Десята Смерть — Юрий Смолич

Первым умер Иван Нещадим.

Тото показалося дивным: таж был Нещадим на око тугий, коренастый и терпеливый чоловік, — здавалося, самый здоровый и кріпкий зо всіх. Он жил на краю села, на публичных собраниях показувался не часто, но знали го добри, так як был он привітливый и трудолюбивый, — минувшого року мал больше як триста трудодней. Працувал он бригадиром на польовых роботах.

Рано увиділи го уж скочанілым — тіло вытянулось, голова закинена назад, и очи открыты. Тогды вспомнули, што Нещадиму было уж за сорок, и от армии го освободили по слабости сердца. Сердце, вот, и не выдержало.

В тот сам день, другым, помер дід Никанор. Но дід Никанор был дуже старый, — сынове його уж мали внучат; ходил Никанор мало, а больше лежал на пецу або сиділ на призбі с пипком и прокурювал свою пенсию. Давно уж го мучил кашель, — кашлял он долго и тяжко, заходился навет, и слышно было го на цілу околицу. Но умер он тихо, не кашлянул ни разу, лем попросил воды напитися.

Вот так за день оказалося отразу двоє покойников. Треба было хоц похоронити их, як годится, передати землі мертвы тіла. И люде почали кричати наверх. До самого вечера на тоты крикы никто не отозвался, и тогды постановили закопати Ивана Нещадима и діда Никанора ту на місці.

Не легке было то діло. Под ногами вода, глина: болота на пол локтя. Правда, ниже лежал пісок, но ледво выбереш пригорщы — отразу ямка заливатся водом. Тогды и пришло в голову не под ногами копати, а выкопати печерку в стіні. Выскрепли печерку, не широку — лем двоє рядом могли лячи — и в глуб на цілый рост. Вопхали там Нещадима и діда Никанора, немного завалили земльом. Но не держалася земля, осыпалася, ногы Нещадима так и осталися непокрытыми. Копати треба было пальцами, а выгребати пригорщами.

Предодньом зауважили, што и другий дідо — Олекса Миколаєвич, колхозный конюх — также конат. Зголодувался чоловік, перемучился, видно, копаючи могилу, ослаб. А може, и залялся, змученый люг подальше в куті отдыхнути, а там грязь глубока, и налялося му в ухо и рот.

Кто знає, ци то была найгорша зо всіх ям, но дуже страшна она была. Другы ямы устроювалися звычайно в потоках и берегах, лем назва одна: “яма”. В селі Лелюках зробили яму просто, огородивши выгон кольчастым дротом, а в колхозі “Червонный партизан” держали людей в громадском яринохранилищу, а оно там было нове, добре, ошалюване и ище зо соломяным дахом. Но тоты села были великы, и людей в концентрацийны таборы заганяли там сотками. А ту всього полтораста хат, колхоз один, — взяли закладников, дрылили их в звычайну силосну яму. Глубина єй была десят метров. Тото точно, — таж копал єй огроном, и он ту сам сиділ, первым закладником: то єст, єсли объявятся по близости партизаны або, там, дакто дачым образит німецкого солдата, то агронома мают росстріляти первым. На долготу яма была штыри метры, а на ширину — три. Закладников было девят.

Поправді, в ямі сиділо десят людей, но десятом была дівчинка Василинка. Дрылили єй ту цілком дармо. Мати єй, лаборантка колхозной хаты-лаборатории, перед самым бойом пошла на годину в сусідне село. Німцы пришли, а она так и не вернулася, — куды же было идти Василинкі? Она крутилася коло пустой хаты, на колхозном дворі коло лаборатории, где тепер стали на квартиру німцы, вертілася у німцов под ногами. . . Може, просто надокучила, вот єй и кинули в яму.

