Старе вино — Анатолий Софронов

Ціле своє житя прожил на таманскых виноградниках Илько Иванович Сагайдак. Сивый потомок запорожскых Козаков, он гордо носил своє звучне имено и при оказии на веселой гулянкі любил говорити:

— Мы, запорожцы!

Получивши от отца профессию виноградаря, он оставался єй вірным доднеска. Был он перше шумным и веселым, и його бойка подружка Степанида была подстать свому мужу, — говорлива, кароока, вічно молоджава, она была все в руху, и трудно было дакому зровнатися з ньом по цікавости и скорости в зборі винограда. . . И сына Николая, што родился двадцет два рокы тому назад, они выховали такым самым веселым в житю.

Двадцет два рокы тому Илько Сагайдак, сидячи у постели Степаниды, гласкал єй велику руку и говорил:

— Спасибо, Стеша, спасибо, а то я не мог дождатися. . . А ище сын, спасибо. . .

И тогды Илько Сагайдак постановил наполнити невеличку бочечку вином любимого свого сорта каберне, запечатати го як треба и сховати. Коло плота выкопал он яму и закопал там бочечку вина. Зробивши то всьо, он пришол ку Степаниді и рюк:

— Бочечку закопал, най до весіля Николая в землі полежит. А як буде сын свататися — на свадьбу ліпшого вина не добереш; солодке, густе буде и кріпке, — с якым другым зровнати. . .

Минуло двадцет літ, сын вырос, и много и много перемін зашло за тот час: в хуторі давно уж был колхоз. Илько Сагайдак был бригадиром Виноградской бригады. В 1940 року был участником Всесоюзной сельско-господарской выставкы и разом зо Степанидом іздил в Москву.

А дома, у себе на хуторі, зо задоволением зауважал, як кріпне любов Николая до Гені — дочкы сусіда Романа Мирошника, што был в колхозі такым самым поважаным чоловіком — бригадиром табаководской бригады. Было рішено, што осенью сорок первого року по зборі урожая отбудеся весіля и Сагайдакы породнятся с Мирошниками. По тому случаю старый виноградар даже открыл секрет свому сыну о бочечкі вина, што уж двадцет літ была закопана коло плота; на том місці каждый рок трава росла и рядом взнеслася посажена в рок рождения сына вишня, яка кажде літо давала великы тяжкы ягоды. . .

Не пришлося выпити старого вина на весілю. Пришла война. Николай пошол воювати. Сагайдак на проводы сына хотіл достати бочечку, но Николай запротестувал:

— Вернуся. . . Свадьбу с Женьом справиме, тогды и выпьеме. Як постановил собі отец, тому и быти. . .

Пришло горе до Илька Сагайдака. Осколком німецкой бомбы на порогі свойой хаты была убита Степанида. Остался старик сам. Похоронил он жену на хуторском цминтарі, недалеко от виноградников, поплакал скупыми мужскыми слезами на могилі и вернулся в свою хату. . .

А слідом в хутор вдерлися німцы и почали бесчинствовати: пили вино, різали скот и птицу, здівалися над дівчатами. . .

Посуровіл старый Сагайдак, побіліл отразу, як зима, што подошла, высыпала нетаючий сніг на його голову. Смотріл он, як руйнували німцы хаты хуторскы, будовы, як над людми здівалися, — неможливо было смотріти на тото. Пошол он на виноградник и там жил.

И давно не было слышно арматного гула, отсунулся фронт где-си далеко. Но раз знов послышался знакомый артиллерийский гром. В перву минуту Сагайдак не повірил даже, показалося му, што то дує вітер с Мархотского верха, крайом на Тамань залетіл. Прислухался Сагайдак, — ніт, не вітер, артиллерия бье. Невмоготу йому стало сидіти на виноградникі, пошол в хутор. По дорогі зашол до Мирошника. Пустыми, невидячыми очами смотріл Мирошник на Сагайдака.

— Што ты, Роман Савельевич?

— Геню німцы угнали. . . И Петра угнали, сына.

— Куда угнали?

— В Крым увезли. . .

И довідался Сагайдак, што німцы отступают и жителей угоняют с собом через пролив.

Ночом хутор освітился отразу дасколькыми пожарами. Сагайдак вышол на ганок и по місці пожара догадался, што горят молочно-товарна ферма, сыроварня, табачны сушкы и отдільны домы. Особливо його поразило зарево, поднимаючеся ку небу в стороні виноградников, вишневых и яблонных садов.

— Та ци они и сады палят?

Предодньом в дом явилося десят німцов на челі зо своим старшым, оберфрейтером. Выставивши вартового, они завалилися грязны, в сажі и попелі, спати.

Рано обер кликнул Сагайдака:

— Треба немножко вино, мы оставати послідню ноч. Немножко будем робити огонь. Потом уходити. Рус буде ту завтра.

Артиллерийска канонада в протягу дня приблизилася ку хутору. Сагайдак выразно єй слышал. Он бы передусил каждого німца. Но што он мог зробити, безоружный старик, против десятьох вооруженых здоровых солдатов? Он бы всьо отдал, штобы поймати, задержати ту всіх десятьох подпалячов, убийцов німецкого роду, проклятого племени. И тогды он вспомнул — под плотом коло зрубленой вишни закопана бочечка с вином — двадцет два рокы вину. Добри вытерминуване. Кріпке оно, сонливе, густе вино каберне. Може. . . То было послі дне средство.

