолодший сын Митро, котрый вернулся из Німеччины... Он єсть там коло воза, то зараз с ним поговориме. То мудрый хлопец, бо школы покончил и світ виділ.

— Но так всьо готово, — сказал Семан. — Берме річы на віз.

Куфер занесли два портеры к возу. Петро повеселіл и крикнул на Митра:

— Митре, привитайся с моим братом Семаном и його дівком Ольгом, а разом и с краяном Кичком из сусідного села, котрый приіхал с нима из Америкы.

Митро подошол ку каждому и подал руку. И тут же начал перепрашати:

— Пребачте, што я не пришол привитати вас к поізду, бо треба было пильнувати воза и коня.

— Та ту так скоро може пропасти? — удивился Семан.

— Не одному уж пропало... Просто вкрали, — сказал Митро.

— А што робит полиция? — спросила Ольга, котрой пришла велика охота сказати дашто до Митра.

— Полиция глядат злодійов, як уж вкрадут, але мало коли их найде, то мы пильнуєме сами.

На возі было дост місця для всіх, но сидіти треба было на звычайных перекладинах из дощок. Петро мал лем один плетеный лозиновый півкішок, то дал його до задньой части воза. Там поклали куфер и вализкы. Семан сіл с братом на передньом сідлиску, где были лем голы літоркы. Кичка с Ольгом сідили на задньой перекладині, а Митро сіл боком на драбині.

Коли проізжали коло староства, то Семан вспомнул, што треба замельдуватися. Петро остался на возі, а американскы гості с Митром зашли до пана старосты. Митра взяли на выпадок, єсли бы им самим трудно было сговоритися по-польски.

Старосты не было дома, бо выіхал до Кракова. Их принял заступник. То был старший віком пан, высокого росту, но худый тілом. Вариха заговорил по свому:

— Я приіхал с дочком и приятельом из Америкы отвидіти свою родину и думаме пробыти пару місяцев, то мы пришли замельдуватися, як американскы граждане.

— То вы из Америкы? — удивился заступник старосты.

— Єс, из Америкы... Сорок літ прожил я в Америкі, а тепер собрала охота видіти хижу, де я родился, брата, сестры, то мы приіхали с дочком... От тут мате нашы паспорты... Думам, же вшитко в порядку.

Урядник оглянул паспорты, посмотріл на визы и фотографии. На паспорті Варихы было подано занятие: “банкир”.

— То вы в банку працуєте? — поинтересовался заступник старосты.

— Но ніт, я директор банка.

Заступник старосты зараз подобріл.

— Прошу, сідайте, паньство... Розумієся, нова Польша тішится, што вы пришли на визит до нашого краю. Мало ище американов приізжає отвидіти нас, по войні мы ту не виділи никого, аж вы первы, то мы дуже рады вам... А як паспорт и нашу визу не было трудно вам достати?

— Я то устроил через знакомого сенатора и конгрессмена в Вашингтоні, — похвалился Вариха.

Кичка сіл собі спокойно, вытяг папиросы и, як правдивый джентельмен, спросил:

— А можна ту закурити?

Урядник посмотріл на пачку с папиросами, усміхнулся и проговорил ласкаво:

— Прошу, без найменьшого стіснения.

— А може и пан староста позволят закурити нашы американскы.

— С великом охотом.

Кичка поднюс пачку. Пан заступник вытяг папироску, и тут же Кичка подставил йому серебряну запальничку. Пан закурил, затягся и сіл назад на свое кресло. Хвилю молчал, як бы не знал, што дальше говорити. Вариха подумал, што треба подякувати и выходити.

— Значит, пане староста, што всьо в порядку, и не будеме мати ниякой трудности.

— Ту, паньство, не будете мати найменьшой трудности, и єсли вам буде што потребно от уряду, то звертайтеся просто до мене... А я забыл ище спросити, на котре село вы ідете до брата. Єсли вам далеко, то я достану авто для вас?

Вариха назвал село, куда іде, но сказал, што брат єсть ту с возом, чекат на улиці, то пану старості не треба старатися тым ділом.

— Пане Вариха, та чого вы оставили брата на улиці? Прошу закличте його, я хочу познакомитися и с вашым братом.

Зараз послал писаря. Но Митро встал и сказал, што брат Варихы с возом єсть дальше от староства, то може писарь сам не найде його.

— Я мушу выйти и помочи йому.

За хвилю пришол писарь с Петром. Хоц бідно, обдерто выглядал брат Варихы, но заступник старосты подал йому руку и просил сідати. Потом спытался пару слов за господарку, за село, и як жиєся: Петро подякувал и отвітил, што жиєся незгірше.

Тут Семан Вариха припомнул собі ище одну справу, яку мал давно на мысли:

— Пане староста, я чул, же ту по лісах тепер по войні завелися волкы и друга дичина, то я не знам, ци у вас можна достати американскому ситизену позволение носити оружие для протекции?

— Чому ні? Я вам зараз напишу.

За хвилю писарь приготовил папір, заступник старосты подписал и дал Варихі.

— Я надіюсь, што ту в місті можна купити подходяще оружие? — проговорил несміло Вариха.

— Купити можна... але знаєте, там достанете даяку стару стрільбу, а мы тут маєме добры, легкы гверы и револьверы ище от войны, то я вам уступлю, так сказати, пожичу...

Заступник старосты вышол до другой комнаты, и вернулся с двома новыми войсковыми винтовками и двома револьверами. Вариха начал оглядати, а пан заступник хотіл объяснити механизм:

— Пане староста, я с тым рокы и рокы нараблям, бо в Америкі я ходил часто на полюванья... Єсли ваша ласка, пане староста, то я пожичу тото оружие, бо хочу мати и для дочкы, єсли бы коли вышли в ліс, и для мого приятеля, а як будеме отъізжати, то вернеме.

При тых словах Вариха вынял 20 долларов и дал заступнику старосты.

— Я не знам, ци треба давати депозит, но за вашу помоч, пане староста, прошу приняти тот маленький подарок от мене.

Заступник старосты был дуже задоволеный. Сказал, што ниякого депозита не треба, бо он вірит пану Варихі на слово. Потом принюс ище два мішкы патронов. Передаючи их Варихі, он сказал:

— Пане Вариха, мы ту в Польші робиме таку услугу лем для американскых гостей, бо мы хочеме, штобы вы чувствовались у нас як дома.