Люде жалували Василинку, хоц и себе самых также было жаль. Кто-си дал дівчатю сухар, кто-си сунул картофелину, кто-си, набравши в шапку дожджевой воды, напоил Василинку. Кто знає, чом жалували Василинку, отдавали єй послідне, — таж ничого было и рахувати на то, што она выйде отталь живом. Была Василинка невзрачна, хила, молодша як на свои штырнадцет літ. Настаралася ньом єй мати дуже — и до докторов іздила, и в поликлинику районну; а два послідны рокы выслал колхоз Василинку на дітский курорт: один раз в Крым, ку морю, другий раз в горы, на Кавказ. Не дуже помогли море и горы слабенькой дівчинкі, а тепер — наголодувавшись — и совсім стала Василинка, як тінь. Думали, што не пережиє она и первой ночи в ямі, но вышло не так, — уж котрый день мучилася дівчинка, и лем дрожала и потихоньку кашляла в кулачок. Галя Северин, знатна доярка, дала єй половину свойой хустинкы, Максим Пивторак наділ на ню вестку, а баба Мотря прикрывала на ноч свойом сподницом.

Баба Мотря померла четвертом, уж на третий день. Померла она от голоду, а певнійше — от жажды. Німцы не дали пити, — говорили, што под ногами в ямі воды дост: наберте, болото отцідте — тай вам и питье. В первый день спустили на шнурі котлик постной куляшы, на третий день кинули немного гнилой картошкы, и дальше так само.

Спочатку пробували люде подавати голос, кричали наверх, мы, гварят, не злодіи даякы, а закладникы, — дайте хоц дашто поісти! Но потом перестали, над криками такыми німцы потішалися: присядут на край ямы и здіваются над людми: “Ічте, — гварят, — што нам от іды остаєся, то и вам даєме." Вот так люде и жили.

Пятым умер товариш Чепурный. Товариш Чепурный был не з нашого села, и в колхозі го никто не знал. Появился он на колхозной свинофермі в тот день, як пришли німцы. Свинарка Вивдя — та сама, што возила своих свиней на всесоюзну выставку в Москву — ледво услышала, што нашы отошли за мостик, а з лісу несеся німецка кавалерия, кинулася скоро до хліва, хотіла выгнати в поле свиней, штобы не досталися фашистам. Глянула, а в засікі лежит кто-си, смотрит на ней и пальцом кличе. Приглянулася, а то наш: командир, цілый в крови и на ногах не стоит. Молодший лейтенант. Он, оказуєся, отошол от свойой части, заліз на дерево и подавал сигналы — корректувал огонь. Под деревом розорвалася мина, и он звалился раненый, ледво добрался до колхозного хліва. А німцы в тот час ударили конницом с фланга и отрізали го от своих. Вот так и остался товариш Чепурный на нашой колхозной землі, часово оккупованой врагом.

Вивдя быстро подхопила го на плечи, — кріпка была женщина — и в свою хату. Обмыла, раны перевязала, переоділа в одежу свого мужа, — муж єй на фронті с первого дня войны, и не мала она о ньом ниякых вістей.

Німцы и не розберали, а забрали Вивдю разом с товаришом Чепурным, — сказала она им, што то єй муж хворый лежит.

В ямі раны у товариша Чепурного загноилися, кинуло го в горячку, бредил он, маму звал, Вивдю также, и умер на четвертый день.

А Вивдю в тот день позвали на допыт, ци там на што, — разом с агрономом. Кинули шнур и приказали — ліз! Агроном поліз. Два раз обрывался, проклинал себе, што таку глубоку яму выкопал, всю кожу на долони о шнур здер, но наверх выбрался. А Вивдя отказалася, не захотіла: “Убивайте мя ту!” Знала, што єй наверху жде — красива была, хороша женщина, дармо, што уж котрый день в грязи и во вшах, а сияла свойом красотом. “Не пойду, — сказала, — на здівательство, ту и убивайте!” Ну, німцы выстрілили раз пять. Ранили Максима Пивторака в руку. Галю Северин в ногу, а мертвому Чепурному прострілили живот и плечо. Тогды Вивдя полізла. Видит, што перестріляют зо-за ней всіх, — и мертвых и живых, — и полізла. И не заплакала, лем сказала:

— Люде, кто живый останеся, най мстит за нашу смерть, — одомстийте и за мою женску честь. А як увидите мого Владимира, скажте. . . Ніт, ничого не говорте, штобы біда моя не стояла горем перед його очами.

