Огні в Карпатах — Леонид Первомайский

Ночом в горах затрубила трембита, березова гуцульска труба, звук котрой слышный на многы километры, коли он, стократ повтореный и усиленый ехом, розносится над потоками и верхами, над водами быстрых скалистых річок и в глухых дебрях непроходных карпатскых лісов.

Голос ночной трембиты был призывный и грозный. Звучал он то похмурным смутком, як бы плакал над незнаными помершыми або згинувшыми в пропастях земли, то слышались в ньом яростны всплескы непокоренной радости, торжественны и світлы.

Спячы будилися, неспячы подносили голову, путникы приставали в горах. А грозна трембита, голос котрой подобен львиному рыку, в руках невідимого чародія запівала, як весільна фуяра.

По обі стороны сивых Карпат был слышный голос єй, рокотал єй гром; над великыми и малыми селами и над самотными хижинами, затрачеными в горах, прошуміло призывне ехо. . .

— Трембита. . . Чуєте?

— Слава Йсу. . .

— Навікы слава!

— То гук Великой Трембиты. . .

Старикы опералися на різблены палицы с мідными ручками формы топорчика, вітер розвивал долгы сивы волосы, заберался в вышиты пазухы сорочок. . . Молоды запыхали тулугы и подтягували оздоблены мідью и серебром поясы, як бы збералися в дорогу. Женщины брали дітей на рукы, як бы на встрічу приближаючомуся чуду. Всі затаили дыхание. Сердца били громко и часто, як бы вся их кров рвалася навстрічу звукам трембиты, розбудившой тревогу и надежду.

Вколо возвысшалися горы, німы, пасмурны, покрыты шапками снігов и непроходными лісами. Они зливалися с беззвіздным гмлистым небом, и во тьмі не видны были в хмарах верхы. Ожидание наполнялося трепетом души. Нараз вспыхнул огонь на одном далеком верху, брызнул ясным поломеньом и поднялся великым танцуючым языком ку хмарам. Взметнулся с новом силом вітер, и хмары побіжали по небу с невиданом быстротом. А трембита все рокотала, и вой вітра не в силах был заглушити єй, и встеклы порывы його не могли погасити огонь на верху.

— На Довбушовой скалі горит!

Многы упали на коліна, и в тишині, слухаючи голос трембиты, каждый, от мала до велика, вспоминал то, што віками передавалося с поколіния на поколіние, з рода в род — от діда к отцу, от отца к сыну, — всі вспоминали стародавну легенду, в котрой зляты завіт и мечта, — минувше и будуче тых пасмурных и прекрасных гор.

Предодньом торжества непокоренной воли, коли в одну родину зліются сыны Украины, заговорит в гуцульскых горах Велика Трембита и вспыхне огонь на скалі Довбуша, на той славной скалі, где бессмертный Олекса в дни свойой борьбы отдыхал от трудов и творил суд над врагами народа.

Польскы паны и німецкы князьи, венгерскы магнаты и молдавскы купцы трепетали перед Довбушом, но не могли побідити го в честном, открытом бою. . . Дванаст зерен пшеницы закотили они в ярый воск и таком зачарованом кульом повалили Довбуша. Лем што и тогды Олекса не умер, а вошол в скалу, штобы перед росплатом збудитися и выкресати огонь с каменя свойом сокиром и освітити дорогу воинам, идучым на Карпаты с Востока.

Старый лісоруб Осиф Вегерчук, один из тых, што огнями на верхах освічали дорогу конникам Буденного в дни, коли первы порывы вольного вітра долетіли ку предгорьям Карпат, первый нарушил нерухому тишину той ночи. Он нюркнул в двери хаты, як в чорну проруб, и через минуту вышол, зо своим топором в руках.

— Не дожидайме, — рюк он смотрівшым на него старикам и молодым, — воля не дожидає. . . Кто зо мном? На верховины!

Трьох його сынов — широкоплечий сивіючий Петро, поставный, зо желізном силом в руках Улас, и деликатный, ганьбливый, як дівча, Юрко — молчкы пошли за отцом, и многы другы рушили за ними, потому што всі ждали той минуты.

Зо всіх карпатскых сел вышли найліпшы ходокы и по незбаданым стежкам, через лісны гущы и завалы бурелома, мимо медвежых берлог и волчых леговищ, вспугуючи ночну птицу, почали взбератися на верхы.

Грохотали водопады, сніжны лавины в темноті котилися с гор, вітвы дикых корчов рвали одежу, вітер, змішаный зо снігом, палил лице, а они не остановлювалися, шли, влечены одном думом, одном завітном мечтом, и тепер уж нич не могло их остановити, як нич не може остановити полета мартового вітра, бурного падения горной воды и наростаючого грохота сніжных обвалов.

То там, то ту в темноті мелькали тіни. А над темным рисом гор, над лісами и пропастями, над потоками и впадинами трепетал на небі беспокойный поломень огня. И затым снизу, из узкых річных долин и дальних предгорий, мож было видіти, як от великого поломени отділялися маленькы огонькы и, танцуючи в горском змерку, то пропадаючи в лісном гущі, то знов возникаючи, поплыли в разны стороны, як бы несли их невидимы рукы по тайным стежкам от одного верха ку другому.

