Рядом с нами — Татьяна Тэсс
ТАТЬЯНА ТЭСС

В Одессі мі довелося попасти в один дом. Дом находится на Зоринской, 27, он походит на всі звычайны будинкы одесской окраины — маленький, выбіленый, зо шкляном “галлерийком”, выходячом в невеликий сад, где похвіюются под вітром дерева с крутыми розбухшыми почками и сидит на ланцушку лохмата зла собачка, лаюча хриплым басом. Жиє в домі родина Горгалюк. Даколи и я жила на той окраині и многых знала. Знала я и Серафиму Даниловну Горгалюк, невысоку, чорноволосу женщину.

Змінилася она за тоты рокы мало, даже не посивіла. Но в домі, кромі ней, я увиділа сейчас дівчину — блондинку, маленьку, привітливу и дуже хорошеньку. От ней як бы шли лучи счастья, счастья веселого, котрым с охотом ділятся, — того счастья, при виді котрого всякий чоловік обовязково починат вздыхати и усміхатися. Мати представила єй, як жену молодшого сына, Александра.

— А где сейчас сын?

Мати посмотріла на мене якысыми чудными очами.

— Та ци вы ничого не знате? — спросила она.

И ту мі росповіли дивну историю.

Росповідала невістка, а мати сиділа молчкы, уважно глядячи на ню живыми чорными очами, и лем зрідка поправляла: “Галинка, вот тут ты пропустила одно місце...” и тогды Галя верталася и росповідала пропущену подробность, а мати задоволено кивала головом.

Пред войном сын закончил летну школу. Осенью сорок другого року часть, где он служил, часово стояла в Иванові. Галя училася там в химико-технологичном институті. Они познакомилися. “Где звычайно знакомятся? — сказала Галя и подняла брови. — Розумієся, на танцах! Он такий любитель танцов...” В тоту пору он был лейтенантом. Вот на стіні висит його портрет — бравый летчик с живыми очами одесского юнака. Лейтенант почал бывати в студентском общежитию. Разом с Гальом в комнаті жили єй подругы — “одна Зина, потом Стася, умна дівочка така, и ище Клава.” Они ходили всі разом в кино, на танцы; лейтенант встрічал с ними и институті Новый Рок. Встріча вышла хороша, — такы встрічы долго вспоминаются, они встают пред тобом отдільными словами, от котрых перестає на секунду битися сердце, отдільными взглядами, обрывками музыкы.

Послі Нового року Галі треба было уіхати на практику. Лейтенант пришол проститися с ней. Они долго стояли одно против другого с серьозными настрашеными лицами, потрясены новизном и силом ставшойся в них переміны. Всі великы слова нараз вылетіли из головы, и они мучилися и не знали, што сказати, и прирекли одно другому “справдити свои чувства”, хоц уж всьо было ясно и сомніния здавалися им образливыми.

Коли Галя вернулася в Иваново, лейтенант уж уіхал на фронт.

Город был пустый. В нем осталися лем річы, напоминаючы о минувшом. Всьо мало инший смысл, — сходы в институті были уж не тыми простыми сходами, а тым дивным місцом, где они бесідували под Новый рок. Стали другыми улицы, домы, книгы, и даже столок в общежитию стал цілковито другым столком, потому што на ньом звычайно сиділ лейтенант, и Галя дружелюбно позерала на тот столок, як бы он был живым чоловіком.

Пришло перве писмо с фронта, Галя отповіла на него, она писала тепер писмо каждый день, як дневник. Наконец, пришло писмо, где лейтенант писал:

“Пребач мі, но ты прислала таке хороше писмо, што я прочитал го голосно товаришам. Я не мог оставити лем для себе тоты умны, добры и дорогы слова, я хотіл, штобы и товаришы дозналися о том, який ты правдивый чоловік, — быти може, у них ніт никого, кто писал бы им такы писма. Не сердся, мы прочитали го разом, я розділил тоту радость с товаришами, як ділятся хлібом.”

Тото писмо Галя читала каждый день рано и ище перечитувала в институті. Она много працувала, приготовлялася к дипломной роботі. Писмо было все с ней, — тото помагало терпеливо ждати новых писем. Но их не было дуже долго.