Агронома кинули назад в яму за годину. Он был мертвый, с перебитыми руками и ногами. Видно, мучили го. А Вивдя попала в яму аж ночом. Цілком гола и волосы спалены. Ку офицеру єй водили. На сам перед зоблекли и выкупали в великой бочкі, коло пожарной стодолы, там был запас воды. Говорят: в ямі сиділа, а наш герр лейтенант брудных жен не бере. Дали навет якуси рянду обтертися, а потом одеколоном побрызгали и повели. Глянул на ню герр лейтенант, такий сухерлявый, з лица як бы и пригожий, лем цілый в бруді и давно не мылся, тай як ногами затупоче: — У ней, — кричит, — в волосах напевно паразиты! Чиркнул сірник и спалил єй волосы.

По всьом выгнал Вивдю вон, як была, в сіни, и взялся за допыт агронома. А Вивдя лежала в сінях, и над ньом здівалися всі десят солдатов. Три послідны ище сказали єй, што они сифилитикы.

— А о што, — звідували потом люде Вивдю, — німцы агронома допытували, не слышала? И за што убили, не знаш?

— Не знаю, — отповіла Вивдя, — не слышала, о што звідували. Дуже кричала я. Лем потом, коли уж выкинули го в сіни, мертвым, переводчик вышол, — переводчик при них єст, с німецкого на наш язык переводит, такий чубатый и сино-жолтый пасок на рукаві, — вышол и проклинат: “Ех, забыли, — кричит, — звідати, где он цілый еквипунок свойой хаты-лаборатории сховал! Там, гварят, ведра два горілкы або спирту было. Завчасу, — нарікат, — чоловіка убили, треба было наперед розвідати.” Вот тогды, — говорила Вивдя, — и засміялася я. Таж они в хаті-лаборатории на квартирі стояли, а спирт мати Василинкы под подлогом зо всьом другом посудом держала, а яма под подлогом як раз под ногами переводчика. Правда, — звідує Василинку, — у твойой мамы всьо в ямі под подлогом лаборатории было? И спирт, и гербарии, и мішокчы с сортами пшеницы?

— Правда, — отповіла Василинка.

Померла Вивдя предодньом. В горячкі была и сміялася все.

Послі ней и Максим Пивторак помер, от раны у него отворился антонов огонь.

Лем Галя Северин и Василинка были живы. Галю наверх не брали, невидна она в собі была — немолода уж и хрома. В болячу ногу єй куля попала. Вот и лежала она нерухомо, рана палила, а oт голоду сил не было поднятися.

В полудне того дня ку краю ямы подошол сам герр лейтенант с переводчиком. Глянули в яму и закляли — смрад з ней страшный иде. Заговорили они с переводчиком меж собом о том, якы тоты чортовы закладникы нетерпеливы, до свойой смерти не дожили. Лейтенант пришол росстрілювати заложников — объявилися-таки в лісу партизаны и убили двох німецкых солдатов.

— Ей! — крикнул переводчик. — Кто там ище живый? Подавай голос, росстрілювати будеме.

Галя Северин и отозвалася:

— Я, — говорит, — ище жива, ростріляйте!

Єй и пристрілили.

Потом герр лейтенант скомандувал: завалити яму соломом зо стожка, што обок стоял, и подпалити солому, для дезинфекции.

В стожку том уж котрый день я лежал. И выбратися не мог, потому, што ногы прострілены и сколько дней ничого не іл, кромі пару зерен с колосков, лем пил: вода по соломі стікала, капля за капльом, — за день мож было напитися. Мы тогды с товаришом Чепурным одном мином были ранены, он на дереві, а я под деревом у телефона. Он, видно, перше як я опамятался и ку хліву пополз, а я — немного позднійше, коли німцы были уж в селі. Лем до стожка я и довлюкся, там люг, в солому закопался и вот нияк умерти не мог.

Услышал я приказ офицера, страшно мі стало, из холоду в жар кинуло. Пришол-таки и мой конец, та ище страшный який: увидят, будут мучити перед смертью. Лем тота надія была, што слабый я, долгых мук не выдержу.

Але ту подала из ямы голос и Василинка.