Вариха встал и подяковал от имени всіх и за услугу и за добры слова. Прощаючися, он сказал, што зайде ище до банку, бо хоче розміняти грошы, абы было на дробны выдаткы, а решту всьо лишит на депозиті, так як не хоче носити при собі большы суммы. Заступник старосты похвалил то и послал ище свого писаря с Варихом до банку. На прощание он сказал:

— Заходте завсе ко мні, коли будете мати яке-нибудь діло.

Кичка ище перед тым штоси роздумал, бо вышол на улицу и за хвилю вернулся с картуном папиросов.

— Пане староста, — проговорил Кичка: — я бы вас просил приняти и от мене маленький подарок на добру память.

Заступник старосты был ростроганый и сказал, што то єсть дуже дорогий и милый подарок.

Вариха мал с собом дост польской валюты, бо мінял чекы в Кракові, но и так зашол до банку, розмінял чеков на 500 долл., половину оставил в банку, а с другом пошол с братом купувати, што потребне для житья на селі. Тым он хотіл показати, што зо собом не носит большы суммы грошей, лем тримат их в банку. Зашли найперше до ресторану. Потом заходили до пару склепов. Накупили хліба, солонины и другых продуктов, а до того и пару кварт водкы. Семан Вариха мал ище охоту купити дашто из убранья, хотя мал в куфрі полотно, обувь и ріжну одежу. Но Митро дал раду не брати всьо нараз, бо ріжны пригоды можут быти в дорозі. Ліпше поіхати другий раз.

Митро кликал Петра Вариху дідом, бо колиси давно сестра татового діда была отдана за Варихового діда. Так и Семана он стал кликати дідом.

— Діду, — сказал он до Семана, — найвеце мене тото дивит и тішит, што сам староста пожичил вам тоты гверы и револьверы... Тепер и я не мушу скрыватися так с тым, што мам.

Семан усміхнулся от такой похвалы и отвітил:

— Знаш, сыну, и с польскыми панами можна политику грати.

— Можна, — згодился Митро: — але треба быти американом и банкиром.

Была уж пята година пополудни, коли Петро оглянулся назад по возі, ци всьо в порядку, а так крикнул весело на кониска “Вйо сивый”, и повюз брата до родного села.


ІѴ.

С горбка видно было ціле село в потоці, но сдалека вшиткы хижы выглядали єднаково. Аж як скрутили с повітовой дорогы на загороды, Семан увиділ свой родинный дом. Тота сама хижа, из якой он выіхал 20-рочным хлопцем в світ, але тепер она показалась йому дуже низшом, як бы в землю вросла. Он памятал, што их обыстье было отділено плотом от загороды сусіда Оленишиного, и возом треба было іхати дорожком ниже загороды и аж так завернути наліво вздовж плота перед хижу. Но тепер ниякого плота там не было. Петро іхал просто через загороду Оленишиного на свое обыстье. Семану показалось, што хижа их не лем меньша, но и така опущена, беззащитна, як и тота сирота, до котрой каждый штуркат. Лем яворик, котрый посадили они оба с Петро выше хижы, тепер вырос в громадне, розлоге дерево и стоял там кріпкий, могучий, як бы єдиный сторож при ней.

Митро первым соскочил с воза и вытягнул рукы к Ольгі, котра стояла посередині воза и вагалася, як зыйти на землю.

— Ольга, давай рукы — я ти поможу.

Ольга нахилилась и подала рукы. Митро, вмісто за рукы, схватил єй под пахы, поднял легко с воза и зосадил на землю.

Тут же Семана и Ольгу обступила вся родина, сусіды и приятели с цілого села. Старенькы сестры кидалися в объятия к брату и плакали с радости. Швагрове виталися больше сдержанно. Потом сестры кликали дітей и говорили: “Привитайся с уйком!” Петро представил своих сынов и дочок и также говорил каждому: “Привитайся со стрыком!” Они цілували стрыка в руку. Потом подлітували их меньшы діти, цілували Семана в руку и летіли назад к матерям.

Петро казал сынам выпрячи коня и принести стрыковы річы с воза, а сам попросил брата досередины. На помешканья для брата и Ольгы он приготовил издебку, где перше сам спал зо женом. Тепер свою постель он перенюс до світлицы, а сынове с невістами и их діти перенеслися до стодолы. Издебку выпрятали, вымыли и прибрали як на Великдень. Через половину от двери до противоположной стіны дали перегородку из дощок с узкым отвором для входа, закрытым долгым куском полотна. Из світлицы входилось в половину, призначенну для Семана, а оттуда через перегородку до помешканья Ольгы. В Семановой половині на столі, накрытом білым обрусом, Петро положил старе “Житие Святых”, яке спровадил зо Львова ище перед первом світовом войном. Сам Петро знал столярку, то зробил два новы лужка и выложил соломом, а мама с невістами и дочками приготовили найлучшы одіяла, заголовкы и перины. К приізду Семана всьо было готове.

Но Семан, хотя был змученый с дорогы, не думал о спанью. А и завчасу было, бо солнце не зашло ище за гору. Семан отворил куфер и вализку. Найперше достал черевикы для брата и братовой, сестер и швагров. Потом роздал им из убранья, што мал. В куфрі были черевикы и убранья для дітей братовых и сестриных. Но для всіх не стало. Женам и дівчатам роздал хусткы, загорткы, басанункы, а потом вытяг три зверткы материи и сказал:

— Но а решту, што бракне, мусите аж вшити. А як ище бракне, то поідеме с братом и Митром до міста и достанеме.

Старым и молодым сдавалось, што то святый Николай, за котрого стилько раз чули на проповідях в церкви, пришол к ним с дарами. И всьо то принюс он, што найбольше потребно было каждому. Счастливы брат, сестры и их діти ани не знали як дякувати, лем повторяли: “Боже заплат”. А дівчата зараз начали приміряти хусткы, надівати загорткы и всі хвалили: “Ой, яка красна и пасивна!”

Но Семан показал на паперовы мішкы и пакункы и сказал до Петра:

— А тепер, брате, може бы мы почестували родину и сусідов.

Петро розложил хлібы, солонину, колбасу на столі, а сам достал порцийку и с фляшком обходил всіх в хижі. Найперше поздоровкал до брата и выпил сам, а так налял для Семана. Семан взял порцийку и сказал: “Я хочу выпити за здоровье цілой родины и вас всіх, моих приятелей, а также и за то, же Бог мі позволил притти ище меже вас и повеселитись с вами.”

Потом присіл к столу и закусил. А Петро переходил с фляшком от одного к другому и наливал. Кажде подходило к столу и здоровкало до Семана. Молодшой челяди и дітям Петро не давал горілкы, но стары мамы покликали их до стола и каждому дали кавалец білого хліба с колбасом.