И нараз пришла телеграмма.

Галя читала єй, зажмурювала очи, потому што єй здавалося всьо то недобрым сном, знов читала, клала телеграмму в сторону, штобы она счезла, ростаяла, штобы мож было пробудитися. Но телеграмма не счезала. Она росла, роспухала, закрывала собом цілый світ. В телеграмі было сказано, што лейтенант раненый, лежит в московском госпиталі и просит Галю приіхати. Он раненый в оба очи и осліп.

Вышовши из института, Галя не пошла дому. Она долго ходила по улицам, с телеграмом в кишени, и рішала свою судьбу. Было темно и мокро, дул свіжий весняный вітер. Засунувши рукы в кишени, Галя блукала по пустынным улицам. Она уж не плакала, лице єй боліло от слез и вітра, она старалася обдумати всьо трезво и спокойно, во всіх страшных подробицах, всьо зважити, представити и обсудити сама зо собом.

Вернувшись дому, она написала лейтенанту писмо. Она доносила му, што постановление єй незмінне, она любит го, як предтым, но приіде в Москву лем послі того, як защитит дипломный проект.

Она не хотіла іхати в Москву, штобы плакати разом с ним и жалувати го. Она хотіла приіхати там инженером, самостийным чоловіком, котрый може строити його и своє житя. Тота маленька дівчина с курносым дітскым носиком засіла за роботу. Она працувала твердо, завзято, трудолюбиво.

Так прошло понад два місяцы. Двадцатого юля она защитила дипломный проект и через пять дней была в Москві.

Чоловік, первый раз попавший в очный госпиталь, мусит набратися мужества. Галя шла по долгому коридору, она виділа більма, рубцы, западшы вікы, она виділа світ сліпоты, в котром блукали наомацкы люде. Само горе жило в том домі. Галя шла все быстрійше, рукы єй похолоділи, она тяжко дыхала. Она майже вбіжала в палату и остановилась.

На лужку сиділ Шурик, тот самый Шурик, што и предтым, дорогий, любимый, с милым, живым лицом, на котром были тепер чорны окуляры. Он повернул голову, услышавши єй крокы, и так само, як предтым, она зауважила тот неуловимый и ніжный рух, тото внутренне світло, котре так чудесно появлялося на його лиці, коли он єй виділ. Она почувствовала, як нараз тає и счезат ужасне напружение, в котром она жила всі тоты дни, як тепліют, роспускаючися, мускулы, и закрыла на секунду очи от ощущения блаженного успокоєния.

Только тепер она поняла, што больше всього она боялася увидіти перед собом другого чоловіка. Она боялася увидіти перед собом чоловіка, жиючого в ином, чужом єй світі, отділеного от ней своим горем. Она боялася увидіти в нем приміты сліпца — пальцы, ставшы боязливыми и рухливыми, внутренню несмілость, готовность к жалости. Ничого того не было. Перед ней сиділ тот сам чоловік, котрого она знала. У него было дост моральной силы, штобы не зогнутися, не поддатися горю, не стратити себе, — старчило силы стати выше свого несчастья. Он протянул ку ней рукы и усміхнулся немного виноватым усміхом, як бы му неприємно было, што он в окулярах, и што взагалі с ним случилася тота нехороша история. То была рука мужчины, тверда и любима.

Через пару дней они поженилися.

Свадьбу отпразднували в Москві, у його теты. Отпразднували дуже весело, и они сами дивувалися, як им легко и просто. Як бы невзначай, Галя покраяла му колбасу на тарелкі, подсунула пугарик. Она зробила тото незамітно, не придаючи значения ни для него, ни для себе. Нич не отділяло го от другых, он был 30 всіми ними.

Через неділю она уіхала в Молотов устроюватися на роботу. Лейтенант остался в госпиталі с тым, штобы приіхати ку ней, коли она устроится.

Но в Молотові Галя застала от него телеграмму: “Ничого не предпринимай, вертайся в Москву:” Дораз за тым пришла телеграмма от теты: “Поздравляю тебе с геройом.” Галя змішалася, не знаючи, што думати. В тот час єй принесли газету, где был напечатаный указ о присвоєние гвардии старшому лейтенанту Александру Горгалюк звания Героя Совітского Союза.

