Молчание — Александр Копыленко
АЛЕКСАНДР КОПЫЛЕНКО

Так и жил Карпо з одном руком. Молчал и терпеливо жил, слова дармо не ронил, думы думал.

Літ двадцет тому назад кто-си назвал Карпа безрукым. Приліпла до него тота кличка. Но до одной рукы Карпо нияк не мог привыкнути. Робити лівом он майже ничого не мог, та и не пробовал научитися. Праву в госпиталю так начисто, до самого плеча, отняли, так якбы єй там зроду не было.

Мало не каждый вечер ставал для Карпа глухом ночом. Роздіваючись насамоті в пустой свойой хаті, Карпо каждый раз зо смутком позерал на тото місце на плече, где повинна была быти рука. Тепер там ружовіла туго натягнута тонка кожа с кровавым рубцом по середині. Бессильный гнів заливал сердце. Єсли бы хоц на войні, с пользом, геройскы стратити руку. А так. . .

И вспомнулося, як был он з руком, якым был веселым, задеристым паробком, сімнадцет-рочным. О том давно уж всі забыли. Забыли и о том, як остался Карпо без правой рукы. Та и чого таке памятати людям? Своя біда забыватся, а чужа. . . Столько літ минуло, як памятати! И свідков не осталося, — котры умерли, иншы покинули село.

А Карпо, як смотрит, на рубец у плеча, сховатся под плахту, так и видит, — встає перед закрытыми очами всьо, што было, як бы вчера сталося. . .

. . .И вот приходит німец. Офицер німецкий. Высокий, немолодый уж, тлустомордый.

. . .Народ стоял перед офицером, окруженым солдатами зо всіх сторон. Німцы требували ку завтришньому дню здати столько всякого добра, сколько село не назберало бы и за цілый рок. То было 19 юня 1918 року. Люде, перебиваючи єдны другых, кричали, што они не можут принести столько добра.

Почался шум. Карпо стоял впереди всіх и громко, роздільно крикнул в лице офицеру, што най он не страшит дуже, што они не из страхливых. Ци людям з голоду померти, ци як?

Голе, як коліно, лице офицера нараз почервеніло. Он зробил два крокы и выстрілил в Карпа из револьвера. Карпо шарахнулся в сторону, и куля попала не в грудь, а в праву руку — у самого плеча.

Карпо стратил память.

Вернулся он с госпиталя совсім другым, як бы разом з руком отняли у него веселу юность.

Веселый запівала и жартовник, хитрый на выдумкы, добрый танцор, Карпо притих. Все думал, який з него тепер чоловік? Хотіл повіситися, но не рішился — страшно. Пошол з дому глядати офицера: обышол за літо и осень всю Украину, но офицера не нашол. Не посчестило му: за три дни до його выхода из госпиталя офицер сам выіхал зо села.

Молчаливо жил Карпо. Дівчат ганьбился. Убожества свого ганьбился. А потом и поздно было о дівчатах думати.

Іхати зо села никуды не хотіл. Пошол в пастухы и навет в колхозі ни за што не хотіл перейти на другу роботу. Сколько йому не говорили, он покрутит головом и молчкы одыйде. Карпа больше не рухали, потому што пастух з него был, правда, незамінимый.

А ту война пришла. Она пригнала в село, як ураган. Всьо заполнила война, всі минуты, дни, місяцы.

Може, никому на селі так не въілася ненависть до німца, як Карпу. Он зо завистьом проводил на войну молодеж, а сам не спал ночами. С того часу он был ище больше молчаливый и замкненый в собі.

Коли колхоз несподівано поспішно зберался уходити на восток и люде, встревожены незнаньом далекых дорог, цілували родиму землю, Карпо никуды не пошол. Он не выходил зо свойой самотной хаты и сказал лем предсідателю колхоза:

— Моя однорука доля каже мі остатися. Не хочу быти вам тягаром. Куды я тото понесу? — вяло махнул он руком. 

Предсідатель колхоза ничого не сказал, на бесіди не было часу.

