На Родной Землі — Алексей Кожевников
АЛЕКСЕЙ КОЖЕВНИКОВ
(Из повісти “Воздушный десант”)

. . . Больше в тоту ноч мі не посчестилося встрітити своих. Остаток ночи я шол, а на день сховался в снопах гречкы, близко села, так, штобы видіти и слышати німцов. Рано на тото поле приіхал старик и почал перекладувати снопы на драбняк. Старичок показался мі безопасным: маленький, горбатый, с несмілым лицом и добрым голосом.

Он с надзвычайном терпеливостью относился до свойой кобылкы. Коли треба было переіхати от одной копкы снопов ку другой, рыжа долго крутилася, розганялася, махала хвостом, а старик просил єй миролюбиво:

— Но-но, матушка, н-но! Давай, божа, давай! Я поможу, — и подперал худым плечом люшню, штобы пхнути.

Я высунл кус голову и рюк:

— Діду, тихо! Не пугайся. Я свой. Подойд ку мі, дідушка, побесідувати треба.

Он выслухал мя без всякого зачудувания — показалося, што таке йому не новина, — подошол дораз:

— Бесідуй, сынку!

Я звідал о парашютистах.

— Кто они — я не знам, але были пять дней тому назад. Пити заходили. А больше не слышно.

Звідал о німцах.

— Их много, особливо послі парашютистов, як хробаков послі дощу. Бесідуй, сынку, скорше!

Я звідал о дорогах, якы спокойнійшы.

— Недобрый ты час выбрал на прогулькы. Тепер всі дорогы, як пательни, горяченькы. Одно пораджу — поменьше показуйся меж людми. Німцы так напугали народ, што дакто и не хотіл бы, а зо страху покаже на тебе.

Я попросил діда привезти мі дакус хліба и воды.

— Добри, привезу.

Он уіхал, а я с подвоєном увагом почал обсервувати село и дорогу. Всяди были німцы.

Вот старик появился знов; проізжаючи мимо мене, он осторожно спустил на землю окраєц хліба и бутылку воды.

— Посудину верний; послідня, — шепнул он.

Я перелял воду во флягу и, коли дідо проізжал назад, вернул му бутылку.

На въізді в село мого діда задержали, роскинули цілый воз, а самого увели под конвойом.

Яку-си скверну роль ту напевно зограла бутылка. Німцы долго передавали єй из рук в рукы. Може быти, дідо планнр сховал єй, быти може, она блисла у нас на полі на солнці и дакто увиділ.

Одна группа німцов увела діда, а друга пошла ку копам. За мном, розумієся. Німцы шли дост байдужно, полным ростом. Я и выкорыстал тото — акуратненько зрізал всіх — их было пятеро — и побіжал. Спочатку полем, ховаючись за копами, потом звернул на луку, в стогы.

И там, где здавалося, што я уж спасеный, мене нараз опарила куля. Лем ту я зауважил, што у одного из стогов стоит подвода и німец ладує сіно. В тот момент он оставил вилы и знов цілил в мене. Я метнулся за стог. Друга куля пролетіла мимо.

Дальше почалася гра в бабку. Мы оба с німцом ховалися за одним стогом. Котрому-си з нас треба было неуникнено умерти. Ранил он мене скверно, в шию, и у мене спочатку очи и самый ум помутилися. Положение моє было недобре. Фриц наступал, я отступал. Округлый брюхатый стог перешкажал нам видіти один другого. Но люфа фрицовского автомата што хвильку стырчала предо мном. И так близко, што один зручный скок, и мож хопити руком. В тот сам час мож достати и цілу чергу прямо в грудь. Я отступал и отступал и старался тым часом пересилити дурь и слабость от раны.

А пересиливши, я перешол в наступ. На один миг я увиділ фрица — ліпше сказати — часть його лица: дві темны ноздри, рыжы усы и злы, выщирены зубы. Я не встиг выстрілити, як фриц сховался знов.

И потом — ни фрица, ни навет кончика йог автомата. Слышу, пыхтит обок, а штобы увидіти и тым больше пристрілити, треба рванутися вперед. Рванешся, а он возме, як слідує, на автомат. Ну, думам, в борьбі коло стога наступательна тактика не годится. Най фриц рванеся, а я го прийму.

Знов вижу люфу фрицового автомата. Автомат высуватся кус больше. На мою грудь як бы набивали, обруч. Я напружам всі силы, и “обруч пукат”. Я вздыхаю вольно, рукы отразу кріпнут, и мой ладунок беспомыльно летит в люфу німецкого автомата. Автомат никне. Я роблю скок вперед и перевожу дощ куль на рыжы усы.

Німец мертвый. Конь дремотно жує сіно. Вколо пусто. Знимам свою униформу, ховам в мішок и надівам фрицовску. Полголого німца завалям сіном, потом вдрапуюся на воз и іду.

Лукы идут далеко, вдоль рікы, може быти, на всю долготу єй течения...


* * *

Лукы увели мене далеко, а куды — не знаю. Таж не будеш звідувати встрічных: “Скажте, куды я заіхал?” — або роскладувати мапу и окреслятися...