Коли черга дошла до Митра, он взял порцийку и сказал:

”Вшиткы вы пили за здоровье діда Семана, котры пришли к нам из далекой Америкы, штобы нас видіти и нам помочи. И я пью за их здоровье и желаю им всього добра на світі. Но притом я хочу выпити и за здоровье нашой молодой американкы Ольгы, котра из такой богатой Америкы не боялась приіхати до нашого бідного, войном вынищенного родного краю. По дорозі из Горлиц мы на возі набесідувались много с ней и за Америку и за наш старый край, за войну и за нове житья, яке треба будувати тепер по войні. Я аж зачудувался, як много она знає за наше село. Она дуже любит нашы крайовы лемковскы співанкы и новы русскы співы. Там в Америкі мают на рекордах ріжны нашы народны співанкы, то она из того научилась співати их. И мы на возі всі трое с краяном Кичком співали потроху нашы співанкы, а дідо напереді нам вторували. Так я бы хотіл, штобы на привитанье мы заспівали Ольгі и дідови найперше “Многая літа”, а потом и пару нашых співанок... Параска у нас найліпша співачка, то она начне и поведе...

Параска, 21-рочна білокура дівчина, лем недавно вернулась из Німеччины, где встрічалась с совітском молодежом, и переняла немало новых совітскых пісень. Голос мала звонкий, милозвучный, як тот жайворонок в небесах. Она с місця ударила, и всі потягли за ней.

А як скончили “Многая літа”, Ольга чула себе так счастливом, што отважилась сказати от себе пару слов подякы:

“Дорога родино и вы всі нашы приятели! Я не можу добри выповісти по нашому, по-русски, вшитко то, што бы-м хотіла, бо в Америкі мы бесідуєме веце по-американски. Але буду пробувала. Найперше дякую вам вшиткым за добры пожелания. Митро ту повідал, же я барз дуже знам за ваше село. Но я мушу признатися вам, же я дуже мало знала, бо я лем тото знала, што тато мі повідали. А тато сами мало знали, бо 40 років ту не были, то призабыли. Раз хотіли повісти мі, де они статок пасли, коли ище были молодым хлопцем, та не могли здогадатися, же то называлося Чершля, и аж краян Василь Бубен им припомнул. Но я повім вам щиру правду, же хоц я не знам дуже за старый край, але я чую так в сердцу, же то красный край, же я його люблю, и мі дуже мило меже вами.

“Митро мі дуже оповідал за біду, в якой жиют ту нашы люде, и хвалил богату Америку, котру не виділ. Але и його самого штоси ту тримат в вашых горах, бо не выіхал, хоц ту недавно выганяли силом нашых людей до России. А же Америка богата, то правда, но я хочу повісти, же в той богатой Америкі люде не суть дуже счастливы. Як бы вы знали, скилько то богатых людей в Америкі отберат собі житье, стріляются, труются газом, то и вы повіли бы, же саме богатство не робит человіка счастливым... Але я и так за дуже напутала, то мушу прервати... Я ище раз дякую вам вшиткым за добры, приязны слова, а найбольше Параскі, же нам так красно “Многая літа” проспівала.”

При тых словах Ольга подошла к Параскі и росціловалась с ньом.

— И смотте-ле, добры люде,— сказал жартобливо Семан: — взял я дочку зо собом до краю, а она ту мене так заганьбила перед братом, сестрами и цілом громадом, же я забыл, як Чершля ся называт. Може я призабыл, але тепер собі припоминам вшитко, и дакотрый день я тебе, доню, заведу на Чершлю, то увидиш, як там весело пастухы співают при статку.

— Ей, брате, — сказала Юстина, — не увидиш ты веце ни статку ни пастуха на Чершлі, бо там никто уж не выганят худобу. Люде ледво по одной корові мают, то пасут коло хиж. А по верхах вшитко заросло. Никто ани не пасе ани не косит там, бо для одной коровы и коло хижы накосит.

Семан не мог отповісти, бо до хижы пришли новы люде и хотіли привитатися. Каждый хотіл почути дашто за своих близкых кревных в Америкі. Ольга присіла с Параском и другыми дівчатами к столу и все понукувала их співати. Параску не треба было дуже просити. Што хвиля она начинала нову співанку. Зараз бесіда стихала, и звукы дівичых голосов розливались в вечерном воздухі. Окна в хижі были роскрыты, и звукы людской пісни сливались с пінием другой тварины на дворі, котра так само співом выражала свою утіху теплым літным вечером мирного лемковского села в Карпатах.

Было уж поздно, коли сестры и сусіды начали прощатись с Семаном. Ольга вышла с дівчатами на подвірья. За ними вышол и Митро. Ольга поглянула на звіздисте небо, вздохнула радостно свіжым воздухом и сказала:

— О як ту здорово и мило!... Посмотте на звізды, як чудесно нам світят.

Митро засміялся:

— Ты, Ольго, так смотриш на небо, як бы-с первый раз виділа небо и звізды. А може у вас в Америкі не світят звізды?

— А знаш, я в Америкі их не замічала... В Америкі, коли говорят о звіздах, то думают не о тых правдивых на небі, а о звіздах в Голливуд, што грают в театрі.

— И вашы американскы звізды красны, — сказал Митро. — Я их виділ пару раз на фильмі ище перед войном. А и кавбои интересны.

На прощание Ольга подала руку Митрови:

— Гуд найт, Митре... Я ти пожелам ище, жебы ся ти приснили тоты нашы американскы звізды, котры ты виділ в театрі.

— Спокойной ночы и тобі, Ольго, и приятных снов... А што ты говорила, же я не выіхал до России, то я ти даколи объясню, што мя ту тримат.

Из хижы вышол Семан с Кичком.

— Ей, Митре, ты так занятый дівчатами, же певно єс забыл и за господина Кичку.

— Но, діду, я не забыл, я мал ище вернутись по них, бо они будут спати у мене... Спокойной ночы вам всім, завтра увидимеся.

— Спокойной ночы!


Ѵ.

Первый тыждень в родном селі прошол для Семана Варихы в живой роботі. Разом с Ольгом, Митром и краяном Кичком он навістил обі сестры в их хижах и дальшых родственников. А же одна сестра жила на вышньом конці села, то Семан по дорозі мог видіти кажду господарку в селі. Люде выходили привитатися с ним. Он с каждым старался поговорити и выпытатися за их господарку и житья. Всі говорили одно и то само: война и німцы знищили их дочиста, то барз тяжко жити. Але найгорша біда с тым, говорили люде, же ніт приодівы, и ніт коня до роботы.

