Земля кличе — Василий Некрасов
ВАСИЛИЙ НЕКРАСОВ

До Степанихы оставалося ище километры три. Дорога шла лісом. По обом сторонам стояли буры от моха березы, обросшы пушистым инейом. Воздух был полный морозного пороху. Скрозь дерева місцами просвічувало просторне зимушне поле. Федор Иванович приспішил крок: “Як-то там, дома, ци всьо в порядкі! Певно, староста-паразит покою не дає старушкі.” Вчера он достал доволенку зайти в містечко, купити соли. Но вернутися на-час йому не удалося: пришла сніговица и он заночувал у свата Егора. Он знал, што за спозднение чекат го штраф або мусова робота. Но йому было тепер не до кары. Сват занепокоил го страшном, здававшомся неправдоподобном новостью, — якобы німцы с приближением фронта всьо население гонят в Германию, а села дотла выпаляют.

И чым ближе он подходил ку селу, тым тревожнійше и смутнійше ставало на душі.

Ліс остался позаду.

Зо-за горба показалася знакома звоница. Скоро он буде дома. От всей многочисленной родины Федора Ивановича осталися жена и невістка Клавдия с двома внучатами. От трьох сынов, як почалася война, он не мал ниякых вістей. А дочка пошла в партизанский отряд.

Вышовши на горб, Федор Иванович застыл на місці. В груди заперло дых. Всьо пред ним нараз завернулося, поплыло.

— Та што-же то таке, Господи Боже мой? — прошептал он онімівшыми устами.

Федор Иванович подошол ку свому обыстю. На концу него, около рікы, уціліла лем сама баня (лазня). Там, где стоял дом, — купы попелу и закоптіла русска печь. От забудовань осталися обгорены дубовы стоякы. “Но где-ж моя родина?” Федор Иванович широко ростворил низкы двери в баню. В лице ударило спертым, пропахшым мылом, дымным воздухом. В куті темніла печь с огромным котлом, вздолж стіны тянулася широка лавка.

— Угнали в Германию! — безнадійно тихо рюк Федор Иванович.

И ту силы оставили го. Ногы подкосилися, и он вяло опустился на лавку.

Под подлогом бани пищали мыши, однотонно тряслася шиба в оконці. Тонко, на разны голосы, завывал вітер. Густа, окладиста борода Федора Ивановича покрылася кудрявым инейом. Он совсім перестал чути на собі одежу: ни кожушок, ни валенкы уж не гріли. Тіло кочаніло. . . “Таж так и застыти мож” — тота мысль принудила го встати и выйти из бани. Над полем стояла сірувата предвечерня мгла.

— Та-ак, а жити треба! — глубоко вздохнул Федор Иванович.

Он росчистил вход в пивницу, где хранилися зимушны припасы родины: прегородка картофель, діжкы с капустом и солеными огурцами. Нанюс в баню дров. Запалил в пецу. Потянуло теплом. В котлі заклокотала вода. Запахло вареном картошком. Федор нерухомо сиділ пред печком, не спускаючи очей с яркого огня. Мысли о родных не оставляли го.

В оконце давно смотріла синя ноч. На тонком морозном рисункі на шибі лучисто грали великы сивы звізды. Федор Иванович, затулившися с головом в кожух, люг на лавку. Но сна не было. Он превертался с боку на бок. Вставал. Курил пипку. Выходил с бани. Над лісом, в густо-синьом небі, стояло огромне, червене зарево. Розоватый отсвіт от него ложился на поле, на верхы дерев. Где-си рокотала артиллерийска канонада. На шоссе шуміли машины.

. . . Потянулися дни, одностайны, подобны єден на другий. Федор Иванович навет не зауважал их. В ньом як бы замерло всьо. Часами он цілыми добами не вставал с лавкы, не палил в пецу, не варил картошкы. Спал чудно мало. И каждый раз, дост было забытися хоц лем на одну минуту, йому снилася або жена, або дакотра дитина, або внучата. И тоты сны ище больше мучили и ранили його сердце. В одну с такых ночей, коли он лежал с открытыми очами, зо стисненом в зубах згаслом пипком, йому почудился скрип морозного сніга. Як бы кто шол на лыжах. “Кто бы то мог быти?” — Федор Иванович привстал. Заглянул в оконце и, вздрогнувши, отскочил. Прямо ку бані по стежкі іхали штыри лыжникы в білых плащах, с низко натянутыми на лица капушонами. На груди у каждого висіл автомат. “Німцы!” — Федор моментально перемінился. От физичной немочи не осталося ни сліда. Стиснувши в рукі топор, он, затаивши дух, встал коло двери. Сердце громко и часто стучало, каждый удар його отдавался в висках. “Хоц бы єдного убити, гада. Помоги, Царица небесна. . .” Скрип лыж все ближе и ближе, Феодор поднюс вгору топор. Но тут, за стіном, послышался спокойный, окаючий русский говорок.

