Славянска Дружба — Константин Симонов

Уж майже над раном, в тоту перву ноч, коли мене перекинули в тыл, ку югославскым партизанам, мы, четверо русскых, послі бесконечных росспросов о Москві, наконец, все-таки рішили покластися спати. Полковник, старший среди нас, сіл на сіно, накрыте полотнищами тягаровых парашютов и служивше нам спольном постелью, и, подавши тым сигнал остальным, первый почал стягати зо себе блюзу. При том он нехотячи вывернул єй нарубы, и я с удивлением увиділ, што там, внутри, против нагрудной кишени до блюзы был причепленый орден Ленина с великым круглым отвором в середині, очевидно пробитый кульом.

— Не мой, — сказал полковник, встрітивши мой взгляд. Держу на хранению, причепил, штобы не стратити.

Он привстал на сіні, повысше оперся на мішкы с трепаном конопльом, якы заміняли нам подушкы, и, закуривши сигаретку, росповіл мі перву из многочисленных услышаных мном ту потом историй. Я, правда, не записал єй тогды, но запамятал и, думам, мі удастся передати єй больше або меньше точно.

. . .Летчик Владимир Сергеєвич Ерихонов, старый пилот гражданского воздушного флота, был подпаленый німецкым ночным вынищувателем недалеко от Загреба, в ноч свого сімдесят третього полета к партизанам. Самолет горіл и почал розвалюватися в воздухі. Ерихонов выкинулся послідним. Приземляючись, он зломил ногу, и коли через дві добы його, єдиного из всього екипажа, нашли партизаны, он не мог зробити ни крока без посторонной помочи. Властиво, його нашли не партизаны, а один партизан — Мирко Николич, тринадцетлітный хорватский хлопец, отружняючийся от всіх другых хлопцов свого віку двома річами — по-перве на груди у него был бронзовый значок с цифром 1941, означаючий, што Мирко Николич партизанит уж три рокы, и, по-друге, через плечо на шнурку у него висіл німецкий автомат, с котрого он стрілял давно и добри.

Увидівши хлопца зо звіздом на пилоткі, Ерихонов положил на землю револьвер, вздыхнул и первый раз с минуты катастрофы облегченно выругался разом за всьо: и за гибель самолета, и за зломану ногу, и за дві добы страху, што попаде в плін.

Мирко Николич понял, што то летчик — по шлему, што то русский — по униформі и што он хворый — по неприродно зогнутой без житя стырчавшой ногі.

Объяснити, што дораз он пойде за помочом, было для Мирка діло одной минуты. Ерихонов кивнул, он понял. Властиво, тепер треба было, не тратячи часу, біжати за конем. Но в душі Мирка дитина взяла своє. Он опустился на коліна обок Ерихонова и уставился очами в заинтересувавший го предмет.

На груди у русского летчика был портрет Ленина — несомнінно, то был портрет Ленина, Мирко знал його лице, но чого-си дуже маленький, круглый и зробленый зо золота и срибра.

— Ленин? — звідал Мирко.

— Ленин.

Пробуючи ліпше сісти, Ерихонов вскрикнул от боли.

Тото напомнуло Мирку о його обовязках, он вскочил, положил обок Ерихонова свой автомат и убіжал.

Через годину партизаны пришли с коньом и забрали Ерихонова до себе. Треба сказати, што Ерихонов попал до них в неудачный час. Уж третий тыждень ту шла велика німецка офанзива (так партизаны называли наступ), и приходилося уходити все дальше в горы, кажду ноч міняючи місце. Батальон, спочатку оставленый в арьергарді, был уж давно отрізаный от остальных и мог рахувати лем на свои силы.

На третью добу, по коротком бою, партизаны забралися в найглухшу лісну пущу. Арбу, на котрой везли Ерихонова, пришлося кинути. Його посадили на коня верхом, подвязавши справа ку сідлу вкось спускавшуся доску, на котру Ерихонов мог положити свою нерухому зломану в голени ногу. Такым способом йому яко-си удавалося держатися в сідлі.

Мирко, як предтым, шол с ним, лем тепер не зо-заду, а обок и все зо стороны хорой ноты. Он охранял ногу Ерихонова, отгинал и ламал конаркы и часом брал коня под узду.

