Faith46
ЮРИЙ СМОЛИЧ

История жиховскых лісовичок — найстрашнійша зо всіх, якы в час глубокого рейду по фашистах довелося услышати бойцам батальона, где командиром товариш Харченко.

Жиховскы лісы уходят в пущу и дальше вяжутся с лісами Брянскыми, Орловскыми и Рязанскыми — лісным югом средной России. Батальон товариша Харченка шол с востока, пробираючись на юго-запад — в партизанскы край украинского лісостепу.

Роскошный и глухий украинский сіверный ліс! Над роздолами просторо роскинулася могуча дубина, над плесами струнко спинаются яворы, в низах тіснится осика, буйніє ліщина. Густы гаи, як бы чемно обходили селища и ораницы, западают в мочары, а на піщаных горбах велично взносятся стрункы высочезны боры. Глушина в сіверных украинскых лісах страшна, в мирных часах подальше от селищ на десяткы километров не встрітити вам чоловіка.

На стан жиховскых лісовачок натрафила розвідка сержанта Хоруженка, коли пробивалася лісом понад старым закинутым торфищом.

В сосновых зарослях бойцы раптом набрели на могилку: над горбочком похилилася струнка сосна, против востока на ней стесано кору, и на злупеному отземку выдрапано и написано синим химичным оловцом:

“Марина — 18/ХІ, Настя — 19/ХІ, Ирина Павлівна — 19."

Химичный оловец ростюкся, дощи змыли го, решту вссало и вынесло смолом дерево, але в глубокых порізах деревины ище осталися примітны рискы.

Бор тихо гул верхами, на болотах цювирникала пташня, отземком надмогильной сосны поволи стікала набырніла капля смолы. Ниже обтесаного місца на краю коры смола застыгала кришталевым, провидным бурштиновым грибом.

Бойцы поскидали шапкы и на миг похилили головы над піщаным горбком. Три смерти ховала в собі невідома могила. Три людскы трагедии. Три житя.

За полгодины бойцы знов натрафили на могилу. На сосні над могилом вырізано, як и перше:

“Наталка Б. — 23/ХІ, Наталка М. 24/ХІ.”

Не трудно собі представити и прочитати историю тых невідомых могил. Брели лісами біженцы с оккупованых территорий, бігли гет от німецкого лиха невідомо куды, — опасность, горе, голод были их вірными спутниками. Силы покинули пятьох, страшна смерть далеко от родной стороны замкнула им очи навікы. Товаришы поховали их, смутно ушанували память и побрели дальше на восток.

Дальше на воинов ждала ище несподіванка. Под молодыми сосенками лежали два трупы, ледво присыпаны чистым піском. Очевидно, и над ними был насыпаный горбок, але послі дощов шла вода и знесла пісок в яругу. Трупы были давны, останкы прикрывало зотліле шматя — шматкы хустинок, решткы сподниц.

— Жены, тай жены, — смутно рюк Хоруженко. — Выгыбат наш край...

Иншы молчали. Постояли понуро с кашкетами в руках, зотхнули и пошли. За рок войны бойцы насмотрілися на страдания, на кров и на смерть. Ненависть и жажда мести ярили в их зраненых душах. Спочатку, коли доводилося попадати на ростерзаны тіла — кров закипала и ударяла буйном фальом в сердце. Воины кидалися наосліп вперед — лем бы ближе до врага, знищити го, вгрызтися в горло. Потом ненависть и жажда мести дисциплинували завзятых юнаков. Они молчкы и похмуро смотріли ище на одну смерть, вздержували свою лють — ховали ненависть для остаточного побідоносного удару: штобы не лем отплатати, але росплататися сполна.

— До бою! — раптом шепнул Хоруженко.

Воины упали в пісок и выставили автоматы.

Хоруженко пильно придивлялся до сосновых корчов. Сомніния не было: меж молодыми зарослями рушался чоловік. Галузкы тряслися, посыпался пісок в яружку, послышался шелест и знов стихло.

— Встати! Рукы в гору! Ждати так, покаль подойдеме! — приказал Хоруженко.

Но на крик Хоруженка не отозвался никто.

Тогды Хоруженко поднял бойцов, и они подступили, оточуючи сосенкы.

