Зо житя Тылявянкы — Мария Турковска

Я родилася в Тыляві, от Ивана и Анны Каминскых. Майже с дітскых літ робила-м на панскых полях и в панскых лісах, садила буракы, грабала и складала в копы сіно, чистила ліс и садила новый. Коли я подросла, выдали мя за Турковского и стала уж яком-си газдыньом. Но недолго я газдынила. Пришол 1914 рок, и война. Мужа забрали на войну. В августі того року через нашы горы начали валитися мадьярскы войска. Тысячы тых мадьяров кватеровали по нашых хижах. Як дикаре грабили и нищили всьо. По яком-си часі уходили на русский фронт, а на их місце приходили другы. Так тяглося войско за пару місяцев, потом кус втихло, но ненадолго. В села знов валятся хмары войска, але уж не с Мадьярии на русский фронт, а с русского фронта втічут в Карпаты. Тоты отступаючы войска рижнилися от тамтых попередных: тамты, што шли на русский фронт, крали и нищили доробок, но с людми обходилися хоц наполовину по-людскы. А тоты, отступаючы, металися на людей як звіры. “Вы москвофулі, вас треба всіх выстріляти! Вы зрадникы Австрии, вы за московскы рубли збудовали в селі кооператив и тепер за московскы рубли шпионуєте для Москвы”. Нам пришлося пережити дуже звірств, але прото мы пережили всьо. У нас приготовляли фронт, то войска так навалили, што каждый метр місца в обыстью был занятый вояком, селяне не раз настоячи дримали, бо не было где лячи, где не было вояка, там стоял конь, полна церков коней.

Одного дня мы узнали, што знимают звоны и берут на войну. Я пошла ку церкви, штобы попращатися с нашыма прадідныма звонами. Воякы стігают звон за звоном. Я вошла в церков, смотрю, а коні попривязованы до хоругвей и до крестов; стіны, лавкы и образы зогрызаны конскыма зубами. На середині церкви горит оген, кругом огня дримают понуры воякы. Люде ходили кругом церкви и як бы пращалися с ней послідний раз.

17 ноября в армии замітно яке-си оживление; офицеры крутятся помеж вояков, воякы, єдны што-си приготовляют, а другы ходят по селі, рабуют, што попали. Пришли и до нас, кричат на мене як скажены: “Давай масло, давай хліб, яйця, сыр!” Я справлямся, же я ничого уж не мам, што мои діти тоже голодны, а ніт што им істи дати. Но мадьяр наставил до мене багнет и приказал отверати всі скрині и показувати, где што єст. Я отверала всьо, но ничого не нашли. Лишили мене и пошли по другых домах.