Окреслитися сейчас мі дуже потребно. Я серьозно раненый, кров мочила грубу повязку, на котру я ужил ручник и дві онучкы. Больше у мене ничого ніт. Та може роздерти сподню білизну? Мі треба скорше ку своим.

Вечерный чуткий воздух доносит голос из пару сел.

“Ну, віщун, говор: куды пойдеме?” — звідую я своє сердце. Єсли слух, око, досвід и ум часом вконец отказуются дати раду, то сердце и в самом неясном положению все што-си знає. Я гварю лем про свое сердце. “Куды же? В дальше село? Чом? Так, без всякых “чом”... Больше подабатся. Там кто-си дуже красно співат про рябину: “Трудно мі, рябині, к дубу перебраться, горько сиротині вік одной качаться.”

Співат женщина, сама. Дошовши до конца, она починат пісню спочатку. Вот я и пойду прямо на пісню, прямо ку той женщині.

Вхожу в село. Но пісня умолкат. И сердце мі не може подсказати, где, в якой хаті глядати пісню. Тогды буду стукати в перву. Но и первы хаты — дві. Я долго хвіюся, в котру вступити: в одной хаті може быти пісня, а в другой — куля.

Дни пресижую в потоках, в полях, в зернах, в бездійных вітряках, в буряні. По ночам блукам.

Кормлюся тым, што нахожу под ногами: кукурузом, суровом картошком, бураками, подсолнечниками.

Питьом богатый. Беру го в вітряках. Майже в каждом из них єст противопожарна бочка. Питье застаріле, затухле, но жолудок мой переносит го героично, ни раз не боліл.

Губит мене голод — у мене уж пухнут ногы, — губит самотность, а больше всього рана. Она продолжат кровоточити и гниє. Чувствую по запаху.

Предо мном знов два села. В котре зайти? Єст в них што-си знакоме, як бы уж виділ. Иду в праве, оно поближе. Стукам, стукам, стукам. . . и прохожу ціле село неуслышаным. Ночую коло крайного дома, притулившись ку стінкі хліва. Идти дагде, ховатися — ніт больше силы.

Будит мя гусий гогот. Совсім світло. Хорошо видно друге село. Знакоме, памятне село. В нем єст горбатенький старичок Никанор, котрый первый накормил и напоил мене, а потом, быти може. . . Я боюся выговорите. . . зрадил.

Подношу кусок доски и, операючись на него, иду в село, где Никанор, котрый. . . Спас або зрадил? Иду к Никанору. В селі уж будятся. Но я иду. И пойду! Моя, родна земля. Кто посміє прешкодити мі! Най лем попробує. Никто и не думай! Я иду к Никанору, к Никанору. К мойому спасителю. . . К мойому зраднику. . . Тото мы сейчас розбереме.

Иду селом. Окна ище заслонены занавісками, двери не отворены. Где стукнути, кого звідати, где проживат мой Никанор? Но мі днеска счастье: из хаты, што против мене, выходит дівчина с ведрами.

— Скажте, где проживат Никанор?

— Никанор? — она спугано подносит брови. — Який?

— Горбатый. . . Мой Никанор.

Она, як от сильного порыва вітра, подаєся назад в хату. Я вхожу за ней. Она заперат двери.

— А вы кто?

— Я. . . тот. Никанор знає.

— Тот?. . . переспрошує она. По зміні чувств, котры охоплюют єй лице, я вижу, што и для ней знакомый “тот”, — она слышит о нем не первый раз.

— И вы не знате? — шепче она. — Никанора ніт. Никанора повісили німцы. Заміст вас. Йому сказали: “Покаж, где тот. . . Тот, кому возил воду.”

— А Никанор?

— “Знати никого не знаю. Никому не возил. А бутылку нашол в.полі.”

— И повісили?

— Повісили.

— Где?

— У нас на улиці. Столбы стоят ище, видно.

— Давно повісили?

— В тот сам день.

— Где похоронили?

— Не знаю. Увезли куды-то німцы.

Она стоит. Я розумію, што гость я не беспечный, и гварю:

— Дайте мі поісти! Я умерам.

Она быстро, с явном радостью, отрізує скибу хліба, достає зо столика два яблока и подає мі. Я беру, потом кладу на стол и сам сідам ку столу.

— Ніт, ніт. . . Вы там. . . там, — бурмоче она зо страхом и отходит ку окну.

— У кого-ж, наконец, мож посидіти?! — мужска гордость, стыд показатися слабым и всяка осторожность покидают мене. — Полмісяца я не сиділ, вот так, на лавкі! . . .

Она продолжат уважно смотріти на улицу. Ци она слухат мене, ци слышит, — не знам. И нараз быстро обертатся. Я даже привстаю от здивования, таке у ней нове лице. Ласкаве и печальне, ясне и затуманене, як раз таке, якым быват лице у дівчины, коли она проводит дорогого чоловіка, проводит далеко, надолго и вот стоит с ним послідны минуты и цілом душом жадує, што они летят так скоро.