Стіна молодых сосенок была не широка, за ньом розлягалася піщана лысина. На лысині в піску ту и там лежали тіла. Их было шестеро. И знов то были жены. Шесть мертвых женщин. Встороні, под сосном, лежала сема. Она была без памяти, но ище жива.

Женщина роскинулася горі лиц, пальцы єй рук вгреблися в пісок, лице почорніло, губы потріскали, очи порожно и бездумно смотріли в гору. Женщина была жива, але жити єй оставалося недолго: она умирала з голоду и вычерпания.

Пару кропель горілкы на голы ясна выдобыли из грудей женщины тихий стон, холодна вода на голову примусила єй клипнути повіками, глоток горячого бульона с термоса Хоруженка дал єй силы зотхнути.

Тогды бойцы быстро связалися с группом, положили женщину на ношы и отнесли до батальонного лікаря.

До вечера лікарю посчестилося повернута женщині притомность. Загріта под пару плащами, она заснула на бивуаку, а ранком, напоєна горячым консервным молоком, она заговорила.

— Людонькы... — прошептала женщина и затихла надолго.

Она молчала долго, молчала, як нежива, лем тремтіние тканины над грудьми свідчило, щто в том высхненом тілі ище тліют решткы житя. Она зажмурила очи. Командир Хоруженко, лікар и бойцы стояли вколо и терпеливо ждали. Але женщина не говорила больше ни слова. Лем за який-си час спод зморщенных повік выкотилася слеза и побігла через щеку.

— Заплакала, — рюк лікар, — тепер ожиє. Молодость возме своє и переборе...

Молодость? — звідал командир Харченко.

И всі посмотріли на женщину. Волосы єй были сивы, лице в зморщках.

— Єй двадцет два рокы, — рюк лікар, — молоде дівча...

Женщину понесли на ношах за батальоном.

До вечера женщина опритомніла зовсім, єй накормлено осторожно, але поживно, и она змогла дашто росповісти. Ясный розум и память осталися при ней.

Вот, из єй оповідания — история жиховскых лісовичок.

Их было двадцет три, коли они схоронилися в жиховскых лісах. Десять в разный час не повернулися до табору, пошовши на партизанскы діла. Пять, помершых от голоду и хворот, живы поховали под соснами; колхозниц Марину и Настю, учительку Ирину Павловну, колхозницу Наталку Б. и студентку Наталку М. Дві умерли позднійше, коли у живых не было уж силы рыти могилу, и их присыпали лем піском. То были Феся и колхозница Александра. Другы на піщаной лысині в сосновых корчах ище боролися зо смертью за своє несчастне, полне страданий житя. Але доходило до краю вычерпание, и одна по другой умирали и они. Померла Рива, раховничка в фафинерии, померла колхозница Верка, жена офицера Одарка, колхозницы Меланка, Мокрина, Явдоха. Послідном померала Віра, — то єй и нашла розвідка Хоруженка. Віра была зоотехником в жиховском колхозі “Червеный прапор”.

Много зла зазнали жиховскы женщины за дни оккупации. Домы их зруйновано, господарство розграблено, а самых примушано каторжно працувати на німецкы потребы. Они мужно и терпеливо зносили всьо, бо вірили, што незадолго упаде власть німецкых катов и повернеся совітске житя. Они постановили вытерпіти всьо доостатку, лем бы дожита до побіды.

Но несподівано много жиховскых женщин одержали из німецкой комендатуры повісткы: явитися для отправкы на роботу в Германию.

Того не могли знести женщины. Они могли терпіти страшны мукы в ожиданию побіды, но они не згодны были идти в рабство во вражу, ненавистну краину. Они зговорилися меж собом и вночи зникли зо села. Женщины не знали далекых и путаных в пущи дорог, но розуміли, што, коли идти против всходу солнца, то дойдеш до фронту, а за фронтом — своя, родна, совітска сторона. И они пошли. Утечи, спастися, пробитися до своих — у них не было иншой мысли.

Но, нашовшися в лісі, они постановили иначе. Замного гніва и люти набралося в их сердцах, штобы лем так покинути родну землю и утікати світ за очи. А постріляны отцы? А загинены діти? А сплюндрованый край, грабеж, здівательства, насильства? Так, за всьо то росплатится Красна Армия, коли выжене оккупантов. Но женщины жаждали неотложной помсты. Они рішили остатися в лісі и росплачуватися с фашистами, як розуміют. Они могли бы пробитися до своих, але не хотіли: они не могли.

