Тяжке житя без наукы — Пише ємигрантка из Пряшевской Руси (Мария Лобанц)

Наш народ в Карпатах не горший от другых народов. Он такий способный, як и другы народы. Но у нашого народа не было народной школы, потому што чужа панска власть не хотіла дати нашому народу школы, а тисла го так, што он сам не мог поднестися с темноты и дбати сам за свою просвіту.

Даколи давно по нашых селах на Пряшевской Руси не было ниякой школы, лем коли дакто научился с церковных книжок читати при дяку. А потом за нашых родичов уж было таке, што називалося школа, но то не была народна школа. До такой нашой школы давали учителя, якого уж найпланьшого мали, бо они знали, што наш народ уж так притисненый и затемненый, што недбат о нияку школу и учителя. Родиче не дбали, який там учитель, найліпший был тот, што недбал за дітей, ци ходят або не ходят до школы. Нашы родиче дбали лем о то, абы их діти знали помолитися и почитати молячу книжку. Они нам все лем казали, што “в банку або в офисі робити не будеш, ани грошей столько мати не будеш, абы-с не знал пораховати.” Они повідали, што дитина придастся дома в газдовстві и для школы шкода час тратити. В зимі дітям давали скубати волну, піря дерти, зерно чистити от куколю. А як сніг згинул, то уж требало выправити дитину з овцами на поле. Коли было веце дітей, як им было потребно, то давали на службу до данного богача, до попа або жида. Но богач, поп, жид, — як они мали таку дитину, то они не тримали дома, а давали до школы, бо они знали, што то школа значит. Они платили за дальшу школу в місті, а нашы бідны родиче платили учителю, штобы увольнил их дитину зо школы.

Коли я ходила до школы, то мы мали учителя спарализованого, так што он не мог нас учити добри. Но зато он, сколько мог, то учил нас по-русскы. А як тот помер, то пришол молодый учитель из Мукачева. Та тот уж не знал нич по-русскы. И кто научился дашто по-русскы при тамтом учителю, то при том совсім забыл. Тот молодый учитель собі дуже легко брал науку. Он знал, што по-мадьярскы он русскых дітей на селі не научит, то лем проходился по селу и пощиповал за лица дівчата и молоды жены. И он такий лінивый был, што як пришло му переходити через воду и треба было выйти выше на мост, то он не пошол. Он виділ, што коло воды жены перут шаты, то зышол ку ним и гварит, штобы го перенесли на другу сторону. И то не раз, а много раз переносили го жены на плечах. Но раз он натрафил на мудру жену и она го принесла на середину воды и там го пустила. От того часу он уж не гварил женам, абы го переносили через воду.

Такого учителя мы мали в нашом селі Стебнику, што го послали мадьярску культуру нам давати. А коли назлостился на дітей, то брал за уха и так крутил и тягал, што уха аж пращали, а потом заперал дитину до кастничкы, где старый учитель тримал русскы книжкы. Новый учитель тоты русскы книжкы спалил, а порожню кастничку тримал на дітей. И коли дитину выпустил с той кастничкы, то уж ледво живу. Кто з його школы вышол, то майже каждому з ух текло.

Я мала братняка, што он ходил до школы за того молодого учителя, то як так посиділ в той кастничкі и як му накрутил и вытяг за уха раз, то больше уж до школы не хотіл итти. Коли родиче хотіли го выправити до школы, то найперше мусіли імати го по цілому селу. Так тот учитель мучил нашых дітей, таку мадьярску культуру он принюс до нашого русского села. И хоц як он тоты діти мучил в школі, то діти боялися сказати о том своим родичам. А хоц дакотра дитина и сказала родичам, то знов родиче боялися мадьярскых жандармов.

За чешского правительства учителі были ліпшы, но они хотіли наш народ ословачити, по-русскы тоже не хотіли учити. Тогды уж мусила кажда дитина ходити до школы. И чешскы учителі не мучили так дітей, як мадьярскы, чешский учитель уж обіцал дитині дашто, кед буде учитися. И тоты діти, што вышли зо школы с под чехов, то уж знали писати, читати и рахувати, хоц русске было понижене все, в чисто русскых селах были словацкы школы и учителі чехы або словакы.

Но до мадьярской школы мы совсім дармо ходили, як кто вышол с такой мадьярской школы, то ани на годинкі годину не мог познати. Я сама мушу признатися, што коли я пришла до Америкы, то я не знала познати годину на годинкі, и як уйко звідал мя даколи, котра година, то я все лем так напамят казала, што штоси там до той годины, або штоси там по той годині. Зразу уйко думал, што я не призрілася добри, но потом он познал, што я не можу познати добри на годинкі. Але отченаш, то я знала такий долгий, як отталь до краю.

Єдна дівчина оповідала мі, што она також в краю на годинкі не знала познавати, а служила она рок у Бехеровского духовника и як пришло варити про него яйца на мягко, то он єй не казал, сколько минут треба варити, лем казал, што так долго, як отченаш гварити. И она гварила отченаш, як варила пану яйца на мягко. А на годинкі познавати минуты єй не научил.

Мы злостимеся на жидов, што они мудры и провадят бизнессы. Та на том грає и Гитлер, бо жиды лем то робят, што и каждый, як має школу, бо такий был порядок в світі, што кто мал школу, то шол выкорыстувати темного. Богаты шли далеко — в Азию и в Африку выкорыстувати темны народы.

