Чорне Горе — Анатолий Шиян
АНАТОЛИЙ ШИЯН


Вітер поднялся несподівано. Моцный, бурный, он налетіл кто зна откаль на рясный кущ калины, и червены китайкы потяглися до чорных окон, застукотали в них часто и порывно. Збудилася сива жена, на шибкы позріла, и сердце єй забило, бо увиділа она, як до темной шибкы припала постать дівоча, тай и крутит чого-си головом.

— Оксано! — вскрикнула мати, и схопившися с постели, швидко отчинила двери. Одуло єй вітром, моцным, бурным.

— Оксано! Дочко!

Всмотрюєся, а коло окон никого ніт. Лем конари калиновы кидаются на всі бокы, шумят. Порожня и обора.

Ни блискавиц, ни грому. Небо чорне, тяжке. Жена сідат на призбі. Око єй призвычаюєся до темрявы. Видно, як гнутся буряны и плывут по них темны фалі до хлівка. И здаєся єй, не фалі то снуются под вітром, а гулят чорне горе по єй спустошеному подвірю.

Задумалася. Не чула, як вышла с хаты внучка, теплыми рученятами обняла за шию.

— Бабуню, я боюся сама в хаті. . . Там кто-си стукат в оконце.

— Не бойся крихитко моя. То вітер калином хвіє. Калина в шибкы бье. Спий! — обняла, пригорнула до себе дівчинку.

— Бабуню, коли моя мама повернеся?

Бабуня молчит. Дівчинка зазерат єй в облича, допытуєся:

— Бабуню, коли?

На дитяче личко падат горяча слеза.

— Спати идме, — и бабуня несе внучку до хаты, приспават єй, а сама заснути не може. Знов здаєся єй, што кто-си припадат до шибкы, кто-си стукат. “Вітер розгулялся. Смот, як калином хвіє!"

Но стукот стає выразнійшым.

— Федоровно, спиш?

“Кто бы то до мене в таку поздну годину?”

Встала, отворила окно. В калиновых конарях стоял бородатый чоловік.

— То ты, Максиме?

— Та я. От твойой дочкы.

— Не розумію. . . — рекла мати, такым голосом, як бы кто схопил єй за горло, — не розумію. . .

— Подобрали дочку твою мои хлопцы. . . Поранену. Отже людей гнали до станции, и коли в вагон их садовили, втекла Оксана з гурмы, штобы не іхати в Германию. Стріляли по ней німцы.

— Провад мене до ней! Провад, Максиме. . . Заберу. . . Сама єй буду доглядати.

— Што ты, Федоровно? Довідаются — убьют. Смерть хочеш на дочку накликати? Я лем повідомил, штобы ты знала. А доглядаме єй мы. У нас єст своя медицина.

— Хоц бы лем посмотріти на ню.

— Потерп. И не глядай нас. Я сам приду, коли треба буде. И не турбуйся. Уж лікар єй оглядал. . . Буде жити. А я тепер не мам часу. Бывай здорова! — зашуміл он конарями калины и зник в темряві ночи.

До рана Федоровна не заперла ока. А рано, ище и солнце не зышло, почула она стукот в окенну раму.

— Вылежуєшся? В поле! Хліб жати!

Не будила внучку. Положила на столику для ней сухар и помидор, тай соли щипку, а сама тихонько вышла с хаты на улицу. Ту зобралися уж жены и дівчата с серпами, косами. Пару молодиц и дівчат наймоцнійшых выбрали панскы надзорцы и казали идти за ними. Куды идти — не сказали.

— А вы чого ждете? — закричал полицай на тых, што стояли на улиці. — В поле! Скоро солнце зойде.

И пошли жены, дівчата и молодицы, жати. Пошли слідом за ними німецкы надзорцы. Смотріла на них Федоровна и не розуміла: “Што то оно с того буде? Обіцяли же нам весном: сколько засієме, тото наше. Чого-ж надзорцы идут? Што им робити в полі?”

Остановилися коло зерен дозрілых, но не на радость, — смуток видно в очах людскых. Смуток и тревогу.

Земле родна! Поле родне. Та ци мож забыти людям тым весну? Не было ни коней, ни коров. То они сами в плугы впрягалися, тяжкы бороны тягали, штобы засіяти тебе зерном, штобы родила ты им колосом доборным, отвдячила за працу тяжку, надлюдску, добрым урожайом.