— Говорил же я вам, хлопцы, што ту кто-си жиє. Так и єст!

Лыжникы оказалися совітскыми розвідчиками. Они пришли в баню, посиділи коло пеца, закусили горячом картошками с огурчиками, покурили. Федор Иванович поділился с ними своим горем.

— Ничого, отец, не горюй, — рюк командир, скуластый, білобровый хлопчина. — Далеко угнати не вспіют, отобьеме.

— Направду отобьете?

— Розумієся. Лем посмот, сколько дому вертаются, — всі дорогы мирным населением забиты.

— Недількы через полторы ждий свою старуху в гости. . .

Надія на повернение родины знов вернула Федора Ивановича до житя, дала му и силу и бодрость духа. На слідуючий день почалося беспорядочне отступление німцов. Цілу ноч шол горячий бой за станцию и районный центр. Прислухуючись до трескучых арматных выстрілов, Федор с ликуюче-радостным чувством говорил до себе: “Ну, тепер карачун німцу. Тепер уж му не устояти, проклятому.” Он вірил, што не днеска — завтра повинна вернутися його родина, и потому приступил до утепления бани: переробил печку, подогнал двери, штобы ліпше приставали, зо жердок и соломы приставил сіни. Коли всі приготовления были закончены, Федор Иванович кажде рано почал виходити ку шоссе, по котрому бесконечным потоком тянулися обозы мирного населения. Дакотры іхали на конях, другы на коровах, но большинство шло пішком, тянучи на саночках свой скудный скарб.

— Чиі будете? — звідувал многых Федор. — Не приходилося вам встрічати Стенихы?

Но никто не порадувал го вісточком о родных и близкых. Федор долгыми годинами “дежурил” около шоссе. Світячыми очами проводил он огромны, посивівшы от мороза танкы. С грохотом и лязгом, вздымаючи сніжный порох, они вихром пронеслися мимо.

. . . Женщину в дубленом сердачку Федор Ивнович зауважил здалека. Операючись на палку, она ледво перекладала ногы, часто спочивала. За ньом слідом хлопец дванастрочный тягнул саночкы, в котрых сиділа дитина, замахулена в подерту колдру. В пару кроках от Федора жена, выронивши с рук палку, повалилася горізнач. Мальчик кинулся ку ней. Голосно заплакала дитина. Женщина лежала с мертвенно-блідным лицом, покрытым каплями пота. Из полуоткрытого рота вырывалося тяжке, порывисте дыхание. Она была без памяти.

— Далеко идете? — звідал Федор Иванович.

— Годуновскы мы, — плачучи отповіл мальчик.

— Ех-ма!. . . Плохо діло. Ну, ничого, хлопче, што-си лем придумаме. Побуд хвильку с матерью. Я скоро вернусь.

Федор сходил за саночками. Уложивши на них хору, он привюз всіх до себе. Жарко натопил печку. Зварил желізняк картошкы. Покормил дітей, уложил их спати, а сам остался коло хорой. Чадивша коптилка тускло освічала баню. Женщина не приходила до себе, бредила, металася, просила пити. Лем один раз она, открывши очи, посмотріла вколо:

— Где я? — ледво внятно прошептала она.

— Лежте, лежте, мамо, — рюк Федор Иванович.

Женщина попробувала встати.

— Дідушка, не покидай ради Бога моих діток. . . — великы слезы быстро побіжали по єй впалым, горівшым нездоровым румянцом щекам.

— Ну, нетреба того, нетреба, — успокоювал єй Федор. — Гварю, полежте собі спокойно.

Женщина повалилася на спину, и знов почала в горячкі бредити. До рана она умерла.

. . . Старунок о дітях не был для Федора тяжкым. Наконец-то кончилося його тоскливе самотне житя. Дітскы голосы як бы загріли його неуютну хижину.

Долгы зимовы вечеры уж больше не пригнетали го. Федор Иванович сплел с ивовых прутов дітске лужечко, зробил стол, два столбцы. Коротаючи долгы вечерны годины он бесідувал с Лешком. Они обсуждали насущны вопросы свойого житя, строили планы на будуче.

— Ех, коника бы нам, хоц бы лем такого малого, спокойного, тогды мы бы с тобом, Лешку, зажили, — говорил Федор Иванович.

И завітна мечта их, котра здавалася цілковито недосягненом, сполнилася чудно легко и, головно, несподівано. Бродячи зо стрільбом по лісу, Федор наткнулся на стоявшого коло стога раненого коня в німецкой упряжкі. У него осколком был вспоротый бок и ушкоджена задня нога. Худый, облізлый, он ледво держался на ногах. Раны были покрыты гнойом. и сукровицом. Федор с трудом довюл коня до обыстя.