Потом дівчина подходит ку мі, кладе на мои плечи рукы, ласкаво, осторожно гладит брудне, загрубіле сукно курткы и говорит такым голосом, котрому немож противитися, якым говорят: “Милый, дорогий, ну, побудь зомном ище хоц одну минуту,” — говорит: “Уходте сию же минуту!". . .

Я вскакую и ухожу. Хліб и яблока остаются на столі. Остаєся и моя опора — доска. Я забываю всьо, даже взглянути на шибеницу, где за мене, заміст мене погиб убогенький Никанор.

Иду безроссудно сміло. . . Чувствую, што вколо мене світлый день. . .


* * *

Кто-си трясе мя за плечи и шепче:

— Товариш. . . товариш. . . товариш. . .

Отвертам очи. Хлопчина. . . И чого йому треба?

— Товариш. . . Подме скорше.

— Куды?

— Я тя не знам.

И знов шепче, шепче. . . Коли я вышол, його сестра Настенька послала го за мном, послідити. Коли я почал спускатися в берег и упал и остался ту лежати, он нарвал травы и прикрыл мя. Потом побіжал ку Настенькі. Она знов послала го ку мі. Он вертілся коло мене до вечера.

— Вы — тот?

— Ну, тот.

— То подме!

— Ну, подме! Надокучил.

. . . Я лежу на повалі, под котром жиє Настенька. По пару раз денно она выходит ку мі, промыват и перевязує рану, приносит борщ, кашу, молоко. Яблокы цілый час коло мене, ціла скринка.

Вчера, перевязавши мя и накормивши, она не зникла пугливо, як звычайно, а сіла ку моєй голові и шепнула:

— Хочете почитати, што про нас німцы пишут?

— Про вас? — я кивнул єй.

— И про мене и про вас, — она усміхнулася, — компания одна.

Тото было уж цілком интересно. Я думам, што лежу в цілковитой незнаности, а німцы не лем знаю, но уж и пишут. Я так и рванулся ку Настенькі.

— Шш. . . — она затисла уши руками, — як мож так. . . услышат.

Потом из широкого рукава свойого білого пестро и богато вышитого кафтана осторожно вытянула паперик, зверненый в трубочку. То была німецка афишка — оголошение до місцевого населения. Німцы повідомляли, што червены скинули великий десант. Дальше страшили, што десантникы — убийцы, грабители, насильникы, подпаляче. Дальше призывали выловлювати их, показувати, где мы хоронимеся. Афишка закончуваласу списком кар и наград.

За помоч десантнику — шибеница, кареся ціла фамилия; за пойманье — пятнадцет тысяч марок; за одно показание, где находится, у кого быват, — десять тысяч марок; за выдачу того, кто помагат десантнику, — также десять тысяч марок.

По желанию, грошевы награды заміняются натуром: водком, махорком, солью.

Коли я прочитал афишку, Настенька рекла:

— А вы — прямо в село, прямо в дом. . . Ище в білый день. Та ци так можно? Безжалостный вы чоловік.

— Чом безжалостный?

— А як же?. . . Себе погубите — ваше діло. Но и себе жалувати треба: вы молодый. А ку другому подойдете — и другого погубите. Он вам готовый добро зробити, а вы його на яку смерть подводите. Немож одно памятати: пити-істи хочу, мі жити охота, треба и друге: всім жити охота. Ну, отдыхайте, но тихо. Не дай Бог, дознаются, який скарб в нашой хаті жиє.

— И думаш, найдутся, донесут?

— Як знати?. . . А страшно. . . — она пугливо прислухалася, потом дошептала:

— Обоє мы двадцет пять тысяч стоиме. А у мене и мама, и брат, и ище сестра.

Она встала, штобы выйти. Я протянул єй афишку.

— Тота для вас, — сказала она, — у мене єст.

— А мі єй не треба.

— На память.

Я понял: афишка повинна напоминати мі о осторожности, што и другым, всім хочеся жити, што. . . Та ци мало што може напомнути така афишка? И сховал я єй в пачку писем из дому.

. . .Днеска я чувствую себе вполні здоровым и говорю Настенькі, што вечером пойду дальше. Она заберат мой пустый мішок и за хвильку вертат полный. Я звідую о дорогу на Канев. Настенька называт села, приміты, людей, у котрых мож переночувати, достати хліба, дознатися дорогу дальше. Я повторам за ньом из слова в слово. Довірити паперу немож ничого: таж што ни слово, то житя чоловіка, житя цілой фамилии, — и мы шепчеме до того часу, покаль не выучую всьо напамять.

Я готовый. Автомат и мішок уж на мі. Подаю Настенькі руку. Она, заміст того, штобы положити свою руку в мою, кладе мі єй на плечо. Она ничого не говорит, но я вижу по лицу, што в ней на душі, и сідам. И сижу ище долго, долго.

Выхожу. Німцы кидают ракеты, стріляют. А мі наплювати на тото. Кидай, стріляй. . . Всьо ровно мож жити на світі!



[BACK]