Чий пот не проливался на тобі, земле? Чиі слезы не удобрили тебе, земле?

— Кого ждете? — почулся крик надзорцы. — Починайте!

Молчкы стали люде до роботы. Хилилися подрізаны стебла, складался колос до колоска. Зарясніла стерня копами. Невідомо, кто перший зауважил, але крик тревожный одной молодицы почули всі.

— Ой, смотте, людонькы, смотте!

Глянула Федоровна на дорогу степову и жахнулася.

Впряжены в порожны возы наближалися до поля молодицы и дівчата, выбраны рано. Час-от-часу звивался над ними бич, опускаючись на спины несчастных. Часом в упряжі дакто падал, и тогды долітала оттамаль гидка лайка надзорцы и свист нагая, йойк катуваных.

— Што-ж то буде? Ци направду заберут? Ци направду всей хліб. . . Може третий сноп?. . . Може хоц пятый?. . .

Перший драбняк остановился. И тогды почули всі, як жена, што через єй щеку легла синя смута от удару, сказала:

— Не буде нам хліба. Не буде, люде! Приказано хліб вшиток завозити на панску обору. Пропадати нам. . . Померати з голоду, жены, и нам, и дітям нашым! — та и залялася слезами.

Не чула уж Федоровна ни криков, ни плачу жен, ни лайкы надзорцов. Одна думка, як огонь, пекла голову: “Хліба не буде! Наталочка буде просити, не даст єй ни кусочка. Пропадати!”

— Чого стоиш? — стал пред ньом надзорца. — Хліб жний!

— Не буду жати! — спокойно отповіла му Федоровна.

— Што? Хочеш снопы тягати? Впряжу отразу!

— Не буду возити! — также спокойно отповіла му, и в тоту саму хвильку тяжка пяст ударила єй в лице. Засвітилися искры в очах. Упала, як тот колос подрізаный, молчкы, без одного крику. Зато кричал кат:

— До пана фон-Краузе єй, падлюку! Дораз! Он казал всіх, кто не буде покорятися, приводити до него.

Федоровну повели в панске подворье. Німец фон-Краузе выслухал надзорцу, подошол до Федоровны — сытый, выголеный, веселый.

— Ты не хотель работаль? Потчему не хотель?

Федоровна поднесла голову, глянула му в очи, и тот німый, полный ненависти погляд не сподабался пану. Он махнул руком.

— Яма!. . . — и одошол гет.

На подворью чути было скрип несмаруваных колес, и гомон жен, и крик надзорцов. По гомону вгадувала Федоровна — привезли знов снопы.

Не знала: ци полудне, ци вечер, ци уж ноч на дворі.

Нараз зашаруділи рукы людскы коло дверей, загуркали засувом, почулся голос зодвору.

— Гей, бабо, выход!

Вышла Федоровна. Солнце за лісом сідат. На подворью в стог хліб складено. И всіх жен на што-си зобрано ту. Смотрят молчкы на ню, и не розбере Федоровна, кого они ждут ту? Нашто их ту скликано? Ци даяку роботу им мают загадати? Зауважила ище перекладину деревяну посеред оборы и шнур.

Роздягайся, бабо, — сказал надзорца. Федоровна го не зрозуміла и повернула было до ворот, але он схопил єй за руку, закричал:

— Сказано, значит роздівайся! — и рванул темну ситцеву блюзку. Полетіли з ней гузикы, ростратилися на оборі. Лем тепер, зрозуміла Федоровна, што и перекладина тота и шнур, и людей зобрано — для ней. Затулила сорочку полотняну руками, штобы наготы єй люде не виділи, и потягли єй силом ку перекладині, силом почали роздівати.

— Видите, люде, што зо мном роблят?

Кто-си в гурмі приглушено зарыдал. Не давалася Федоровна над старостьом свойом здіватися, але дужы, моцнійшы от ней надзорцы скрутили, звязали єй рукы. Сорочку полотняну на шматкы подерли.

Вышол потом німец фон-Краузе з нагайом в руках, остановился напротив селянкы, молчкы показал на перекладину.