— Ничого, Лешку, вылічиме. Памятай, весном он буде орати, — сияючи карыми очами, весело рюк Федор Иванович, гладячи свою густу бороду.

. . . Зима кончилася. В полудне, цілком повесняному, с высокого синього неба пригрівало солнце. Прилетіли грачы. С приближением весны у Федора Ивановича и у Алексия прибывали все новы и новы старункы. В колхозной стайни они починили дах, пробитый снарядом, перенесли там цілый уцілівший инвентар, котрый они откопали под розвалинами будинков и сніговых заметей.

— Вернутся нашы, спасибо нам, хлопче, скажут, што спасли колхозне добре, — с горделывом усмішком зауважил Федор.

Ку ним часто заізжал предсідатель сельской рады.

Присідаючи с Федором Ивановичом на дровно и закуривши пипку, он починал росповідати новости, якы слышал по радио и читал в газетах. Подробно говорил о господарскых ділах, о недалекых полевых роботах.

— Так сколько-ж ты, Иваныч, посіяти думаш? Гектаров пять зможеш? — достаючи из полевой торбы записник, звідувал предсідатель.

— Пяточку-то зможу. А с сіменами як?

— Сімена будут, За тото не грызся. А у мене до тебе ище така справа: вчера мі обіцали на сельраду молодняка дати для молочно-товарных ферм. Ци тебе взяти на увагу?

— А як же? Обовязково.

— Так, значит, дві теличкы я для тебе запишу.

. . . Нараз наступила весна. За дві добы с полей зогнало весь сніг. На тлочках сочно зазеленіла молода травка.

Выходячи ранами на улицу, Федор Иванович полном грудью вдыхал свіжий воздух.

— Яка благодать, — умиленно говорил он, подставляючи лице теплому, южному вітру.

Світ будился. В потоках шуміли поточкы. На разны лады співали пташкы.

— Ну, Лешку, скоро нам за роботу. . . Два-три дни, смот, земличка подспіє, — с добрыми нотками в голосі говорил он мальчику, вертаючись в свою комору.

Для полевых робот у них всьо было готове. На стіні висіла сіялка, старостливо и любовно сплетена с тоненькых личок, и дві пары новых лаптей ( плетеной з лыка обуви). Около бани стояла поскладана зо старых частей теліга.

И вот, наконец, пришол тот желаный день. Предтым дньом Федор Иванович обошол ціле тото поле, котре он намітил зорати. Дому он принюс в жмени грудку суглинистой земли и, с благоговінием смотрячи на ню, тихо рюк:

— Смот-ле, хлопче, земличка — сметана! Сам раз орати!

Ночом Федору Иваничу спалося планно. Смутна тревога волновала його селянске сердце. Вспоминалися минувшы весны. В колхозі он много літ працувал завідуючым господарством. И перед ним вставали предвесенны старункы, подготовка сіменного материала, збруи, инвентаря. С якым, бывало, глубокым задоволением и гордостью он переступал порог зернохранилища — обширного шпихліра, с огромными перегородами, до крайов полных чистого, отборного зерна.

Лем што почало розвиднятися, а Федор Иванович был уж на ногах. Діти также встали рано. Поснідавши, они втроє направилися в конюшню. Ту Федор Иванович запряг “Сірку" в однолемешный плужок.

— Ну, рушай! — сказал он Алексию.

Рано было ясне и тихе. В воздухі тонко пахло березовыми почками, подсыхаючом земльом, молодом травном. В ветлах кричали грачы. А в синьой, бездонной вышині звеніли незримы жаворонкы.

Поле починалося за селом. Широка и ровна смуга земли, покрыта буром тамторочном стерньом, тягнулася до самого ліса.

— Вот ту мы с тобом будеме трудитися. . . — рюк Федор Иванович.

Острый лемех мягко и послушно вошол в сыру землю, поднял пласт стерни. Ровна борозда чорным шнуром потянулася через всьо поле.

Зробивши два кола, он передал вожжи Алексію. Мальчик, баском покрикуючи на коня, увіренно закрачал за плугом.

Федор Иванович опустился на придорожну канаву, заросшу старыми дуплистыми ветвами. В их вітвях, покрытых жолтоватым пушком, гуділи пчолы.

“Брешеш, німче, — думал Федор Иванович, — русского чоловіка тобі не перемочи. Много ты, собака, напакостил, а вот вернутся нашы, вернутся, непремінно вернутся, так тогды зажиєме!. . . И село побудуєме и поля всі до порядку приведеме.”

А на другий день Федор Иванович приступил к сіву. Он важно крачал по полю. Весенний вітрок надувал на спині сорочку, теплыми своими пальцами ласкаво переберал його густу бороду. Беручи полну горсть тяжкого, Отборного зерна, он увіренным взмахом рукы широко опоясувал себе. Пшеница с шелковистым шелестом ровно клалася на землю.


Sowing46
Earth46End

[BACK]