По загальной молчаливой згоді честь опіковатися Ерихоновым взагалі была оставлена Мирку. Он поил Ерихонова водом зо свойой німецкой фляшкы, он пару раз оскубувал и пюк му над огнем птиц, коли удавалося их подстрілити. А коли не было уж цілком што істи, он нараз уходил от Ерихонова, уступивши на час своє місце другому партизану, и вертался несучи в руках шапочку, где на дні лежало пару огрызков сухарей, окиршинок сыра и два або три стручкы паприкы. То партизаны отдавали для русского своє послідне, яке хранилося на дні их кишен и торб, и презначене для себе на цілком уж чорный день голода.

Подошовши ку Ерихонову, Мирко протягал му шапочку и нараз ставал незвычайно бесідливым. Он чувствовал подозрительный взгляд летчика и зо всіх сил старался не дати му заговорити и звідати, откаль береся тота іда. В тоты минуты он задавал Ерихонову бесчисленне множество вопросов о Москві, о русской армии, о його полетах, и Ерихонов, котрый все ище планно розуміл хорватский язык, нехотячи интересувался, стараючись с трудом добрати зрозумілы для хлопца слова. На другий, третий або четвертый раз Ерихонов принял от Мирка пилотку, стиснул єй в свободной от поводьев рукі и, не дотыкаючись іды, попросил Мирка взяти коня под узду и отвести го ку командиру батальона Николі Петричу.

Петрич был рослый білградский металлист, молчаливый и в звычайных обставинах, а в послідны дни взагалі не выдушувал зо себе ни одного слова, кромі самых найпотребнійшых приказов.

— Откаль тота іда? — звідал Ерихонов, подъіхавши ку нему. — Я не хочу істи сам, коли всі другы голодуют.

Петрич посмотріл на дно пилоткы, потом на Ерихонова и понял, што кламати в тых обставинах не здастся на нич.

— Ты также скидал нам пушкы, автоматы и патроны не потому, што их там, у тебе в России, збывало, — быстро рюк Петрич.

Они с минуту смотріли єден другому в очи, потом Петрич кріпко стиснул Ерихонову руку и рюк:

— Мы братья, дорогий мой!

— Слухай Петрич! — крикнул му в догонку Ерихонов.

Петрич шол стежком назад на своє звычайне місце на челі отряда и думал о том, што тот русский летчик хороший, завзятый чоловік, и, нехотячи, ставячи себе на його місце, легко представлял собі, што на його місці он бы сам непремінно так само зробил.

Петрич, як и большинство окружавшых його людей, рідко и неохотно говорил голосно о свойом отношению до русскых. В душі його до них жила любов и признательность — глубокы и молчаливы. Тото было и для него и для другых настолько понятно без слов, што властиво о том и не треба было бесідувати.

На слідуючий день Мирко подстрілил из автомата яку-си дост велику птицу, яка старчила йому и Ерихонову на цілы два дни.

А на третий день послі той бесіды остаткы батальона были загнаны німцами в глубоку парию, яка майже не мала выходов. Оставалася лем надія прямо перевалити через неприступну вершину горы и там, быти може, выйти ку своим. Но прямо через гору не было даже стежок, и конь не мог прейти. Из парии вела, правда, в обход горы ище одна стежка, но она выводила на ровнину, где были німцы.

Петрич вызвал к собі двох автоматчиков и Мирка.

— Вы пойдете с русскым, — сказал он автоматчикам. — Пойдете по стежкі в обход горы. — Он объяснил, як и куди скручує стежка, як спочатку треба повернути вліво, а потом, коли буде розвилка, вправо. — Вы дойдете с ним до найблизшого села и сховате го там, покаль он выздоровіє.

— Нас напевно на стежкі встрітят німцы, — покрутивши головом, рюк єден автоматчик.

— Не знаю. Думаю, што ніт. Они знают, што мы там не пойдеме. На всякий случай, коли вы уйдете, мы ту почнеме бой. Всі німці, якы находятся близко, пойдут на нас. Вы повинны спясти летчика. Он русский и летчик, — сказал он заміст отповіди. И ище раз повторил, — летчик. — Потом, отвернувшись от них, он отвюл на бок Мирка.

— Ты нашол летчика, ты мусиш го довести. Ну, ид.