— Я достану вина. У мене бочечка єст, закопана на дворі. Подме.

Он взял лопату и, проводженый всіми десятью німцами, пошол ку плоту. Німцы навет затихли, коли он почал копати землю, пласт за пластом откидуючи єй в сторону. Наконец, лопата доткнулася до чого-си твердого, и скоро показался обліпленный, зросшийся зо земльом крутый край бочечкы.

— О, рус, старый! — крикнул обер, коли бочечка нашлася дома. 3 бочечкы счистили землю и поставили на столик. Потом всі десят німцов подставили горнятка ку гумовому ужу, опущеному в отвор, из котрого был выбитый деревяный корок. Десят кубков помалы наполнялися. Вино текло ліниво, оно было темне, густе, росходился от него медовый запах. Наконец всі десят кубков были наполнены. Солдаты нетерпеливо смотріли на кубкы и полыкали слину. Но обер не понаглялся. Он уважно смотріл на старика, потом нараз подал свой кубок йому и рюк:

— Пий, рус, пий!

“Боится, што отровлене”, — подумал Сагайдак и, первый раз за долгий час усміхнулся, взял кубок и, неотрываючи, выпил до дна.

Німцы выпили, зашуміли и знов полізли ку бочечкі. . .

Сагайдак вышол на ганок. У него шуміло в голові. Он знял шапку и поставил голову под проникаючий вітер, идучий с Азовского моря. Усміхаючись, Сагайдак стоял на ганку и держался за стіну дома. Он был довольный. Вино было на-славу. Єсли выпьют цілу бочечку, то уж не рушатся стади.

Из хаты доносился гул. Потом роздалися звукы нестройной пісни. Што-си зазвонило, превернулся столик. Потом нараз створилися двери, и на чворачках выліз обер и загавкал. Так на порогі он и уснул. Сагайдак повлюк го за плечи, вынял с кобуры пистолет и повлюк обера в хлів. Там он мотузом скрутил німцу рукы и кинул на солому долу лицом. Вернувшись, он прислухался, — в хаті было тихо, лем густый храп доносился из дому. Отворивши двери, при мигаючом світлі лихтаркы он увиділ всіх остальных спячых німцов.

Сагайдак зобрал роскиданы по хаті автоматы, гранаты, торбы и всьо понюс в огород. Там, в буряні люг и почал обсервувати за домом. Ночом через хутор промчалися два трокы. Пробіжало, не озераючись, пару німцов, а потом всьо стихло. Лем коротка кулеметна стрілянина перешла садами. . . Уж коли світало, по улиці проіхали три броневикы и встановилися на хуторском пляцу. Послышалася русска бесіда. Ку броневикам подошло около двадцет піхотинцов. В первом блідом світлі рана Сагайдак увиділ пятиконечны звізды на бронемашинах. . . Тогды, поднявшись во весь рост, он пошол ку ним из буряна.

Увидівши старика, молодый офицер закричал:

— Папаша, німцов ту ніт?

— Єст, родный, єст. . . Подме. . .

— Куды подме, где они?

— Они не при собі, пьяны. . . Подме, товариш. — Сагайдак тянул офицера за рукав.

Бойцы оточили дом. Лейтенант, старик и два бойцы вошли в хату. В комнаті роздавался спокойный храп.

— Та у тебе што ту, папаша, вытрезвитель, ци што? Цілу бочку вылыкали. . . Оружие забрати, — приказал он бойцам.

— Оно на огороді, товариш. . . Я го занюс там. . . А ище в хліві обер лежит.

— Кто их так почестувал?

— Я почестувал, вином каберне. . . На весіля тримал.

— На весіля? — лейтенант недовірчиво посмотріл на Сагайдака.

— Сынови на весіля. . . Але трафилося так. . . Двадцет роков в землі держал. . .

Полковник, командир части выслушавши Сагайдака, долго стискал руку старику, а потом рюк:

— Вы истинно русский чоловік, Илья Иванович. . .

Дуют вітры с Чорного моря, дуют с Азовского. Проносятся они, сквозны, над Таманью, над спалеными хуторами, садами и виноградниками. И зимом в легкы южны морозкы ходит по винограднику Сагайдак, отулят лозы, прикрыват их от холода, рахує, сколько осталося в живых. Подойме он лозу. Як в довоєнны рокы буде наливатися виноград великыми тяжкыми китаями. Незнищима земля наша!

Недавно получил Илько Иванович третье писмо от сына. Писмо было спод Житомира. Предтым писал сыну отец, што Геню угнали німцы, што мати убита німецком бомбом. Тяжкы вісти доносил. И вот пришло от сына тото третье писмо. И боль в ньом и радость. Пише сын, што далеко пойде, треба буде, до Берлина дойде, но Геню — свою наречену — найде. И за маму мстит лютом местью. Командує он танковым подрозділением, невеликым, але поважным. Награжденный три раз. . .

Писал сын отцу, штобы виноградникы поднимал, молоде вино готовил для побідного праздника, и хвалил сын отца за то, што по-хозяйскы старый Сагайдак роспорядился бочечком вина.

Вино буде, велика побіда буде, радость йде по нашой опаленной землі.

OldWineEnd

[BACK]