Было то ище до первой світовой войны. В Зборові заложили т. з. христианский сполок-склеп. Но они вышли на том сполку, як Заблоцкий на мыдлі, бо они не знали так провадити торговлю, як жиды. Жиды продавали товар туньше, як в христианском сполку. Жиды замыкали в субботу, а християне в неділю. Но в субботу и так никто не мал часу куповати, бо люде працували, а куповати шли в неділю, коли християнский склеп был замкеный, а жиды мали отворено.

И потом кричали, што то жиды тому виноваты, што они збанкротували. А тому была вина то, што жиды училися, а нашому народу не дали наукы. Тому был виноватый цілый тот порядок, што дозвалял хитрійшым, ліпше ученым ошуковати и выкорыстовати бідный темный народ — и ошуковали и выкорыстовали всі того бідного темного чоловіка — паны, духовникы, учителі, адвокаты, купцы и всі сварилися меже собом на добычи з народа. Никто не старался, якбы помочи бідному народу, лем каждый старался, якбы найвеце для себе здерти з народа.

А штобы могли дерти з народа, то треба было го в темноті и покорі держати. Раз пришла єдна жена до Зборовы до нотара и и была змучена дуже, то собі сіла в канцелярии. Як он не скочил, што як она сміла сісти без його дозволу. Каже єй, што як она не знає ліпше заховатися у пана, то най повісится.

И то всяди на каждом кроку понижали всякы подпанкы наш народ, абы он лем все был настрашеный и покорный. В нашом родном краю, в нашых зеленых Карпатах было бы дуже весело жити, як бы люде были свободны и просвіщены, и штобы тоты богатства нашого краю належали народу, а не всякым выродкам, для котрых наш народ примушают працувати.

И Гитлер с того взял для себе школу. Он повідат німцам, што они всі будут такыми панами, богачами, а всі другы народы будут на німцов працувати. Лем треба забрати у всіх народов их землю, фабрикы, машины на властность німецкых богачов. И так німцы позаберали найперше у себе жидам, потом пошли з войном на другы народы, забрали всьо чехам, полякам, французам и другым европейскым народам. А коли гитлеровцы ступили на русску землю, то русскы біженцы білогвардейцы давай кричати, што то Бог послал Гитлера на Россию, абы покарати русский народ за його гріхы, бо они там в Бога не вірят. Видите, якы фальшивы? Та выходило бы, што в Европі уж никто в Бога не вірит, лем Гитлер и його нацисты — ни полякы не вірят в Бога, ни чехы, ни сербы, ни французы и всіх их Бог каре Гитлером.

Но, то не о віру в Бога ту росходится, а о то, што Гитлер виділ, што народ мож тримати в неволі и запрячи го до роботы, заберати му його доробок, што мож панувати над народом, як народ темный. И он собрал своих німцов и каже им, што “мы легко завоюєме цілый світ, поневолиме всі народы, забереме богатства цілого світа и так будеме панувати над світом мы, сами німцы."

Німцы послухали Гитлера, бо они мают таку натуру, што хотят панувати над другыми и мучити другых людей. Я памятам с тамтой минувшой войны, як то німцы мучили бідный славянский народ. Коли німцы довідалися, што дакотрый рихтар в селі держит з бідным народом, то такого рихтара они брали, привязували до коня и єден німец сідал на того коня и гнал го, а тот бідный руснак мусил гнати за тым коньом, а як стратил силы и упал, то го конь влюк. И вывлекли того чоловіка в поле и там он мусил выкопати на себе яму и стати над том ямом, а німцы го тогды застрілили. И то было так не в єдном нашом селі. А то лем зато, што наш народ вірил в своє освобождение и объєдинение зо своими братами в России. Бо якже наш народ не має собі желати того, абы он был разом зо своими родными братами? Тым больше тепер, коли они стараются, абы меж ними не было богатых и бідных, а были всі ровны, однаковы, и як треба потерпіти, штобы всі разом потерпіли за свою народну правду и народну свободу. И як буде добри, то най буде всім добри, най не буде голодных, не так, як под Гитлером, або польскыми, мадьярскыми и румынскыми панами, што было лем єдным барз добри жити, а решта народ мусил мучитися ціле своє житя.

И в нашом селі народу бы добри жилося, коли бы вся земля и лісы належали до села, до народа. Но всьо што ліпше забрал богач и народ мушеный был працувати на той землі на богача за мизерну плату, а на його тых смужках не уродилося столько, штобы было дост про себе хліба и про худобу пашы. Не было ни где попасти тоту худобу, ни чым покормити в зимі. На панске не мож было итти попасти худобу, бо панске дозерают добри, и карают тяжко, хоц там, на тых панскых полянох в лісі трава лем зогнила.

И каждый може знати, што наш народ не може там в Карпатах в такой неволі жити, што он мусит освободитися от чужой панской власти и объєдинитися зо своими братам в Совітском Союзі. Наш народ все до того стремил, и тепер, послі той войны приде тот час освобождения для Карпатской Руси и объєдинения с Совітскым Союзом.

Тепер мы знаме ту, за што мы воюєме против Гитлера, знают, за што воюют нашы партизаны в Карпатах. Мы разом выкопаме для фашизма тоту яму, котру он хоче для нас выкопати, и мы фашизм поховаме на вічны часы, и тогды честный народ зажиє свободно и счестливо.


МАРИЯ ЛОБАНЦ.



[BACK]