Старшых людей Семан собі припоминал, а декотрых и познавал, но другы мусіли выводити перед ним аж свой родовод, штобы он мог припомнути собі их тата або діда.

Як уж перешли так через ціле село, и виділи всю нужду народа, то Ольга заговорила про американский релиф:

— Я не можу порозуміти, чому ту не приходит нияка помоч от ЮНРРА. Мы в Америкі даєме великы суммы на помоч всім краинам, потерпівшым от войны; тота помоч приходит и до Польшы, а ту мы видиме, што никто из нашых людей ничого не достал.

— Тото я уж пояснял перше, — сказал Митро. — Польский уряд приділят помоч от ЮНРРА лем полякам, а нашым селам не дає ничого. Мы с шолтысом были раз в старостві, то нам повіли, же лемкы мают выселитися до России, и не належат уж до Польшы, то по той причині ЮНРРА не дає им помочы.

— Староста може говорити собі, што хоче, бо он єсть звычайный “политишен”, — отповіла Ольга: — но я не вірю, што и американскы директоры ЮНРРА так думают.

— То треба выяснити, — сказал Семан. — Як староста повторит то, што говорил тобі, Митре, и шолтысу, то поідеме до Кракова и подаме жалобу представителю ЮНРРА. А як и то не поможе, то я пошлю телеграмму нашому сенатору.

Так взяли шолтыса и поіхали до міста. Староста привитался любезно с Семаном и начал выпытоватися, як йому любится на селі у брата. От свого заступника он узнал всі подробности о приізді американскых гостей. Семан отвітил, што вакации на селі має дуже приятны, но зараз додал:

— Я маю, пане староста, одну жалобу.

— Яку? — занепокоился староста.

— Америка присылат в Польшу релиф на помоч населению, потерпівшому от войны, а я переконался, же наше село не достало найменьшого приділу из средств ЮНРРА.

Староста встал, перешолся по комнаті, а потом начал объясняти дуже деликатно:

— Вы, пане Вариха, знате, што мы маме договор с Россиом, же всі русины мают отсюда переселитися до России, а полякы из России до Польшы. Так мы рахуєме, што русины не належат больше до Польшы, и им має помагати российский уряд, а не польский.

— Як так, пане староста, то я поіду до Кракова и передам жалобу администрации ЮНРРА, а также пошлю телеграмму свому сенатору в Вашингтоні. Я плачу высокы податкы в Америкі, и Конгресс из того выдає соткы миллионов для ЮНРРА на помоч потерпівшым от войны, а тут выходит, што вы робите политику из той помочы... А за тот договор с Россиом я знам, но там не сказано, што русины мусят переселитися, лем сказано, што можут, як хотят. Отже тоты, што осталися, мают такы права тут в Польші, як и полякы, бо они суть польскы обыватели, и вы не повинны выключати их из той помочы, яка приходит из Америкы.

Семан встал, взял капелюх и был готовый прощатися со старостом. Но староста не хотіл так росстатися.

— Пане Вариха, затримайтеся! Вы не мусите іхати до Кракова, бо то можна и ту полагодити... Я вам признам, же тым вашым краянам, котры осталися в Польші, робилася кривда при розділі помочы от ЮНРРА. Але я вам даю слово, што до вашого села буде послана помоч, як лем приде новый транспорт. Нам дали знати, што за пару дней достанеме пару вагонов, то непремінно пошлеме один трок вашому селу. Ци то задоволит вас?

— Я буду триматися вашого слова, пане староста, — сказал Семан.

Староста затримувал их ище дальше и перешол с бесідом на Америку. Но Семан отвічал коротко на запыты старосты, и бесіда не клеілась. За хвилю он встал, подякувал ище раз и вышол из канцелярии.

На улиці Семан остановился перед склепом с одежом. Оглянувши выставленый в окні товар, он сказал до Митра:

— Знаш, Митре, мы якыса родина, и ты дуже часу стратил при нас, отколи мы приіхали з Америкы, а я тобі ище ничым тото не вынагородил, то може зайдеме до “стору” и посмотриме, што мают.

Митро отказувался, што йому ничого не треба, но Семан взял його за рамя и майже пхнул до середины. Показавши на Митра, он казал кравцу принести добре убранья. Кравец взял міру и за хвилю приносит “анцуг”.

— То дуже добра материя, — похвалил кравец: — але трохи дороге.

— Я не пытамся за ціну, лем ци пасує.

Митро примірял. Подошло як найлучше, лем треба было рукавы и штаны прикоротити, но кравец сказал, што он зробит то “на почеканью”.

— Скилько? — спросил Семан.

— Сорок тысяч.

— А на американскы доллары скилько буде, бо я не мам коло себе польской валюты?

— Як платите долларами, то дам за 50.

— Згода!

Семан казал дати ище пару кошель и капелюх. Митро протестовал, але Семан не звертал на то увагы. Потом затяг ище Митра до склепу с черевиками и справил му дві пары.

Семан переконался, што далеко таньше выходит платити долларами, як злотыми, и зараз подумал, што треба буде поіхати до Прагы достати из сейфу больше готовкы, бо не оплачатся міняти чекы на польску валюту.

Зашли ище до ресторану, бо Семан хотіл почестувати и шолтыса. Наконец купили мукы и другых продуктов и пустились обратно додому.

Но Митро все ище не хотіл успокоитись. Уж на возі он начал наново:

— Направду, діду, не треба было вам так тратитися на мене, бо я без того мог бы ище обыйтися... Я из Германии принюс собі два анцугы кромі того, што мам на собі.

— Дай спокий, Митре, — сказала Ольга: — Америка от того не сбідніє... И як бы то пасувало, же тато приіхали з Америкы и вшитку родину обдарували дачым, а тебе поминули?

Семан усміхнулся и зараз начал иншу бесіду.

— А што думаш, Митре, дотримат пан староста слова?

— За то нема што боятися! Мы достанеме ціле авто одежы и поживы, а може и дашто веце... Лем знате, діду, староста все говорил лем за наше село, а вы не звернули му увагу, што и другым селам належится релиф из Америкы.

— Двох зайців нараз трудно застрілити, — отвітил коротко Семан.

За пару дней привезли релиф. Представитель ЮНРРА покликал Семана и Ольгу до шолтыса, штобы виділи, як то роздаєся. Люде в селі оділись и достали мукы и солонины. Представитель ЮНРРА сказал, што в коротком часі привезут ище даякы господарскы машины и приряды и с парунадцет коров и коней.