В нашом домі поміщался полевый штаб. 18 ноября входят воякы и рапортуют, што в Дукли уж русске войско и што козацкы патрули подходят под наше село. Команда отразу дала приказ селянам выбратися зо села. У кого были коні, то складал своє господарство на воз, кто не мал ниякой тяговой силы, то войсковы форшпаны дешто взяли на свои возы. Мы поскладали што могли на свой воз, тато поганял коні, мама вела дві коровы, я несла на руках одно-рочного сына Василя, за мном ишла дво-рочна дочка Анна. Пришли мы к венгерской границі; там форшпаны звалили всьо зо своих возов и вернулися, люде мушены были брати то на свои плеча и нести дальше. Воякы уставили нас до глідов и погнали, за цілу дорогу кричали все “лева, лева". Но с того маршу нич не выходило, бо в колоннах были старикы выше осемдесяткы и діти по два рокы. До того у каждого великий тлумак на плечах. Кто уставал, того били кольбами. Дошли с нами до Швацкого ліса, коло села Комарник. Я выбилася зо сил, сіла до фосы и кажу до отца, што я дальше уж не пойду. Але посиділа я, и нич иншого немож было зробити, треба было стати и итти дальше. Приходиме к селу Гунковцы. Там нас сперли, но в село заборонили итти. Мы розложилися зо своим табором на ривнях коло воды, потом мы узнали, што селянам строго заборонено нас допустити к селу, им объяснено, же мы “якы-си дикы москвофилы”, небеспечны люде, и штобы никто не важился нас в дом приняти. Мы назберали дров и розложили огні, дробнійше голузя мы зберали и стелили под дітей, на тото патыча положили дітей спати и понакривали чым кто мал. Для малых грудных дітей мы привязовали плахты до дерева и робили для них колыскы. Люде полягали як кто мог, а матери стоят коло своих дітей и колышут. Никто ище не заснул, як пустился сильный зимный дождь, потом сніг и мороз. Всьо перемокло до ниткы и мерзне. Дорослы люде всі розошлися по кряках за дровами, носят на огонь и так коло огня спасаме житя нашых дітей. Около полночи от стороны нашых сел рознеслася по горах сильна стрілянина, земля затряслася от канонов, нашы коровы зо страху поторгали мотузы и повтікали от нас. 19 ноября вчас рано нас окружила мадьярска полиция и погнала дальше. Людям жаль отходити далеко от своих сел и по дорозі при каждой случайности утікали до кряков. Якых тридцет фамелий осталося. Мы собралися до громады и подалися в ліс близко села Песянов. Гора, на котрой мы ночували, была покрыта снігом и был сильный мороз. Рано с нашой группы выбрали мою маму, штобы пошла до села и просила вийта (рыхтаря), штобы нас принял в село. Громадский уряд згодился нас приняти, но под условием, што мы будеме переходити с ліса незамітно, штобы о том не дозналася мадьярска полиция. А єсли нас найдут, штобы мы не повіли, же мы пришли в село за дозволом вийта або громады. Мы с ліса перебралися в село, люде розмістили нас по стодолах и обышли нас як могли. Жандармы што-си перенюхали о нас. Такой на другий день рано пришли и требуют от вийта объяснения, якы люде находятся в селі. Им объяснили, што якы-си люде утікали от фронта, зашли вночи в село й так осталися до тепер. Жандаре дали приказ вийтови, штобы нас “выгнал к чорту”. Но ни вийст ни громада не выполнили приказ жандармов. Совість не позволила им выгнати нас с дітми на сильный мороз и зиму. Нам казали сидіти, пока буде можна. Мы были там до 27 ноября. Того дня пришли жандармы в село, ходили от хаты до хаты с криком “алес гарунтер”. Люде не дуже понагляются, не знают, што где творится, но все такой жандармы побудили людей. Встают, начинают збератися. Нараз видиме, ціле село горит. Товды, як кто выскочил с горючой хыжи, одітый ци голый, так остался на снігу. Мы подалися в лісы. В лісі коло села Браслава мы остановилися на ноч. Мороз не до вытриманя; дітом отмерзают рукы и ногы, а огонь невольно класти, бо мы под самым фронтом. Я ледво стою на ногах, а хлопец такой замерзат на моих руках. Прошу маму, штобы пошли зо мном в село. Мама взяли на рукы моє дівча, а я хлопца, и через сніжны замети пробивамеся в село. С великом муком пришли зме меж хыжы. Просиме єдну жену, штобы нас приняла. Жена каже, же єй не вольно нас приняти; а подруге, мы всі завтра оставляме село. Але каже жена: “У нас мешкают офицеры, идте просте, може вам позволят хоц переночувати”. Я иду к офицерам: лица знакомы, прошу их, штобы позволили ночувати, бо гину с дітми в лісах. Офицер звернулся к кухару и каже мене звідатися, ци я ту кого познаю. Я отповідам: “Я познала всіх вас, вы у мене квартерували, то тепер позвольте мі переночувати у вас.” Офицер посмотріл на мене, што-си скрутило його дутом, бо по його лиці потекли слезы; позволил остатися. Я пошла с дітми спати. Офицеры грали в карты до полночи. Лем што почали розбератися до спаня, як влітує вояк, што-си рапортує. Я поняла только: “русс, телефон брокин”. Офицеры за пять минут лишили дом. Кухар зберат манаткы. Я звідуюся кухаря, чом не спит. Он каже: “немож, русс зараз буде ту, ты также мусиш втікати, бо русс буде тебе пук. . .” Забрался и кухар, а мы остали. Я попросила добру жену припильнувати моих дітей, а сама пошла в ліс отвидіти моих односельчан. Всі живы, но тремтят от студени. Я повідам им, што всі австрийцы уж втекли, в той околиці уж ни одного ніт. Люде повеселіли и кажут: “Подме на нашу сторону, там може уж русскы”. Выбрали 6 хлопов и я с нима. Идеме с лісов ку дорозі. Дорога заполнена русскыма войсками. Коли увиділи нас, кричат: “не бойтесь, мы вам ничего делать не будем.” Нашы хлопи отповідают: “Мы не боимеся, мы ждем на вас.” Коли зме зышлися, они кричат: “Здравствуйте, братья!” А мы: “Слава на вікы Богу.” Просятся нас: “Откуда вы?” Мы кажеме: “С Тылявы!” “О, ребята, совсем спалено!” Мы плачеме. Они: “Не плачте, братья, в нашей стране хлеба довольно, хватит и для вас.” “Из села только церковь, кооператив и два дома остались”. Потом просятся: “Где больше вашых людей, где дети?” Мы повідаме, же в лісі. Солдаты с нами в ліс, забрали всіх нас до села Доброславы, там варили для нас вечерю. Никто до рана не спал. 

