Дорога Ку Своим

То было коло міста В., в районі села 3. . .. Бойцы стрілкового полка и артиллерийского дивизиона цілый день 22 юня, 1941 року, в день віроломного напада гитлеровской Германии на Совітский Союз, — билися, як львы, вздержуючи удары подлого ворога, што подступно, як злодій зо-за угла, напал на нашу землю. Наступного дня дивизион уже окружали вражы орды, што числом переважали го в три-штыри разы. Беспрерывны битвы тревали уж другий день.

Командир батареи Григорий Фалатов был молодым, но уж досвідченым артиллеристом, загартуваным в боях против білофинов на Карельском перешейку. Його арматы трафляли добри, роскидуючи по полю боя знивечены тіла фашистов и желізны шматы их панцерных машин.

Лейтенант Филатов прибыл в новый артиллерийский дивизион совсім недавно, 17 юня, а зроднился и зжился з бойцами свойой батареи протягом одного дня, бо смілы люде здружуются в боях отразу. Кріпко здружился з лейтенантом и молодший полит, руководитель Шестаков. Он усміхался зо задоволения, увидівши точну роботу батареи, перенялся глубокым уважением до молодого командира, и коли 23 юня куля пробила лейтенанту ліву лопатку, а дивизион мушеный был спішно выходити с окружения, политрук не хотіл оставляти раненого.

Лейтенант лежал в здоптаном житі. Бліде лице скривила мука — рану ище не встигли перевязати. По рукаву блюзы, на якой горіл орден Красной Звізды, сочилася кров.

Каноны били где-си подальше. Григорий сперался на лівый локоть, потом дуже повольно и осторожно люг на спину. На хвилину засмотрілся в чисте, синє-синє, — якбы очы маленькой сестры, где-си в селі Лобойковом на Сталинградщині! — солнечне украинске небо. . . Он не был в свойом селі десят літ! Все — то училище, то армия и фронты.

Небо дуже хороше. Што-си ласкаве и голубливе в той синяві. Напружено думал про своє положение, з якого, здавалося, не было выходу. Так продолжалося десят або пятнадцет минут.

— Ты — што? Чого повернулся? — крикнул он майже з гнівом стоявшому пред ним политруку.

— Ты не гнівайся. Нашы выходят из окружения, а я на хвильку повернулся — хоц до села тя доведу, — отповіл Шестаков.

Путаючись в стеблах жита, они просто через поле спрямували до села. Надходил вечер. Лейтенант терпляче зносил трудности дорогы. Политрук взял го под руку, объял за стан. Коли зашли до хаты, где их встрітили дві незнакомы молоды дівчины, Филатов упал на лужко и майже стратил память.

Лейтенант, якбы через сон, згадує, як дівчата осторожно зняли з него блюзу, змыли кров на плечу, натерали одеколоном вколо широкой раны, откаль вылетіла куля, долго перевязували чистыми білыми шматками його плечо. Политрук Шестаков сказал му на прощание:

— Товаришкы допоможут тобі и накормят. . . Ты, друже, трошкы полеж ту, переховайся, а за пару дней мы знов будеме ту. . .

Дівчата накормили раненого молоком и хлібом; лейтенант на пару годин вздримнул. Пробудившися, он отчул, што отпочил добри. Шестакова не было.

— Знате, я чую себе так, што можу рушати в дорогу, — сказал Филатов дівчатам.

— Куды-ж вы такий раненый пойдете? — з жалем звідала одна.

— Треба догоняти своих, — рішуче отповіл лейтенант.

Одна з дівчат вышла с хаты. Скоро повернувшись, она подала Филатову маленький пакуночок в синий хустині. — Возте — то ваша Красна Звізда и орденска книжка, — сказала дівчина. — Мы думали, што вы у нас останетеся, и закопали вашы документы в садку.

Выряжуючи в дорогу раненого, дівчата дали му всього, што мали с поживы. От их приязни молодому лейтенанту стало веселійше на сердці. Он почул себе кріпкым, горячо подякувал. . . Отпровадивши го до жита, дівчата долго стояли на краю поля. Ноч была темна, безмісячна. Постать чоловіка скоро зникла, потонувши в житі. Ище долго стояли, притулившись одна ку другой и молчкы вдивляючись в темну ноч, задуманы дівчата. . .