Люде повеселіли, и коли на слідуючу неділю собрались в церкви, то выглядали, як американска публика в даяком майнерском місточку. Семан не был ище в церкви, отколи приіхал до села, бо церковь была униатска, а он тримался твердо православия. Но в тоту неділю Ольга намовила його собратися до церкви.

— Та не будете ту православну церковь будувати для себе, — говорила она. — Другы люде идут, то и нам треба показати, же не отділямеся от них.

Коли Семан згодился, то и Митро дался нагварити. Он наділ новый “сут” и зашол с Кичком по Семана и Ольгу. Семан и Кичка были одіты, як и в Америкі. Но Митро пришол без краваткы. Ольга зараз замітила:

— Е так не пасує нам итти до церкви... Або тато с Кичком здоймут краваткы, або ты, Митре, надівай... Но их двох, а ты один, то мусиш пристосуватися до них.

Митро пробовал отгваритися, же то на селі, и он все так ходит. Но Ольга пошла до издебкы, выбрала из татовых одну краватку и подала Митру. Он покорился. Зняв ковт, роспял вестку и начал на память, без зеркала, завязувати краватку. Вышло на криво.

— Почкай, Митре, — сказала Ольга: — Я знам, як краватка має лежати, бо и татови мушу часто поправляти.

Выровнала, вытягла краватку, поправила кошелю и сказала задоволена:

— Но тепер выглядаш, як суцо.

— Благодарю тебе, Ольга, лем мушу сказати, же так мя строиш, як до шлюбу.

— А може и о шлюбі ти час подумати, — сказала, сміючися, Ольга.

Служба уж началась, як пришли до церкви. Семан не пхался наперед, лем затримался коло клироса. Но за хвилю пришол церковник и попросил всіх до передньой лавкы коло иконостаса, яка была приготовлена в церкви для почетных гостей.

На проповіди священник хвалил Америку за велику помоч нашому народу и привитал “нашого краяна”, котрый не забыл в Америкі за родный край, и приіхал навістити родину. Священник вспомнул и то, што помоч, яка пришла до села, была получена за старанием “нашого краяна” из Америкы.


ѴІ.

Скоро минали дни на селі. Семан выходил часто в поле и даже помагал брату в полевых роботах. Але то больше для розрывкы, бо у брата было дост челяди до роботы. Засіял он не дуже, то и жнива не были великы.

Одного дня Семан встал со всходом солнца. Небо было чисте и спокойне. Ани листком не рушило нигде на деревах. Он вернулся в издебку, розбудил Ольгу и сказал єй:

— Вставай, дочко, днеска буде красный день, то зробиме пикник.

— Де? На дворі, коло хижы?

— Не коло хижы, а на Чершлі... Вставай и посберайся, бо то дост далеко. А я перейду до Митра и Кичкы, абы были готовы.

От братовой хижы на Чершлю было добрых 5 километров. Перед войном туда вела дост выізжена дорога, бо люде іздили по сіно, яке косили на полянах, и по дырва до сусідного панского ліса. По той дорогі выганяли и худобу на літо. Як выгнали на початку июня, то оставалась там до конца августа. Пастухы ночували с худобом в стаєнках, роскиненных купками по полонинах. Но уж пару літ никто том дорогом не іздил, ни не ходил, то заросла травом.

Семан и Ольга оділись легко, по літньому. Семан наділ лем спортову кошелю с широкым отвором на переді, а Ольга взяла білый сведрик без рукавов. Но Митро дорадил им взяти накидкы, бо як засидятся до вечера, то може быти дост холодно на верху. На Чершлі думали провести цілый день, то Ольга приготовила и дві пачкы с ідлом. А же то далеко от села, то на всякий случай захватили с собом и тото оружие, яке Семан пожичил было у старосты.

С початку треба было итти майже все в гору. Семан скоро почувствовал, же то не так, як было сорок літ тому назад. Треба было приставати и отпочивати. Близко коло села встрічали ище ту и там косарей, што косили лукы по росі, або пастуха, який тримал на мотузі одну корову. Но дальше было цілком безлюдно. Ище тяглися орны поля, котры перше газдове орали, но тепер вшитко было запущено и заросло осетьом и диком травом.

Дальше дорога начала крутитися глубокым вертепом, полным камінья, то нашы краяне пустилися бочными стежками меже низкыми, карликоватыми березками и ядлівцами. Нарешті вышли на перший верх, где присіли на траві. Семан сказал, што то єсть половина дорогы, и што дальше итти буде легче. С верху было видно ціле село, яке вытяглося долгом лентом в потоці. Ольга любовалась красивым видом, а Семан зараз стал оповідати, скилько раз он ходил тыми стежками, и на коню проізжал. Он не забыл и того, што тут близко раз вечером упал с коня:

“Іхал я со стаєнкы додому, а уж примерклося. Из-за ядлівця выскочил несподіванно заяц, конь перестрашился и кинул собом наремно в сторону, а я полетіл горізнач на землю. Аж дух во мні заперло. Но добрый был кониско и розумный, то пришол ко мні и стал нюхати и пыском тручати, жебым вставал... Ей, то были веселы часы!...

Дорога дальше вела поляном, а потом знова в гору. Як отпочали, то Семан вспомнул, же там недалеко от того місця была студенка с добром водом, то найперше скрутили к той воді. Коло студенкы росла буйна трава, котру никто не рушал. Но вода справді была добра — чиста, як кристалл, и холодна, што зубы ламало от ней.

И Семан чувствовал себе освіженным и пустился живо в дальшу дорогу. За яке полгодины вышли наконец на широку полонину. То была Чершля, с котром были связаны найприятнійшы воспоминания Семана. Ту он молодым хлопцем разом со своими ровесниками пас худобу цілы три літны сезоны. Он розглядался по обширной полонині и вспоминал молоды літа. Хотя он не был ту уж перешло сорок літ, но йому сдавалось, што знає каждый куток. От стаєнкы, в котрой он переспал много літных ночей, осталась лем купа камінья. Дах завалился до середины и прирос травом. Недалеко стаєнкы была студенка. Семан розгорнул траву и заглянул, як там вода клубится из земли.

— Ользю, посмот, я в той студенкі мылся кажде рано за три літа и пил воду из ней... Гей, а ту ище тоты брылы, котры я положил, лем же вшитко травом приросло... И ту вода, як из под леду.

Жерело было богате водом. Вода с силом бухала из земли и переливалась из студенкы в потічок, котрым стікала в долину до букового лісика, где зливалась с потічками из другых такых же студенок.

Выше студенкы стоял старый, конаристый бук, а вокруг него выросло уж много меньшых бучков, неначе сынове коло батька. Там обок того бука выбрал Семан місце на отпочинок и пикник. Много літ никто ту не косил кустрицу, то сидіти было мягко, як в перинах.