Рано козакы наперед нас роблят нам дорогу в снігу, мы за ними идеме и так приближамеся ку родным сторонам. Приходиме ку цисаркі, а там войска аж землі тяжко, солдаты сошли з дорогы, штобы нас пропустити. Пришли зме до Барвінка. Солдаты кажут: “Тут у нас єст коровы, идте доити, будет молоко детям.” Мы пошли ку коровам. Мама нашли меж ними дві свои коровы, котры поторгали мотузы и втекли от нас ище первой ночи. В Барвінку мы поіли, отпочили и выбралися до Тылявы. Мама взяли зо собом тоты дві коровы. В Тыляві нашы хыжы тліли. Мы при том огні варили собі істи. Каждый газда ростаборувался на свойом подворю. Переходячы русски войска смотріли на нас, як мы валямеся на погоренисках, давали нам хліб, грошы и одежу. На другий день нас всіх порегистрували, присылали хліб, так што істи было дост. Коло святого Николая австрийцы приблизилися к нашым сторонам. Почался сильный бой. На самого Николая я родила дитину. Нашу хыжу прошивают кулі. Я встаю и пробую обуватися. Но солдаты забрали мое обутя, шмарили от мене, казали лежати, запевняючи, што австриякы скоро будут отбиты.

В маю, 1915 року, русскы войска начали отступати с Карпат. Забрали и нас с собом до России. В дорозі коло села Залуже, нас догоняли австрийцы. Кулі падали в нашы возы. Но русскы задержали их, и мы отдалилися от австрийскых куль. Приходиме до Городка Ягеллонского, там стояли русскы войска. Я виділа, што русский солдат несе воду, подошла, прошу, штобы мі дал напитися. Лем што мі подал воду, кричит "ступай, бомба летит на нас!” Я, здаєся, отскочила, но нараз упала беспритомна с сыном на руках. Докторе привернули мі память. Не была-м поранена, но каминя и глина приглушили мене. В Городку мы постояли три неділи, так што я вернулася вполні до здоровья. В Галичі люде кликали нас видіти могилу 90 замученых селян німцами. Повідали нам, што самостийникы, хотячи помститися на селянах, пошли в церков и звонили, потом пошли на войскове командо и сказали, што “москвофилы” звонами давали сигнал москалям. Девятдесят людей было арестовано, всіх поставили над яму, приказали одному другого вішати, перший, другий, десятый и так до конца. Котрый отказался выполнити тоту роботу, тот живым был шмареный меже трупов и заваленый. Отже я ище в 1915 року виділа “высшу німецку культуру”.