Сховался Карпо в хаті и не вышол навет людей проводити. Много дней не выходил на улицу. Скотины в селі майже совсім не осталося, и пастух был без роботы. Карпа взяла така тоска, што он ушол в лугы и там блукал, лежал на своих улюбленых місцах — голодный, худый. Потом вертался дому, молчкы клался спати, но заснути не мог, Он ждал німцов, а они долго не шли.

Одного разу поздным раном вышол Карпо на безлюдну улицу села. Солнце стояло против него совсім низко и ласкаво пригрівало. Но тото не радувало Карпа. Он забеспокоился, коли увиділ німцов в воєнных мундурах, котры приказали всім, якы позостали в селі, явитися в школу.

Карпо подошол ку школі и молчкы стал в невеликой купкі селян. На ганок вышол сивый німец, червенолицый, высокий, в окулярах. Он прихромувал на ліву ногу и оперался на грубу палицу. Німец спокойно оглянул гурму. Он стоял и молчал. Под носом іжилися білы усы.

Нараз Карпо, хвіючись и натикаючись на людей, як сліпый, рушил ку ганку. Всі зарушалися и росступилися перед ним, потом почали толкати єдны другых. Такым взрушеным никто николи ище не виділ Карпа. Он шол вперед, не спускаючи впертого, острого взгляда з німца.

Коли німец што-си остро крикнул, Карпо остановился близко коло ганку и засміялся. Гурма отступила назад, потому што первый раз, за десяткы літ, Карпо сміялся. Тот сміх здавался людям страшным.

— Чого тобі треба? — ломаном, но зрозумілом бесідом звідал німец, вытягнувши из кобуры блисчачий револьвер.

Карпо низко, с повагом поклонился:

— Я, пане, вас давно ждал, а вас, пане, все не было. Ледво дочекался. Не можу я передати вам, пане, як я радуюся. Витайте, пане, будте здоровенькы, — сказал Карпо з лицом, освіченым солодкым усміхом.

Услыхавши таку бесіду, люде гадливо отвернулися от Карпа. А он ище раз поклонился и ище раз повторил:

— Витайте пане, будьте здоровенькы.

Німец опустил руку з револьвером, и оглянувши Карпа с ног до головы, рюк:

— Дякую. Будеме порядкы наводити. А тебе як звати?

— Карпо безрукий, пане, — отповіл Карпо.

— А ты, Карпо, будеш мі помагати. Вы будете слухати го, запамятате? — крикнул німец на селян. — Днеска починаме молотити. На роботу идут всі.

С того дня змінился Карпо. Он не отходил от німца, не спускал з него ока. Он охранял и стерег німца ліпше, як найвірнійший пес.

Навет по ночам Карпо боялся покидати Вильгельма Мейснера. Он брал свою одежу и спал под открытым небом на землі, под окнами німца. Никто не подозрівал, што Карпо не спит. Он не зводил очей з окна. Он прислухувался до кроков в комнаті, до голосов, до бесіды.

Наконец и сам німец привык до услуг калікы. Рано, выходячи зо школы Вильгельм Мейснер ждал, коли ку нему подойде Карпо и скаже своє: “Добрый день, пан Мейснер. Як сте почивали?” Тогды німец успокоювался, потому што всі люде в селі, кромі Карпа, смотріли на него хмуро и не скрывали свойой ненависти.

Одного разу Мейснер увиділ, як, насвистуючи яку-си пісенку и усміхаючись, Карпо старанно точил топор, начасы пробуючи пальцом остря. Німец застал го несподівано за том роботом.

— Чого ты все усміхашся, Карпо? — звідал Мейснер.

Не ховаючи усмішкы, Карпо рюк, спокойно поднявши чисты, легкы очи:

— Я думам, пане Мейснер, што тым топором мож было бы убити чоловіка. Правда?

— Чоловіка мож убити чым хочеш, — засміялся німец. — А кого ты хочеш убити, Карпо?

— Кого? Того, кто у мене руку отнял. Без рукы мя оставил.

— Кто, большевик? Колхоз?