Засміялся німец, забыли они о дівчинкі, нияк не ждали, што она ище жива. Вынял офицер пистолет и приглядатся — где там она в ямі сидит. Переводчик, прислухуючись голосу дівчинкы, остановил офицера:

— Не стріляйте, она сейчас, здаєся, перед смертью могорич выставит!

А Василинка кричит из ямы:

— Не убивайте мене, я вам покажу, где агроном з мамом чистый спирт сховали.

Єй дораз з ямы вывлекли. Стоит дівчинка перед ними, така невзрачненька, ціла світится, на ногах ледво держится. Лем очи великы и горят, як бы она з розума зышла.

— Ну, — кричит переводчик, — где же то у твойой матери спирт?

— В ямі под подлогом, — отповідат Василинка, — под самом хатом-лабораториом. Два ведра. 

Кинулися туды — направду, они отразу и не зауважили, што в подлогі открыватся вход в яму. Полізли, и в ямі под подлогом — в штырох посудинах — два ведра спирту.

Вот хохоту и радости было у німцов! Давно уж им водкы не подвозили, жили они в селі “на свой кост”. Ну, стягнули они с чий-сой хаты поросенка, зарізали, подсмажили и загуляли. Спочатку офицер с переводчиком, а потом всі солдаты, не было лем двох, — як патруль за село пошли.

Офицер с переводчиком напилися, як свиньи, и отразу заснули. Солдаты пили на ганку, и также скоро один за другым задримали. Через годину такий храп пошол — загуділо всьо. Заснул навет вартовый коло ганку. Лем Василинка крутилася меж ними, заглядувала в манеркы, ци не осталося да-што для ней поісти.

Думал я в тоту минуту кликнути Василинку, може спасла бы она мене даяк. Но не было силы у мене, голосу не было. Ослабнул я от голоду и от роскрытых ран.

Але смотрю я, а Василинка што-си придумала або цілком розум стратила: бере одного солдата за ногы и влече по землі. Спином волочит, у того лем голова по стежкі постукує, но спьяна не може збудитися. Довлекла она його до ямы и дрылила ногами. Он в яму и хлюпнул. Василинка тогды пошла и другого солдата потянула за ногы. Така собі невзрачна, слабенька, з голоду сама ледво на ногах стоит, а смот лем на ню! — откаль сила береся: влече и другого солдата ку ямі. А за ним третього.

До ямы от ганку кроков двадцет. Василинка повлече полпути, сяде, отпочне и дальше, просто за ногу, а то и за руку, як мішок. Четвертого, пятого и будятся дакотры, бубнят што-си, гудят, рвота их пронимат, поднятися пробуют або ногом брыкнути, но як бы очуміли всі, и сила их до чорта пошла.

Перекидала Василинка солдатов, тогды в хату пошла: через пару минут офицера влече. Мучится, падат, а влече. И того в яму. И переводчика за ним. Ище не змеркло, а она уж начисто десятьох солдатов с офицером, цілый гарнизон, без двох, што в патруль пошли, перевлекла.

Тогды, смотрю, ку мі, ку стожку иде Василинка.

Вытягла жмит соломы, вытягла другий, третий, набрала наручо и назад ку ямі.

Понял я, наконец, — и застогнал.

Перепугалася Василинка дуже, думала — німец в соломі сидит. Потом опамяталася, розглянула мене и воды мі принесла. Я єй шепчу: — Може там спирту немного осталося, дай мі каплю, може мі тото сил додаст.

А Василинка отповідат:

— Єст там спирту ище много, но тобі го пити не мож. Тот спирт лем на око чистый, а поправді не чистый он, отравленый чым-си. Он у мамы и агронома для якой-си научной роботы зо зерном был, шкодников тровит. Ци-ж ты не виділ, як німцы отразу очуміли?

Бесідує Василинка зо мном, а сама носит и носит солому. Повлекла одно наручо, друге. Половину стожка перевлекла. Завалила соломом яму и звідує мя, ци не мам сірника.