Петрич поклепал го по плечу, повернулся и ушол.

Через десять минут два автоматчикы, Мирко и Ерихонов рушили по ледвозамітной стежкі, яка шла вздолж горы, мимо німцов.

Коли Мирко сказал Ерихонову о ждавшой их дорогі, замолчавши однако о том, што Петрич буде тым часом вести бой, Ерихонов кивнул головом и сказал лем два слова: — Добри, Николич. — И, вынявши пистолет из далеко съіхавшой за плечи кобуры, переложил го за пазуху.

Мирко звал Ерихонова так само, як звали один другого всі партизаны, — на ты и по имени — Володьом.

Што до Ерихонова, то он все называл Мирка по родинном його имени — Николичом, так само, як он привык в часі службы называти по родинных именах товаришов свойой летной части.

Мирко уж давно привык до того, но тепер тоты привычны слова — “Ладно, Николич!” нараз прозвучали яко-си несподівано смутно, як бы они прощалися меж собом, и Мирко, вздрогнувши, подумал о ждавшой их опасности.

Через пол годины дорогы, коли уж почало цілком змеркатися, они услышали за собом стрілянину. Спочатку то были лем автоматичны чергы, потом почали стріляти минометы, все частійше и частійше, як в великом бою.

Ерихонов спер коня и прислухался. Мирко виділ в полтьмі його зачудуване печальне лице.

— Володя, поідеме, — рюк он.

— Подождий! — Ерихонов долго прислухувался, потом молчкы повернул коня и поіхал назад. Он всьо понял.

Мирко забіжал вперед и різко хопил коня за узду.

— Володя! — моляче повторил он, смртрячи в очи Ерихонову и чувствуючи, што тот всьо ровно уж всьо понял.

Оба автоматчикы также стали пред коньом Ерихонова и загородили му дорогу.

— Хлопцы, я вернуся. Треба битися, — не своим голосом крикнул Ерихонов и дернул поводья. Но Мирко и оба автоматчикы продолжали стояти нерухомо, все так само загорожуючи му дорогу.

Стрілянина все кріпла. Ерихонов розуміл, што тепер уж поздно дашто змінити, што для тых людей, котры сейчас там билися, спасаючи йому житя, не могло быти ничого страшнійше и бессмысленнійше його поворота, и однако йому было не лекше от того.

— Ех, вы и померти разом зо всіми чоловіку не даєте, — сказал он, с горечью позераючи на Мирка и нараз несподівано для себе заплакал первый раз за три рокы войны.

Тепер он относился ку всьому безчувственно. Мирко повернул його коня и повюл го за узду. Ерихонов іхал молчкы, смутно опустивши голову, и за всю ноч не сказал больше ни єдиного слова.

За ноч они два разы повернули так, як им сказал Петрич. Другий раз Мирко долго вагался — йому здавалося, што ведуча вліво стежка — не стежка, а просто слід высхненого поточка, но, порадившися, они все-таки рішили, што то розвилка двох стежок, и повернули направо.

На россвіті, поднимаючись на крутый склон и нараз выіхавши зо-за великого каменя на майже открыте місце, они наткнулися на німцов. Видно, німцы, як и ждал Петрич, ушли там, где был бой, но патруль зо штырох людей они все-таки оставили ту на стежкі.

Их было штырох на штырох. Но німцы, потому што Ерихонов іхал на коні, первы зауважили их и первы почали стріляти. Один автоматчик отразу молчкы упал, другий залюг за купу каминя и, хрипло крикнувши “Мирку, уводи летчика”, дал перву чергу. Мирко с цілой силы ударил руком коня, он повернулася и кинулася вскач назад, но Ерихонов, натянувши поводья, круто остановил го за огромным каменем. Перекинувши здорову ногу, он незграбно пробувал злісти с коня.

— Володя, — майже плачучи крикнул Мирко.

Но Ерихонов не слухал го, он вынял зо-за пазухы револьвер, и пробувал освободити застрявшу ногу и злізти. Мирко в роспукі хопил коня за узду и силом потянул го назад под гору разом с Ерихоновым. Автоматна черга задробила по камню, и Мирко скорше почувствувал, чым увиділ, як Ерихонов бессильно обвисат на шию коня.