Всі посідали, лем Ольга стояла ище и розглядалася на всі стороны. На запад, восток и полудне видно было безсконечны пасма гор, а в полночну сторону далеко за горами виднілись польскы рівнины.

— Направду, тату, ту весело было жити, — проговорила наконец Ольга.

— Отталь, Ользю, часом в ясный день и сніжны Татры можна увидіти... Но насмотришся дост потом, а тепер сідай, бо я зголодніл.

Розвили пакункы с хлібом, солонином и колбасом. Семан захватил и фляшчину с горілком, то выпили найперше по одной, а так взялися до закускы. Было всьо так смачне, як николи дома. Семан напился ище воды со студенкы. Потом люг на мягкой кустриці, подпер голову руком и сказал:

— Я не дивуюся, же нашым лемкам на Украині так цнеся за тыми горами... Жаль буде каждому, як то стратиме навікы.

— Така политика тепер настала, діду, — замітил Митро.

— Политика все мінятся, то через политику не стратиме той земли, але я уж дольший час думам и думам, кто в том найбольше виноватый, же так сталося с нашыми лемками... Мы с краяном Кичком сперались недавно за Украину и Русь. Я не любил Украину, а он не любил Русь. То само было и с религиом. Я был против унии, а он против православия. А тепер видиме, же свою родну краину мы стратили — не маме ту ни Руси ни Украины, лем чорт знає што...

— Вы мате правду, діду, — сказал Митро. — Из той политикы, яку нашы лемкы вели, вышло так, же за Лемковщину не было кому старатися, и она осталась такым забытым крайом.

Вы, діду, мали себе за доброго русского и православного, и стояли за русскость и православие. Но русскых єсть веце, як 100 миллионов, то за Русь было кому постояти. А православных ище веце на світі, то было кому боротися за православие и будувати православны церкви. И на Украині єсть десяткы миллионов народу, то так само было кому старатися за Украину. Но нас лемков ту в краю, в тых горах, по обох сторонах границы, осталось якых 400,000 человік, и може друге тилько єсть в Америкі. Так разом нема ани цілого миллиона. Но и тота мала группа поділилась на русску и украинску партии, на православных и униатов, и так перенялась тыми спорами, што забыла за свою Лемковщину. А раз сами лемкы не стояли за свой родный край, цурались його, то и русскы и украинцы не звертали на него увагы. Нашы сусіде, полякы и словакы, перестали цілком рахуватися с нашым народом ту в горах, бо виділи, же мы нигде не организованы, ни ту ни в Америкі, и не дбаме за тоту землю, на якой жиєме.

— Из твойой бесіды выходит, же то зле, што нашы лемкы будували церкви, — замітил Кичка.

— Но тото не выходит... Я хотіл сказати, што нашы лемкы не мусіли и не повинны были пхатися наперед и выставлятися, же они найліпшы униаты або найліпшы православны, бо дбают веце за церков, як тота головна масса православных и униатов. Нашым лемкам треба было дбати найперше за свой край, бо их найменьше, и их край был все найвеце загроженый.

— Я думам, же я тебе порозуміл, Митре, — озвался Семан: — Ты смотриш так, же, напримір, православных в России было далеко веце, як православных лемков, то они мали бы головно стояти за православие и будувати православны церкви по світу, а мы лемкы так лем трохи с боку по нашой силі помагати. Подобно выходит и с униатами. Найвеце униатов было во всхідной Галичині, то они мали бы головно старатися униатскыми церквами. А ту вышло так, же в Америкі лемкы найвеце тримали и православие и унию.

— Так єсть, вы, діду, мене порозуміли добри.

— Но я ти скажу, Митре, же тоты емигранты из России не дбают дуже за православну церковь, и як бы то лем от них залежало, то православие в Америкі было бы в великом упадку.

— А нашы униатскы церкви кто тримат, як не лемкы? — замітил Кичка. — Як бы мы опустились на емигрантов зо всхідной Галичины, то давно всі униатскы церкви в Америкі были бы попроданы за моргичы.

— Так ту мате ясно, — сказал Митро. — Лемко в Америкі не мог дати цента на просвіту свого народа, на школу, на культурне и економичне поднятие свого родного краю, бо мусіл тримати и православие и унию, так як православны из России и униаты зо всхідной Галичины, котрых єсть миллионы, дбают мало за свою религию.

— Но дайме спокий религии,— сказал Кичка. — Мене интересує веце друга справа. Повіч, як ты думаш: ци мы россияне ци украинці?

— Не за россиянов иде бесіда, мистер Кичка, — перервал Семан: — а за русскых. Я себе не называм россияном, лем русскым. Так Митро най повіст, ци мы русскы, ци украинці.

— Най буде по вашому, — згодился Кичка.

— Мы найперше лемкы, — отповіл Митро.

— То правда, але лемкы деси належат, то ци мы належиме до русского народу?

— Ту долгой бесіды треба, — сказал Митро: — як бы так хотіл добри пояснити. Но я скажу на коротко. Русь началась в Киеві, и Киев был центром Руси, коли Москвы ище не было. Потом назва Русь поширилась на другы области, населенны восточными славянами. С часом Южну Русь с Киевом начали называти Украином, и там народ розвил собі отмінну трохи бесіду, як народ в Сіверной Руси, то и тот народ называют украинскым. Мы лемкы належиме до Южной Руси. Для лучшого пояснения я возму примір из фамелийного житья, то выйде так: по діду мы належиме до Руси, а по мамі до Украины.

Семан россміялся наголос и сказал до Кичкы:

— Тепер, мистер Кичка, не можете уж веце сперечатися, бо мы єдна родина, лем же я веце люблю діда, а вы маму.

Може бы тота дискуссия тяглася дальше, но Ольга встала и сказала, што она хотіла бы трохи перейтися.

— Знаш, Ольго, ту барз добри босо ходити. Коли я пас статок тади, то я черевика не мал на ногі. Я попробую так перейтися, як и колиси.

И зараз скинул черевикы и свои наножкы. Ольгі то полюбилося, бо она ище николи босо не ходила. Так всі розулися и пошли горбком, где не было крячины, лем густа, много літ некошена кустрица.

Солнце поднялось уж высоко и припікало. Семан говорил лем за свои молоды літа, коли он тади гулял беззаботным пастухом. Оповідал за товаришов и товаришок, с котрыми пас статок на тых полонинах.

— И с твоим покойным татом, Митре, мы ту пастушили.

— А и коровы сте пасли? — спросила Ольга.