— Один тутешний чоловік. Така была история. . . Ударил и не стало рукы. Вот я и думаю, што огріти бы го топором. Скажте, пане, чоловіка не страшно убити? — наивно звідал Карпо.

— Ніт, дуже просто, — бах, бац и всьо! И лежит.

— Ой, як здорово! Бах, бац и всьо, — Карло засміялся роскотисто, дусячись неудержным сміхом.

Бесіда несподівано урвалася. Німец нараз рюк сурово:

— Ну, иди собі, Карло, ид и не приход больше.

Карло поклонился и покорно вышол, пожелавши доброй ночи. Німец не отповіл.

На другий день рано, коли Мейснер вышол на двор, Карпо уж чекал го и, як все, поздоровил:

— Добрый день пане Мейснер. Як сте спочивали?

Німец ничого не отловіл, лем молчкы, подозріло взглянул на Карпа. Хмуро стиснувши губы, Мейснер зробил ище пару кроков и, остновившися против Карпа, вырвал нараз из кобуры револьвер. Он привычно, легко держал оружие в зогнутой рукі, никуды не цілился и смотріл на Карпа.

Карпо почул, як кров фальом схлынула у него з лица и ногы затряслися и задрожали. Холод страху, што всьо утрачено, змійом пополз по спині.

— Што з вами, пане?

— Смот, свиньо, — нараз рюк німец и показал очами на галку, котра спокойно чистила клюв на даху стодолы. Грянул выстріл, и галка, затрепотівши крылами, скотилася на землю и замерла.

— Вот як я стрілям. . . Розумієш? Ты. . .

— Розумію.

— Єсли я увижу тебе ту на отдалению мого выстріла, то с тобом буде тото само, — показал на мертву птицу. — Марш! Шнель! — Мейснер вымірил люфу револьвера на Карпа.

Карпо не ждал больше напомнень. Он немного цофнулся, потом обернулся и зо всіх сил побіжал через село, ку лісу.

Через пару дней в лісу нараз встал перед Карпом, як бы зо земли вырос, чоловік — не с того села, незнаный. Похлоцує вітком по холяві и молчит.

— Ну, вот, Карпо Безрукий, давайте поговориме по душі.

— А вы кто такий будете, што хочете зо мном бесідувати, та ище и по душі? — отрізал Карпо гнівно.

— Та вы, Карпо, не гнівайтеся. Вот уж три неділи, як німцы с Мейснером в село въіхали. Народ терзают. О вас бесіда пошла. Мы слідиме за вами. Убити вас, Карпо, як зрадника, не трудно. Но што-си ту не так. . .

— Кто вы такий?! — крикнул Карпо и почервеніл.

— Я из партизанского отряда. Командир мене послал. Німцу-то тому, Мейснеру, пришол час и на другий світ дорогу показати, — спокойно рюк чоловік.

— Не посмієте! — спутано крикнул Карпо. — Никто не сміє! То мой німец — слышите? Двадцет штыри рокы я того німца в той груди носил. Не дам! Так и передайте командиру, што німец мой. . . Ліпше не руште го и мене также. А я скоро ку командиру сам приду. Так и передайте. Слышите?

— Добре, передам. Знате, дядько Карпо, я — чоловік старый, сідином припорошеный, и дашто памятям. . . Скажте, німец Мейснер, то он? — партизан показал на праве рамя Карпа.

— Он, — довірчиво прошептал Карпо.

— Ну, Карпо, смотте, не промахнийте. Ни пуху вам, ни пера.

Бурном темном ночом, коли дерева пригиналися до самых кореньов и глухо шуміли под ударами вихру, а штыкы блискавиц пробивали чорны хмары, и подхоплена тугым вітром злива шаліла, Карпо Безрукий, в молчанию, оставил в школі на постели стратившого память німца без обох рук. Потом, мимоходом, он запалил свою хату, штобы ничого не осталося за плечами, и, насквозь промокший, быстро пошол зо села, долго оглядуючись на танцуючий в хмарах розовый отсвіт пожара.



[BACK]