— Уведи летчика, — ище раз хрипло меж двома чергами крикнул автоматчик.

Мирко вскочил на клуб коня, хопил одном руком поводья, а другом с недітском силом обнял Ерихонова и, дернувши коня, выскочил зо-за камня назад на стежку, по котрой они іхали ту.

Стежка шла долу. Конь, спотыкаючись, роспачливо заскакал с камня на камень, все быстрійше и быстрійше, потом сполз, упераючись копытами, по каменной осыпи и, наконец, уж сам галопом, не слухаючи сідока, помчался по узкому руслу поточка меж тріщавшыми и смыкавшымися над головом вітвями. Так они проіхали ище минут пять. Потом конь нараз почал хилитися на бок, и Мирко ледво встиг зоскочити, штобы поддержати беспомочно падавшого Ерихонова. Вколо были корчы.

Ерихонов лежал нерухомо. Мирко росстегнул му пояс и задер блюзу. Вся ліва половина груди Ерихонова была залита кровью, и Мирко понял, што он убитый. Єсли бы Мирко был немного старший и немного терпеливший, он бы напевно розбудил Ерихонова, прислухался ку його сердцу и понял бы, што Ерихонов живый и што дві кули зробили лем вид страшной раны, роздерши грудь, а поправді даже не задівши кости.

Но Ерихонов был в глубоком обморокі, Мирко не знал, што при том у чоловіка майже не мож зауважити дыхания, и, три раз роспачливо и без отповіди крикнувши: Володя! — он рішил, што летчик мертвый, и остолпівши от ужаса, он опустился пред ним на коліна.

Побілівшыми губами он шептал про себе якы-си неслышны даже йому самому слова и с роспачом вспоминал, што сказал му на прощанье Петрич, и як они ночом напевно спутали стежку.

Зозаду громко донеслися выстрілы. Мирко вскочил, обмацал свой автомат, о котром в послідны минуты он цілком забыл, и нараз с несподіваным спокойом он вспомнул всьо, што йому треба было сейчас зробити.

Знов опустившися на коліна, он дотянулся до окровавленой блюзы Ерихонова и почал откручати с ней орден Ленина. Он не доткнул другых орденов — лем тот, о котром Ерихонов говорил, што он самый головный. Пошаривши по землі, Мирко нашол вітку с острым сучком и, проколовши ним свою сорочку, прикрутил орден собі на грудь на тото само місце, где он был у Ерихонова. Через чверть годины он добрался до того місца, где они встрітили німцов. Он выліз кроков на тридцет выше стежкы. Зверху были видны нерухомо лежавшы тіла штырох убитых и два живы німцы, один из котрых стоял, прислонившись к дереву, а другий кучал.

Мирко зробил ище пару кроков. Дробны каменцы посыпалися спод його ног. Первым спохватился німец, стоявший коло дерева. Быстрым рухом он потянулся к автомату. Но Мирко уж натиснул на спуск. Под треск долгой чергы, он увиділ, як німец взмахнул руками, метнулся в сторону и почал падати.

Коли другий німец выстрілил с карабина, Мирко, вскинувши знов автомат и ище раз натиснувши на спуск, услышал молчание. И лем ту понял, што он одном чергом выпустил всі патроны.

Тогды, не думаючи, што он робит, не выпускаючи из рук автомата, он побіжал вдолину, прямо на німца.

Німец выстрілил ище раз. Мирко, уронивши автомат и зажмурившись от боли, повернулся и сіл. Он был раненый в грудь.

Так он и умер с орденом Ленина на груди.

— Вот и вся история, — рюк полковник. — Потом партизаны нашли тіло и русский орден отдали нам, русскым, хоц, по чести говорячи, будь я тогды там, я бы похоронил мальчика, не знимаючи того ордена с його груди. . .

— А што-ж с Ерихоновым? — звідал я.

— Ничого. Літат. Ище раз доказал живучость русской натуры. Пришол до себе, пять доб полз, потом подобрали. Потом різали, сшивали и латали.

Потом помолчал и добавил:

— Уж місяц, як змов літат. Но все не ту, все в Словению и в Черногорию. Я уж доносил му через другых о ордені. Обіцал зайти, коли прилетит ту.



[BACK]