Жиховскы лісовичкы не мали оружия, штобы стріляти врага зо-за корчов. У них не было и выбуховых материалов, штобы высаджувати на воздух поізды и фашистскы склады. У них были лем голы рукы и лють.

И вынаходлива людска лють.

Лісовичкы выходили на дорогу навстрічу карным отділам, якы шли успокоювати непокорны в лісах селища и хуторы, — вызывалися проводити карателей коротшыми лісовыми стежками, заводили их в трясины и потопали разом с німцами. Так взяла разом с німцами трясина колхозницу Теклю и пятнадцетрочну школярку Килю.

Лісовичкы пробиралися до войсковых німецкых постойов и подпалювали фураж, або пускали з дымом скирты в полі, — штобы не забрали украинску пшеницу німецкы каты. Коли их ловили, то вішали на телеграфных столбах. Так повішно колхозниц Галину и Докию, и студентку Олесю.

Лісовичкы прикидалися перекупками, выходили на базар и трули ласых фрицов напойом зо соком волчой ягоды або цикутом. За то згинула Мотря, Варвара и Любина. Стефа згинула невідомо як. Здаєся, тогды, як пробивалися на хуторы, заманювали фрицов на любощы и дусили их в обыймах голыми руками.

Жили лісовичкы в пущи. Літо кормило их диком ягодом, осінь — корінцами. Ловили в сільца птахы, часами убивали кийом необачного заяца або лишку. Іли мышей, жаб, ужей. Варили юшку з болотной водоросли. Хоробы валили их з ног. Силы оставляли их и они умирали з вычерпания. А другы жили дальше, бо их держала віра, Што таки приде година побіды...

Віра пережила всіх. Єй не дали загинути бойцы.

Бойцы слухали оповідания Віры молчкы. Непорушны и суровы были их лица. Замного горя виділи они за свой молодый вік. Віковый ліс взносился вколо них мурами и сходился вгорі склепинями. Меж высокыми конарами уж запалювалися тихы звізды, — родне небо было на запад, на восток, на сівер и юг. Вітрец гул в верхах сосен, біг над гаями, через піскы и мочары, слался над широком родном земльом, залятом кровью, всіяном трупом, — аж тяжком от стонов, люти и ненависти. Заходили на тоту землю татаре, туркы, польскы паны, регименты германского императора Вильгельма. Радо принимала украинска земля в свои нідры всіх врагов, — выстарчало місца вражым мертвецам помеж близкых сердцу родных цминтарей. Не вертаются с сей земли до свого дому врагы — лягают ту трупом. А земля дальше стоит. И дальше жиє на землі народ.

— А отчого же пошла помеж вас, женщин, така люта ненависть до німецкых фашистов? — звідал один из воинов.

Другы посмотріли на него незадоволено. Ци мож звідувати чом и за што ненавидит німецкых оккупантов вольный украинский народ?

Віра также молчала. Воин заганьбился и отступил с кола. Молчали всі. Каждый думал о свойом.

Але Віра передыхнула и заговорила. Она отповідала на вопрос воина.

— У всіх, — рекла Віра, — єднаково. Но у каждой своє...

Она помолчала, передыхнула и тогды заговорила тихо и монотонно, як бы не первый раз говорила тоты слова:

— У Марины мужа убито на фронті... У Явдохы померла дитина з голоду... Варвариного нареченого німцы спалили огнем... У Наталкы другой росстріляно отца и матір... Наталку-першу они згвалтували... Настю покалічили на ціле житя... Докию...

— Ну, а у тебе? — звідал Харченко.

Віра помолчала хвильку.

— Та у мене ничого, — нарешті, рекла она, — и родичов не убито, бо я сирота, и нареченый живый с армиом пошол, и не гвалтили мене, и трафилося так, што и не били... И Олесю и Галину так само, як бы не скривдили нияк... Лем народ весь покривджено и краину сплюндровано. А я дуже люблю родный край.

Она замолкла. Молчали всі. Так часто доводится слышати тоты слова “Люблю родный край”. Они просты и дуже великы тоты слова.

Бойцы похилили головы и молчали. Дополна набрали ненависти их сердца. Доходило до краю их вздержуване напружение.

— Люблю, — ледво слышно прошептала ище Віра, — люблю.

Faith46End

[BACK]