Знакомство было такым недолгым и отбывалося в такых незвычайных обставинах, што даже имен тых дівчат лейтенант не запамятал. Згадує лем, што они — учителькы, што показували йому свои комсомольскы карткы. Тихо бредучи, якбы по глубокому и темному озеру, по бесконечной ниві, он жалувал, што не дознался про имена привітливых хозяйок той малой хаты на краю села З.

Але направду — йому было совсім не до лирикы! Слабость от утраты крови и боль докучала. Найгорше тото, што не владал правом руком. Але пистолета не покинул. И орден дівчата знов припяли на грудь. Як попадеся в рукы німцам — тогды хоц и померти треба, то в полном наряді!

Добри, што ноч темна-темнесенька, хоц око выколь. Все частійше и голоснійше, як лейтенант ненароком приближался до шоссейной дорогы, с той стороны было слышно стрілянину. Тогды, коли здавалося, што врагы ту недалеко, он лягал в житі. Потом он вставал и знов посувался на восток.

Часом лейтенанта брала зневіра в свои силы. Дойде он, ци не дойде? Но и у німцов остатися немож. Он чувствовал, што николи в житю, даже в горячых боях на Карельскому перешейку, не было у него такой завзятости, спокою и стойкости, якы пришли до него ту, коли треба за всяку ціну ратувати своє житя, а разом з ним и честь. Красному бойцу, даже раненому, немож поддаватися врагу.

Ишол тихо, осторожно. Все думал, ци в добром напрямі йде — и кади бы найблизше было ку своим?

На шоссе — приглушеный гомон и ровный гуркот панцерного потока. Филатов осторожно приближался ку шоссе. Чоботы у него были літны, легкы, ступал розважно и тихо. Та где лем не повернул — всяды охранны отряды врага над дорогом. Одной ночи приблизился до дорогы надто близко — услышал выкрикы.

— Гальт! Постен?

Німецкого языка Филатов не знал. В житі почалася стрілянина с кулеметов и карабинов. Знов перележал в зерні.

— Вот до біса! Иду обок охранной колонны, — горко жартувал сам зо собом командир батареи.

Ноч была темна и роса тяжка. Филатов до пояса был мокрый. Перейти через шоссе и выйти на бочну дорогу лейтенанту не посчастило.

Майже цілый наступный день он перележал в житі. Живился тым, што дали на дорогу, нехотячи зближатися до сел. Кто знає, кого йому пошле доля навстрічу.

Так посувался праворуч от німецкых колон и через ноч 25 юня. . . Але и той ночи не посчастило перейти на ліву сторону шоссе. Даже отошол дальше вглуб, бо кожду хвильку могла захопити вража розвідка. . . Наступной ночи Филатов подрахувал, што до шоссейной дорогы йому осталося ище дас штыри километры. Місцевость была майже безлюдна. Приблизился. Ззаду вылетіла легкова машина с пригашеными світлами, — хотіл упасти в жито, але машина протеліта, як на екрані. Потом Григория зачудувал несподіваный высокий насып над дорогом — што бы то мало быти? Он перешол на ліву сторону дорогы.

— Гальт!. . . — выкрикы, шум наоколо, выстрілы, тарахканя мотоциклов позаду. Треба перележати в житі. Сей ночи перебрался лейтенант на бочну дорогу.

Дальше пересувался житами, пробувал итти и вдень. По обох сторонах виділ зруйнованы села. Выбрал дорогу меж ними, але подвечер знов натрафил на район обороны: знов крикы и стрілянина. Жито заколосилося. Ну и хліба сего року! Всі дни — солнечны, и небо чисте и голубе, аж сліпит. В житі затишно и даже любо. Аж раптом чути шелест.

Филатов сперся на локоть здоровой рукы и осторожно вызріл. Держачи в руках автомат, житом прямує німец. Може ту приходит конец той отчаянной подорожы серед шаленого потоку машин и автоматов-людей — подумал Григорий и взял пистолет в ліву, здорову руку. Через вершкы колося он уж з локтя на пол лежачкы видит лице німца и в тоту хвильку подносит пистолет. Але, на счестья, німец нараз повертат голову вліво и отвертатся от Григория, не замітивши го в житі. Німец выкрикує штоси своим товаришам, якы идут где-си дальше в житі, — а лейтенант тым часом тихо переползат, закручуючи коло за плечами німецкого вояка.