Мы пошли дальше. На ноч остановилися близко одного фольварка. Пустился сильный дождь. Мы просиме панску службу приняти нас до стодолы, но они повідают, “што пан не позволят”. Поздно вечером приіжают козакы. Просятся, чом не заходиме во двор. Повідаме, же пан не позволят. Козакы пошли ку пану. Видно, дали му добру медицину, бо зараз пустил. Мы вошли до стодолы. Коров и коней козакы загнали до панской травы. Там они паслися до рана. Вчас рано мы пошли дальше. Приходиме ку русской границі. Там спочиваме и вариме істи. По отпочинку пустилися через границу. Проходиме коло пограничной таблицы. Нашы старшы люде поставали, смотрят в сторону Карпат и слезы ліются по их лицах. Мы, молодшы, штобы оживити пригнобленых горем стариков, заспівали “Пора за Русь неразділиму”. И так зо співом минули пограничну таблицу. Ночували в Горохові. Там нас накормили ввечер и рано, и мы пошли дальше. В Луцку моя три рочна Анна упала с воза и колеса перешли через ню. Мене с дітми забрали до шпиталя. Коли діти выздоровіли, пошли зме в дальшу дорогу. За Шутковом нас розмістили в воєнных касарнях. Там была добра кухня, были докторе, сім неділь там зме стояли. Докторе осмотріли нас всіх и щепили. 3 нами были там люде с Восточной Галичины, котрых отступаючы русскы армии выселили с фронтовых ліний. Меж нима было много людей, якы ненавиділи всьо, што русске. Нас поштурхували, прозывали “москвофилами”. Они были дуже нелюдскы и захланны, як німцы. Без огляду на то, што істи давали дост, они, як пажерны, за столом все были першы, што не зіли, то напыхали по кишенях, столы оставляли оголены до чиста. Мы лемкы тихы, скромны приступали ку столам все порожным. Так шло даякий час. Мы ничого никому не казали, не скаржилися. С часом то запримітила обслуга. Почали слідити, што робится. Як узнали, як то всьо иде, повідомили о том команду. Перед обідом команда спокойно вошла и солдаты помішалися помеж людей, спокойно крутятся, як бы их ничого не обходило. На столі поставили обід. Всьо тото захланне, по старому звычаю, прискочило ку столу, а мы по боках, як сироты. Никто ничого не каже. Тоты галицкы німцы ідят, а остальне до кишень. Коли опорожнили всьо, тогды встают и пускаются к выходу. Команда задержала всіх и дала им таке казаня, яке я до смерти не забуду. Не забудут напевно и тоты “галицкы німцы ”, для якых казаня было призначене. Потом команда приказала людям с Карпат остатися, а всі прочи най выйдут. Для нас варили другий обід. Мы іли, а офицеры говорили нам, штобы мы пребачили, же тут так было, и што они отразу то не запримітили. От того дня тамты получали отдільно, што им належится, и мы своє отдільно.

Отталь выслали нас за Новгород Волынский. Там розмістили нас в німецкых колониях. Німцы были выселены в Сибирь. Нас розмістили по домам. Офицеры говорили нам, што німцы не вернутся и што мы будеме тут хозяевами. Всьо поле мы должны обрабляти, сіяти и садити и потом собрати, як своє. Люде місцевы сходятся ку нам, несут хліб, масло, сало, одежу. Говорят: “Ну, прямо как родные, сестры и братья!” Многы с них знали за лемков, як за добрых людей. Мы при помочи сусідов, котры давали нам всьо, што могли, скоро стали обеспечеными людми. Пришли жнива, мы собрали пшеницу, жито, ячмень, овес, выбрали картошку. До того мы ище получали поддержку от государства.

На весну я пошла до роботы на желізну дорогу. Платити нам 50 рублей в місяц и харч. Я робила пол рока. Купила корову, зимову одежу для дітей и чоботы для себе. Там мы прожили штыри рокы. За тот час я познала русский народ. Лем мы перешли с Австрии в Россию, то ку нам со всіх сторон приходили люде с подарками, каждый отнимал собі, штобы для нас вділити. Тота братска любов, помоч и опіка продолжалися до остатнього дня, пока мы там были. Люде всяко говорят о русском народі, но я мушу повісти правду, што офицеры, солдаты и народ, який я встрічала в тоты тяжкы часы, были заинтересованы лем тым, штобы нам помочи. По штырох роках нашой жизни в России пришли зміны. Появляются німцы, разом с нима и им вірны слугы німецкы украинцы. Начинают установляти свою власть. Выселены німцы на Сибирь вертаются на свои колонии. Нам пришлося уступити им с их домов. Мы выбралися назад в Карпаты.

Русскыма колеями привезли нас до Радзивилова, австрийскыма до Бродов, а там нам уж приказали отпочивати под голым небом за 26 дней. Раз на день дали “кавы”, часом дали слайс на душу конского мяса. Хліба совсім не было. Докторе пришли нас визитерувати, ци дакой заразы не несеме с России. Нам женам и дівкам приказали порозбератися до гола и так як нас Бог сотворил, “вырегулювали до гліду” и гнали одну за другом до доктора и реготалися с нас, як коні. Потом товаровыма вагонами привезли нас до Львова, из Львова до Кросна. Оттамаль уж сме досталися до дому, як кто мог. Нашы поля за тот час обернулися в пустыню не до познания. Там, где было село, всі погорениска заросли копривом. Нам пришлося горенько побідувати, закля зме село отбудовали и закля на землі доробилися хліба. И тепер, як довідуємеся, тоты самы брудны німецкы рукы по другий раз за нашого житя спалили наше родне село Тыляву. А русскым, як и перше, пришлося спасати нашых родных от голодовой смерти.

МАРИЯ ТУРКОВСКА, тылявянка.


[BACK]