— Коровы, теличкы, быкы, уці— вшитко мы ту мали.

— И сами сте коровы доили.

Тут снова Семан мал долгу историю о том, як старшы дівчата выходили вечерами доити коровы, ночували на стаєнках, а рано верталися с молоком до села.

Перешли уж дост далеко. Кичка оглянулся:

— А там дакто черевикы покраде. ..

Но Митро успокоил його, што тут наоколо живой душы неє, хибаль жебы дагде лісова банда заблукалась. Но до их села не заходили ище, то певно в тых лісах не сидят.

Пришли под буковый лісок, а там як далеко оком глянути — самый яфирник и полно яфир. Ольга попробувала. Были сочны, солодкы. Но не было до чого сберати, бо не захватили з дому ниякой посуды. Ольга дуже жаловала, што то так дармо пропадат. Але Митро нашол молоду липу, вырізал лупу, связал пучком травяных стебел, и получилась боденочка да на дві кварты. Насберали полну.

С тым вернулись к старому буку над студенку. Солнце склонилось уж над горы. Семан глянул на запад и воскликнул радостно:

— Видно Татры!

Далеко на небосклоні можна было запримітити білу громаду гор. Семан объяснил, што то суть снігом покрыты Высокы Татры.

Правду говорил Митро, што на верхах вечеры бывают холодны. Ище солнце не зашло, а от полянкы под лісом, скрытой уж в тіни, потягло холодным вітерком. Митро скочил в яличняк и принюс чатины. Розложили огонь. Семан припомнул собі давны часы, як то пастухы на Яна палили собіткы и варили яєчницу при огню.

Солнце скрылось за горами. Сумеркы быстро опускались на полонины. Семан напился ище воды из студенкы и сказал всім, што час вертатися до дому. Глянувши послідный раз на окутанну вечерном мглом Чершлю, он проговорил:

— Прощайте, мои молоды, веселы літа!


ѴІІ

Пару дней послі пикника на Чершлі Кичка захотіл перейти до свого родного села. Он довідался уж от людей, што в цілом селі не осталось лем сім фамелий, а из його родины не остался никто, но и так он мал охоту поглянути ище на опущенну родинну хижу. Семан отповіл, што он уж так далеко не піде.

— Мі тяжко ходити по тых горах, — сказал Семан. — Як бы так автомобильом, то чоловіку было бы легко переіхати.

— Найперше мусиме дорогы побудувати, — засміялся Митро.

— Не знам я, коли вы ту побудуєте дорогы при такой господаркі, яка тепер єсть.

Семану зацлося за автомобильом и добрыми американскыми дорогами. Але он не хотіл розбивати планы свого товариша Кичкы, то сказал:

— Вы молодшы можете перейтися там, а я за тот час ту при хижі посиджу... Як бы ище мама по жені жила, то не дбал бы-м на трудну дорогу, але она уж давно в гробі, то чого мі там итти?

Ольга мала велику охоту на таку прогульку через верхы, то и Митро згодился итти. Выбралися перед полуднем, но вернулися назад ище завидна. Кичка был мрачный. Семан спросился:

— Што сталося с вами? Вы певно ани не были в свойом селі?

— Быти мы были, — сказал Кичка: — но я не можу смотрити на тоту руину и пустыню. Сердце розрывалося зо жалю, то я втікал чым скорше.

— Але хижа ваша ище стоит?

— Стоит, — але вшитко порозбиване и розграблене. Ни дверей, ни вікон... Кажу вам, што тяжко было дивитися на то.

— А за вашу родину не знают дашто тоты, што осталися в селі? Може дакто писал?

— Никто ничого не знає... А и шкода с ними говорити, бо всі дуже перестрашены.

— Там до них бандиты из ліса два разы заходили за хлібом, омастом и одежом, — додал Митро: — то люде боятся с чужым человіком даже говорити.

От того дня Кичка в бесіді с Семаном все частійше заговорювал, што треба вертатися в Америку. Семан потішал його, што и он сам думат скоро выіхати.

Но Ольга чула себе дуже счастливом. Тато и Кичка не хотіли выходити на дальшы прогулькы от дому, так она скомпанувалася с Параском и другыми сельскыми дівчатами. Дньом она ишла с Митром в поле, а вечерами заходила к Параскі, где собиралась молодеж с цілого села. Сиділи под хатами, співали, а часто лем перегварялись и жартували. Бывало, што Ольга засиділась и до полночы. Семан ани не ждал на ню, лем лягал спати.

До Кичкы он пару раз говорил: “Я уж бы выіхал, але видите, дочка має такий “гуд тайм”, то ище почекам.”

Раз поздно вечером Митро и Ольга верталися с такой товариской погаданкы у Параскы. Была тиха, тепла ночь. Высоко на середині неба світил полный місяц.

— Митре, — сказала Ольга, — ты хотіл раз объяснити мі, што тебе тримат ту в селі, же не идеш за братом в Россию... Ци ты против России и против переселения?

— Но, Ольго, никто розумный и честный меже нашыми людми не може быти против России, то-єсть тепер — против Совітского Союза, бо без Совітского Союза и без русского народа лемкы в тых горах, як и всі другы славяне не вартали бы нич, и пропали бы навікы в німецком рабстві.

— Але ты против переселения?

— Против самого переселения я бы не был, бо нашы люде в Карпатах вічно стремились к соєдинению с русскым народом, и лем тота віра дала им силу выдержати многовіковый натиск и захранити свою народность. А соєдинитися с русскым народом можна было нашым лемкам лем через прилучение нашого краю до России або через переселение. В тых политичных обставинах, в якых находился Совітский Союз подчас войны, и тепер ище находится, совітске правительство не могло настояти на прилучении нашого краю, так осталася лем тота друга дорога — переселение.

Я то розумію, и не можу быти против переселения. Но мі барз жаль, што переселение припало як раз на такий тяжкий повоєнный час, коли наш народ был найбольше прибитый морально, знищеный материально и порозрываный, без найменьшой свойой организации. А до того переселение началось, коли война не была ище закончена, и совітскы власти мали иншы, важнійшы старункы на голові. Первых переселенцев завезли на знищенну войном Украину и там пороскидували их по колхозах, отдаючи их под заряд місцевых урядников, часто-густо бездушных бюрократов, котры не дали переселенцам належной опікы на початках. Нашы переселенцы, наприм., из сел Горлицкого повіта, оставили дома засидженны хаты, а там в колхозах попадали в ріжны баракы и буды, бо Украина была больше выпалена и знищена німцами, як нашы Карпаты. В такых обставинах нашы люде падали духом, и не могли взятися щиро до роботы, лем нарікали, же их ошукали совітскы делегаты. Нашы люде начали смотріти на переселение як на даяку кару и несчастье.