— Не ляжу! — вырекла Федоровна твердо. — Не ляжу, катюго! Бий так. . . Бий стоячу мене!

И раптом звился в панской рукі нагай, опустился на облича. Кто-си зойкнул в гурмі, ктоси голосно заплакал.

— Стою! — вырекла Федоровна, захвіявшися на ногах. — Стою!. . . Ненавижу тебе, собако!

Он бил єй по плечах, по спині, по грудях, бил люто, встекло, але ни стогну, ни крику он не почул от ней. Реготали німцы. А уж один из них мотался наоколо пана, зо всіх сторон фотографуючи го и катувану ним селянку. Який то чудесный знимок он пошле в Германию свойой жені! Най посмотрят там, як научат фон-Краузе рабов своих послушенству и покорі.

Ище удар в лице. . . Ище один по голові. . . Над россіченом бровью появилася горяча и свіжа кров, поповзла вниз. . . Закривалося око.

— Видите, люде? — рекла Федоровна, захвіялася и, як подкошена, упала на землю. В тот миг несамовитый дитячий крик врізался в сердце женам.

— Бабуню, ой, бабунечко!

И всі увиділи, як выринуло з гурмы людской білоголове дівчатко и побігло не до бабусі, а до ворот с криком и дикым ужасом в оченятах.

Німец фон-Краузе кинул нагайку и, звертаючись до селян, сказал:

— Єсли вы не хотель работать, буду так делаль.

Люде скаменіли. Люде слідили, и як лем німец фон-Краузе зник за дверми, як фаля жива покотилася до Федоровны. Кто-си давал єй воду з желізной кварты, кто-си надівал блюзку, прикриваючи голе тіло, кто-си сувал єй в руку оторваны гузичкы.

— Подведте мя, люде!

Єй подвели, але стояти на ногах она не змогла. Посічене тіло кровавилося, обличе спухло и заплыло кровью.

— Додому, — вырекла Федоровна и зомліла.

Не памятала уж ничого. И як отнесли єй на руках жены, и як обличе обмывали єй, и як перевязували тіло. И плакали над ней. Она смотріла на них, а сама оком глядала все Наталочку. Не было єй ни в хаті, ни на подворю.

И уж не виділа Наталочка, а виділа бабуня, як над панскым подворьом поднялося зарево огня. Смотріла на тот огонь, хотіла поднестися, штобы встати и не змогла рушитися.

— Наталочка, крихитко моя! Та где-ж ты, дівчатко моє гарнесеньке?

Потом в очах чого-си потемніло, и холод вийнул в душу бабусину.

“Буду умерати, .— подумала она, — и никого нема коло мене.”

Страх пронял єй цілу. Перемагаючи боль, повернулася до темных шибок.

Отблескы огня освітлювали хату, и зато чорнійшом здавалася за окнами ноч. Нараз зашуміла конарями калина. Кто-си стоял под окном, постукал в шибку.

— Федоровно, спиш?

Встати не могла. И подойти до окна не могла, хоц познала отразу Максима.

— В хаті я. Зайд. . .

Ци почул он єй голос слабый? Прислухалася. Иде. Дверми скрипнул и чом-си их не припер. Переступил порог. На руках у него зауважила сонну Наталочку.

— Где оно было? Где ты нашол єй? Голубятко моє. . . Полож єй коло мене.

— Жива? — звідал Максим, тримаючи дівчинку на руках.

— Ой жива. Лем бита дуже. Ціле тіло моє ныє и болит.

— Леж. . . Мы всьо знаме.

— Чул, хліб заберают. Мы робили, а німцы. . .

— Не достанеся им. Видиш, — горит. А дівчинку возму. Мати єй дуже хоче видіти. Смот, як солодко спит. Сонну єй и отнесу.

— Не говор Оксані ничого. Слаба она, штобы горше єй не сталося. А я приду до силы. Я живуча.

Поломень розгорялся. Никто не шол гасити. Стоял посеред хаты Максим, смотріл на тот огонь и говорил:

— Не хозяювати им на нашой землі. Не даме!

Поломень все розгорялся сильнійше. Посеред панского двора то ту, то там валялися перебиты партизанами надзорцы, а на том місці, где катували Федоровну, лежал сам пан фон-Краузе с перерізаным горлом.

Sorrow44End

[BACK]