Ище неприємнійша встріча трафилася вночи на 27 юня. Подошовши тихо ку дорогі, лейтенант нараз встрітился з німецкым постом. Стріляти немож, а думати ніт часу. Покаль німец встиг крикнути, Григорий зо силом, на яку лем был способный, ударил го пистолетом в голову. Німец упал, и, невідомо чого, обок него упал и лейтенант. Полежал пару секунд, опамятался: нашто было ту лягати? Встал и пошол житами.

Почул, што силы го опускают; треба было достати хліба. Осторожно подошол до села. Німцов в селі не было видно. Господар крайной хаты дал хліба и росповіл, на якы села прямувати, штобы дойти ку своим.

Ище день, ище ноч. . . Держачися недалеко от дорогы, раненый командир неутомимо проберался житами.

— Гей, краян, а ты куды идеш? — роздался несподівано голос. То были свои. Они привиталися з Григорием и усміхнулися, хоц им всім было не до сміху. Пятеро тоже посувалися житами на восток. Григория найбольше зачудувало тото, што командир бронемашины, водитель и три бойцы — цілый склад бронемашины! — пробералися, як и он, ку своим в полном вооружению. Бойцы несли два дискы патронов, ручный кулемет, два автоматы, и всі малы пистолеты. Григорий мал 60 патронов для свого автомата.

Полдня шли разом. Товаришы росповіли лейтенанту, што в бою они были отрізаны от свойой части, их бронемашина стратила связь з друтыми, и вночи они осталися в лісі самотны. Коли в темряві выбралися на путь, то увиділи цілый поток бронемашин и танков врага. Они отважилися на смілый маневр и незамітно влялися в загальный поток машин. Так, непознана панцерными сусідами, ихня бронемашина шла в вражой колонні цілу ноч ближе ку своим, покаль у них старчило бензина. Потом переждали, покаль на пути стало не так людно, осторожно вышли з машины и вошли в жита. . .

Пят товаришов, што, як он, утікали от пліна, шли дуже быстро, Григорий поспіти за ними не мог. Незамітно для товаришов он отбился от них.

Час от часу Филатов сідал над путьом в высоком зерні, чуючи, што силы його вычерпуются до краю. Он был почорнілый, походил на тінь. Минал пятый день полголодного истнования, тяжкой дорогы, постийного очекувания нападу ци мало приємной встрічи з врагом. Напоготові мусіл быти кажду хвильку и кажду минуту, вдень и вночи — всяди врагы, всяди німцы! Боляче ныла, ятрила рана. Лем непереможна жажда, надлюдска завзятость — не поддатися врагу в плін, не оставатися среди врагов, з якыми хотіл ище битися, ище жити! — живили його знеможене тіло, його волю побідити всі трудности той тяжкой, майже совсім безнадійной подорожи.

Он позерал зо жита на німецкых мотоциклистов. В засмученых очах была ненависть и зависть. Он завиділ тым недолюдкам — они, видите, на мотоциклах! Прокляты — іздят лем группами по пару чоловік! Коли бы он выслідил хоц одного самотного мотоциклиста, то знял бы го выстрілом — и тогды скоро мог бы достатися ку своим. . . Лейтенант уміл вправно іздити на мотоциклі — в противтанковой артиллерии, где он колиси служил, были свои машины.

Аж на шесту добу послі поранения, педодньом, лейтенант, працуючи одном руком, переплыл ріку и вышол на берег в районі, занятом красными войсками. Там го, полуживого от змучения и вычерпания, отправили в госпиталь.

Послі шестидневного блукания через районы, што кишили врагами, тяжко раненый лейтенант донюс ку своим товаришам свой орден, свою честь и своє житя — житя завзятого и незломного бойца Красной Армии.

Тоту правдиву историю росповіл в госпиталі командир батареи Григорий Николаєвич Филатов, родом зо села Лобойково, Даниловского района, Сталинградской области. Он храбро бился в войні з білофинами, был раненый в ногу на Карельскому перешейку, послі выздоровления знов пошол в бой на выборгскому напрямі и 11 апріля 1940 року был правительством награжденный орденом Красной Звізды.



[BACK]