Вісти о печальном положении первых переселенцев дошли скоро на Лемковщину. Тоты, што ище не выіхали, попали в панику, и не хотіли писатися на переселение. Тогди польскы власти во многых случаях начали выганяти силом нашых людей в Россию. Пришло войско в село и выгнало без ничого цілы фамелии из их хат. А с войском и за войском приходили польскы селяне и міщане и заберали собі добро, яке осталось по тых насильно выгнанных переселенцах. И войско грабило. Заберало коровы, кони, машины и продавало то за бесцін по сусідных польскых селах.

Вот таке переселение ту было. Минувшого місяца польскы власти приостановили выганяти насилу нашых людей, но то, што ту творилося перше, мусіло у каждого честного человіка возбудити ненависть до цілой той переселенчой акции.

— И за то ты постановил остатися... — сказала с участием Ольга.

— Я уж думал раз выіхати с мамом к брату, но потом передумал цілу справу и остался. Тота несправедлива политика с нашым народом мусит змінитися. Єсли хотя часть нашых людей останеся ту, тогди мы будеме мати право домагатися отшкодования за причиненны нашому народу страты и кривды, и признания йому полной свободы на його родной землі. А если бы мы всі выіхали, то тым самым мы отреклись бы от всіх прав.

Я сам перед войном окончил инженерский курс в Прагі. В часі войны мене забрали німцы в Германию и казали працувати на воєнном заводі. За подозріние в саботажі в послідном року войны я был заключеный в концентрацийный табор, где мене освободили вашы американскы войска. Полрока тому я вернулся до села и живу с мамом, бо хата и половина нашого грунту суть записаны на маму.

Мні неприятно сидіти ту в такий час, коли дагде инде можна бы принести больше пользы людям и собі самому. Но тоты насильства над нашым народом не позволяют мні выіхати отсюда... Я певный, што наша справа выяснится в коротком часі.

Ольга подала руку Митрови:

— Тепер я вполні розумію тебе, Митре, и думам, же ты поступил правильно... Я с цілом душом готова помочи тобі по своим силам.

— Ольго, ты ани не знаш, як ты мене потужила тыми словами... Я готовый поцілувати тебе с той радости...

— Што тобі на перешкоді? — засміялась Ольга.

Митро обнял дівчину, цілувал и приговорювал: “Мила, люба Ользю, ты явилась мні як ангел с неба.”

Минуло ище пару дней. Семан и Кичка постановили уж выбератися в Америку. Послали телеграмму в Прагу, штобы зарезервовати собі місце на аероплані. За два дни пришол отвіт, што місце для них буде на аероплані, який вылетит на третий день из Прагы в Париж.

Семан зараз попросил брата запрячи коня, бо хотіл ище того вечера достати поізд. Оба с Кичком кинулись укладати свои річы до вализок. Но Ольга не спішилась брати свою вализку. Семан замітил то и говорит:

— Ользю, мы не маме дуже часу — зараз ідеме.

— Тату, я не іду с вами. Я останусь ту.

— Жарты жартами, але ид сберайся, бо фурман не буде чекати на тебе.

— Я не жартую, тату, бо я направду не вернуся с вами в Америку. Мні ту полюбилося, и я не поіду. Вы ідте, там мама чекают на вас, а я остануся.

— Ольго, ци ты с розума зышла?

— Тату, не бесідуйте так, бо и для мене и для вас буде тяжше. Я знам, што роблю.

— Та ту тобі, доню, не дадут быти... Та ту тя насилу выженут полякы... А хотя бы не выгнали, то як же ты сама ту останешся?

— Вы ту мате часть на грунті по дідови, то лиште пелномоцництво на мене, же я тым мам заряджати. А же я сама, то за то не бойтеся... Я не буду сама, — сказала Ольга и поглянула на Митра.

Як ни старался Семан переконувати доньку, но не помогло. Наконец йому прояснилось, што певно донька залюбилась и не хоче іхати.

— То ты с Митром таке собі выплановала?

— Трохи с Митром, але больше сама.

Слезы заблестіли Семанови в очах. Надломленным голосом и с жальом он заговорил:

— Но та якже я так сам тепер вернуся? Разом мы поіхали, а тепер што повіст мама?

— Тату, я знам, же вам тяжко, и мамі буде тяжко, но я певна, што роблю так, як треба. А мамі я напишу и перепрошу, же так вышло.

Крутил старый Семан Вариха головом, но все ище не мог помиритися с том несподіванком, яку справила му його всегда тиха и любезна Ольга. А фура запряженна чекала на дворі. Наконец, Семан признал себе побіжденным.

— Ользю, я ти лишу тот вертаный тикет на аероплан, и пришлю для Митра тикет и афидевит, то як бы дашто вышло, то приідете обое. И грошы вам лишу, жебы сте могли до Прагы переіхати и там жити, поки я достану вас до Америкы...

— Но ніт, тикет не лишайте, тату, бо мі його не треба. Ліпше, возмийте зо собом и достанте назад грошы, што ся належит за него, бо я и Митро до Америкы не поідеме. Як бы треба было конечно выіхати, то поідеме до России. А грошы ся придадут, то лиште. И мамі старайтеся розрадити, жебы дуже не банували. Но я думам, што мама порозуміют мене...

Ольга старалась говорити спокойным тоном, но видно было, што сама себе перемагат, штобы не росплакатися наголос. Семан зауважил то.

— Но як так, то жичу ти, Ользю, найліпшого счестья. И тобі, Митре, жичу всього добра на світі, жебы вам вышло так, як сте собі задумали... А пелномоцництво тото я выроблю у адвоката в Горлицах и передам через брата. И грошей трохи вам ту лишам, а решту оставлю в банку в Прагі… И де будете, пиште нам... Памятай, Ользю, што маш тата, котрый николи о тобі не забуде.

Ольга впала в объятия тата.

— Мій любый татусю, будте мі здоровы и счастливой вам дорогы... Я буду вам писати, где бы-м не была.

Зворушеный Семан начал прощатися с Митром, братом и родином. Но Митро замітил:

— Та мы с Ольгом поідеме с вами на станцию и отпровадиме вас.

Ольга сіла с татом, а Митро с дідом Петром. Фура выіхала с подвірья на дорогу. Семан обернулся, поглянул на родне село и верхы и як бы сам до себе, но наголос сказал:

— Прощай родино! Прощайте зелены Карпаты! Прощай мила Лемковино!


LostLandEnd

[BACK]