И всяди, где остановлялся на миг такий огник, вспыхувал поломень нового огня, и вот уж цілый ланц непроходных гор освітился огнями — тьма як бы россунулася, а опалены хмары взмыли в выж, як стаи великых тяжкокрылых птиц, улітаючых за преділы ночи.

А то было так: молоды красавцы-легини и стары приземисты горнякы, полонинскы вірны пастухы и тяжкорукы лісорубы, молчаливы робочы лісопилок и спокойны плотогоны, дрогобычскы и бориславскы нафтянникы, добытчикы горного воска, миновавши бессонну німецку стражу и полицайскы патроли, вышли в горы, за одну ноч прошли долгу дорогу и зышлися у скалы Довбуша. . . Там они взяли огонь и рознесли по хребту от верха ку верху.

Люде стояли в тіни великанскых огней, под защитом гор и лісов, німцы не могли ту добратися, они виділи огні и сатаніли от встеклости, но у них не было проводников, дорогу им преграждали взорваны мосты и штучны завалы. . .

Люде стояли в тіни огней, смотріли на Восток и вели вольну бесіду о том, як в долинах горят лісопилкы и нафтяны вышкы, вспоминали, сколько взорвано бензиновых цистерн и перегонных заводов, говорили о внукі Довбуша славном Сидорі Ковпаку и його партизанах, о их стремительных рейдах и нараз замолкали и вслухувалися — ци не гремят на Востокі пушкы, ци не слышный лязг танков, ци не доносится тупот конников, — и знов рубали дерева и валили на стос, штобы огонь не выгас, штобы світла была дорога воинам, якы идут с Востока.

Старый лісоруб Осиф Вегерчук сказал своим сынам, котры молчкы стояли коло огня и, опершись на свои топоры, смотріли на огонь:

— Я при ватрі и сам перебуду, не дам загаснути, видит Бог, ніт! А вы складайте сокиры, та й ну в дорогу!. . .

Старшы с полслова поняли отца — и Петро и Улас сами уж были отцами, они привыкли приказувати и не отвыкли ище слухати, — лем молодший Юра звідал:

— А де та дорога?

Отец скрутил головом:

— Навстріч червоному війську тебе высылаю, абы коротший шлях вказував. . . Гей бы не мого роду кість; що, не розумієш людськой гутиркы? Всьо. . . Идіть, хлопці, най вам Бог помагає!

Огонь поднимался ку небу хвійным столбом. Предодньом он почал бліднути. А дньом старик кидал в огонь суровы конаркы и хвою, змішану зо снігом, — дымне дерево вставало над верхом горы, як бы курился кратер збудившогося вулкана. Дневны дымы и ночны огні были видны на десяткы километров. Воины, якы спішили на запад, на миг останавлялися, штобы взглянути на маняще зарево, вздохнути полном грудью и, ускореным кроком знов пробиватися под желізным дощом по весенным взбухшым полям ку тым огням, што вставали впереди.

А враг — подлый, тремтячий цілом свойом драном душом, в замішанию и страху обертаючись для утечы, виділ пред собом тоты самы огні и чул себе звірем, попавшым в облаву досвідченых польовников.

Знов наступила ноч. Знов ланц огней палахнул на небі. В трьох разных пунктах широко роскинувшогося фронта на своих короткых привалах бодрствовали три нашы офицеры. Танкист вышол из душной хаты, йому не спалося, танкы стояли на исходной позиции — завтра предстояла атака. Піхотинец бесідувал с вартовым, бойцы отдыхали, змучены послі дневного перехода и вечерной стычкы с противником. Конник выіхал на край ліса зо своим ординарцом. Всі они смотріли в одну сторону: там, где над горизонтом вставали отблескы дальных огней. Майже в тот час, коли ночна тьма згущатся перед россвітом, ку трьом командирам — танкисту, піхотинцу и коннику — привели трьох сынов старого карпатского лісоруба Осифа Вегерчука.

— Кто запалил огні на Карпатах? — звідали командиры гуцулов, коли дозналися, кто они, откаль и зачым пришли.

— То мий няньо, щоб освітити вам шлях, — отповіл Юра, молодший зо сынов Осифа Вегерчука.

— То Довбуш выкресав свою огню зо скалы, — сказал Улас, средний сын лісоруба.

— Народ, што жде вас, — рюк старший сын Петро.

Світало. Сонным теплом дыхали избы села, в котром стояли танкисты. Шуміл ліс над головами конников, сідлаючых своих коней. Пробуджалися піхотинцы. Подходили ку пушкам пушкари. Летчикы спішили ку гудячым на старті самолетам. И вот наступил тот момент рана, коли, проглядівши небо и вздохнувши полном грудью, всі подумали, як бы один чоловік: пора! Фыркнули моторы танков, конникы выіхали з ліса, піхота поднялась в рост с земли, ухнула перва пушка, самолеты загучали в воздухі. Почался новый трудный день войны, новый день великой офензивы.

Огні колыхалися над дальным ланцом Карпатскых гор, дорогы ку ним были знаны, подкарпатска долина дрожала под тягаром нашых танков, испивши воды из Дністра у Заліщиков, піхотинцы входили в лісы Буковины, на всіх дорогах шол лютый бой, и всі звукы того беспрерывного боя зливалися в один грозный торжествуючий рокот — то співала в душах бойцов и чекаючого народа Велика Трембита, возвіщаюча день ликования и побіды.

FireCarpEnd

[BACK]