Коли она вернулася в Москву, муж сказал єй, што постановил остатися ту и йому уж дали квартиру. Они разом вошли в дом, где мало початися их нове житя.

И знов Галя дивувалася житьовой силі мужа, його незвычайной завзятости. Он взялся сам починити газову колонку и, як жена ни отгваряла го, провозился пару дней и починил, не стративши ни одного винтика. Он сам поправил штепсели и зробил нову проводку. Он не лем не боялся всього, што змушувало го больше чувствувати свою сліпоту, но сам шол тому навстрічу, хотячи перемочи трудность, справитися с ней. Хороший пловец, он знов, як предтым, тренувался в плаванию, он заставил жену ходити с ним на лыжах по снігу и на лыжвах по леду. Она дивувалася його душевному зрінию, всплескувала руками и говорила:

— Шурик, ты, напевно, просто удаєш! Та-ж ты всьо видиш! Ты видиш ліпше, як я...

Нич не повинно было отділяти го от другых. Жена чудувалася його житьовой силі, не свідома того, што вечер, коли она блукала сама по мокрым весняным улицам Иванова и рішала свою судьбу, положил начало той силі и вірі в житя. Не думала она о том, што в ней самой также заложена тота моральна сила, котра помогла єй стати выше несчастья, зробитися для мужа не поводыром, не жалостливым помочником, а просто хорошом женом, правдивым чоловіком.

Институт академика Филатова находился в Ташкенті. Лейтенант постановил поіхати к Филатову, — быти може, окажеся можливым вернути взрок. Он предупредил жену, штобы она не строила на той надежді житя, — ранение дуже тяжке, операция и лічение можут окончитися неудачом. Но он мусит знати, што спробувал всьо, выкорыстал всі можливости. Єсли взрок не вернеся, то он всьо ровно зробит, што задумал. У него тверда, вперта память, котра с каждым днем все уліпшатся, он поступит в институт на историко-филологичный факультет и покончит го. Галя може быти того певна. И жена отповіла йому спокойно:

— Чого ты запевняш мене, Шурик, то даже дивно! Та ци я не знаю, што ты все робиш тото, што задумал?

Академик Филатов вернулся из Ташкента в Одессу, лейтенант зо женом также приіхали ту. Знов крачал он по той улиці, што и в дітстві. Он нашол засувку в дверках, отворил калитку. Послышалися крокы, шорох одежи, прервисте дыхание, лейтенант сказал предостерегаюче:

— Но, но, мама, лем не треба плакати...

В “галлерійкі” пахло, як предтым, сухом кукурузом, помидорами — запахами дома и дітства. Лейтенант перекрочил высокий порог. Он прошол по комнаті свободно, як зрячий, оточеный знакомыми річами в их милом, памятном с дітства порядку. Повольно и трудно пробила стара година, и он засміялся, познавши єй хриплый бой. Мати смотріла на него, на маленьку, привітливу невістку и постепенно чувствувала, што саме трудне уж прошло и ніт того, чого она найбольше боялася, — стісненья перед сыном, чувства непоправимой и ужасной страты, розлукы с тым дорогым, што она так любила в свойой дитині.


* * *

Разом с Гальом я была сейчас в Одесском очном госпиталі, где находится Александр Горгалюк. Мы разом вошли в велику палату. Муж не ждал Галю в тот день. Она молчкы показала мі його здалека, — он сиділ на лужку, я увиділа свіже, симпатичне лице, полне живости, увагы. Очи были закрыты чорными окулярами, хлопячы волосы сторцом стояли над чистым лбом. Он повернул ку нам лице, и нараз я увиділа, што оно освітилося знутри живым и быстрым блеском, он усміхнулся и сказал с радостным удивлением:

— О! Ты сегодня пришла!

Як он дознался о єй приході? По дыханию, по воздуху, в котром прошло видиме лем йому одному світло? Она подошла ку нему и сіла рядом, с простом и мягком свободом, они заговорили, — и уж не было ту ни палаты, ни лужок, ни сліпых людей вколо, а сиділи лем два люде, любов котрых и душевна сила оказалися сильнійшыми всього горя, яке послала им судьба.

Alongside46End

[BACK]