Были у мене сірникы. Най мене судят люде, най мене судят живы и мертвы, и тоты, котрых згноили в ямі, и во всіх ямах на нашой прекрасной, счастливой, квітучой землі, захваченой, спустошеной выродками- фашистами; най судят мене и тоты, котрых убили на смертном славном полі битвы на всіх фронтах от Чорного до Білого морей; и тоты, кого скривдили, замучили, роздерли всяди фашисты. Стою перед судом и тых, котры осталися живыми на світі, но жити осталися лем с одном цілью — освободити родну землю, освободити родны земли всіх людей и вынищити роспеченым желізом фашистску отрову в цілом світі. Встаю на суд людей и признаюся: дал я тогды Василинкі сірникы.

Ох, и ударило же тогды в чорне небо огнем! Зо свистом и шорохом встал над ямом огненный столб и освітил колхозны дворы вколо.

Горіло в селі, а тишина была, як в степи. И на алярм не звонят, и ни одна душа с хаты не вышла. Даже псы не залаяли на огонь.

И страшна была в огнистых отблесках маленька Василинка. Зъєжилася, трясеся ціла, покашлює, а очи якы-си темны, як бы невидячы, лем огонькы поблескуют, запаляются и гаснут в них. Сидит Василинка и смотрит на огонь, отведе на миг очи в сторону, взгляне на молчаливы, мертвы хаты родного села, на зруйнуваны и спалены колхозны склады, на чорны, неораны земли за ставом, прислухуєся, яка глуха тишина вколо, — и знов смотрит в огонь.

Огонь быстро и до дна дошол. И горіло уж не так ярко, як спочатку, та и пострілювати почало — то один як бы далекий выстріл стукне, то отразу по пару, то знов один. У німцов в кишенях и в патронташах патроны были, вот они от огня и бахали.

Нараз послышался тупот конский. Спочатку вітром гул донесло, а потом ближе, совсім близко — и во двор прискакали два конникы. Прямо ку огню. Німцы.

— Што за огонь? — звідує один из них. — Пожар або сигнал даякий?

А Василинка лем плечиками рушила:

— А то, — говорит, — у німцов в ямі закладникы были, поумерали або убиты всі, вот офицер и приказал дезинфекцию зробити.

— А офицер где?

— Поіхали німцы всі до одного: за селом партизаны объявилися, так они их выганяти з лісу пошли. . .

— А ты, — звідуют, — дівочко, чия? И чого ту сидиш?

— А я, отповідат Василинка, — гріюся коло огня. Мамы у мене ніт, істи ніт штo, и змерзла я дуже.

Ту лем я постиг, што тоты два, хоц и в німецкых униформах, а говорят с Василинком по-нашому. Каины, зрадникы, фашистскы прихвостникы — националисты из петлюровской емиграции певно? Ну, думам, пришол и мі конец.

Нараз злізают оба с коней, встают над ямом, а з ней уж лем рыжий дым валит. Шапкы зняли, головы склонили.

— Вічная память, — говорят, — память дорогым нашым товаришам. . .

Выяснятся, — они оба партизаны. Двох німцов, што як патруль пошли, зловили они, убили, оділися в их одежу и прискакали на их конях, — думали росправитися с цілым німецкым постойом. Двох партизанов всього и было. Предсідатель місцевого колхоза и колхозник зо сусідного села. Запозднили они: Василинка уж и без них, сама, с цілым німецкым отрядом справилася.

Увиділа Василинка, кто пред ньом стоит, ну и призналася им до всього, як діло было, и на мене показала.

Забрали они мене зо собом в ліс, вылічили.

И Василинка с ними пошла. Так и шли: двох на конях, меж конями на носилках — я, а позади Василинка шла, и не захотіла спереди на сідло сідати, пішком пошла. Иде, под ногы на грязь смотрит, лем часами очи подносит: взгляне на чорны, неораны земли, на погорілы хаты при дорогі, на розвалины, на небо, — місяц высоко стоял и ясно світил.

С того вечера было нас в партизанском отряді четверо.

А в скором часі наш отряд вырос и много біды фашистам причинил на нашой, вольной, колхозной землі, часово захваченой, розграбленой и спустошеной лютым врагом. Так и прозвали наш отряд “Десята смерть” — як бы в знак того, што повинна была тогды Василинка десятом в ямі умерти, но не пришла єй десята смерть, а заміст ней погибли десят проклятых фашистов. . .
TenthDeathEnd

[BACK]