Красна Звізда — Иван Ле

Самотна осталася Лукия дома. Выховала троє дітей: дочку Марину и двох сынов — Миколу и Тодося. Сама, без мужа выховувала их. Умер давно муж Лукии, а потом и діти розышлися, покончивши совітскы институты. Вот так и война застала Лукию: дочка в Донбассі за мужом, сыны. . .

— Сыны мои, капитаны,
Хоц бы людей роспытали,
Як то мати вас кохала,
Тай до войска выряжала. . . —

співала часами самотна Лукия, розглядуючи фотографии своих дітей. Лем то и знала, што старший был капитаном на Чорном морі, а молодший в авиации. Иначе не звала их, лем:

— Мои капитаны.
— Не знаю, што з моими капитанами. . .
— Хоц бы вістку от капитанов достати.

Война почалася сурова. Настали тревожны дни для матерей и жен. Спочатку знали про войну из газет, через радио. А потом на свои уха услышали єй в громі выбухов німедкых воздушных бомб. Лукия ище больше притихла, уж и співати про “капитанов” перестала.

В село пришли німцы. Пришли ночом и запалили село за ставом, як свічку. Горит село. Лукия выбіжала, што было в хаті на двор вынесла и ждала. Но з другого краю ставу село не запалили.

Потягнулися долгы дни тревог и слухов. Німцы по-свому газдували в селі. За ставом всьо спалили, забрали всьо: и поживу и одежу.

Металися німды по селу. Партизаны покою не давали. Не спалося Лукии. Крадком выходила из хаты, прислухувалася.

По селу было розліплено німецке оголошение, што ночом под ліском был знищеный партизанский отряд капитана Гурджия. Сам капитан убитый, а голову його німды на палкі выставили коло будовы громадской рады.

Пошла посмотріти и Лукия. Вправді, на палкі, на котрой предтым была прибита таблица для оголошений, стырчала страшна людска голова. Лукия и тепер не може выразити словами, яка то была голова: страшна! Страшна тым, што не была она на плечах людскых, а на палкі. А головно, страшна зато, што напоминала головы сынов.

И с ище большом тяжкостьом на душі вертала Лукия додому. Єсли бы не дусили слезы, пошла бы улицом, як всі, та не хотілося слезы сушити при людях.

Пошла по-за став, на выгон. А оттамаль огородами в своє обыстя.

Лем перекрочила из сусідского картофелища на своє поле, — на снігу под кучом навозу лежит чоловік. Тягнутся кровавы сліды майже от самого ліска. Сніг на навозі розгрюб и люг.

Даже не оглянулася, ничого не подумала. Просто нахилилася ку чоловіку и заговорила:

— Живый або мертвый? Боже мой. . .

Отповіди не было. Лем тяжке дыхание услышала стара Лукия. Осмотріла цілого. Был он в валенках, без шапкы. Злиплися заляты кровью волосы на голові, збоку окровавленый кожух. Зорвала зо себе шматы. Чоловіка повернула лицом ку собі. Кожух росстегнула. Сорочку зубами розорвала и рану, мокру от крови, завязала под руком.

Сусідном улицом с шумом проходили німецкы войска. Неосторожна собака залаяла на них, ненароком выбіжавши с под шпихліра. Затріщали выстрілы. Стріляли в собаку, а кулі летіли сліпо, в сніг. И нараз почула Лукия, як опарило єй руку коло локтя, якбы оса укусила. Лукию поранила дика куля из німецкого автомата. Перехватила горстьом прострілену руку и быстро пошла ку хаті. Водом обмыла рану и усміхнулася страдаюче:

— Яка уж стара ты, Лукия. Куля прошла навыльот под скором, а лем капелька крови ледво замочила рукав.

То был самый тяжкий и самый счастливый день у Лукии за пару місяц войны. 3 великыми трудностями вечером перенесла в свою хату раненого. На счастье хата была тісна и холодна. Німцы пару раз заходили, но оставатися в ней не захотіли, тым больше, што хата стояла близко ліска.

Женщина затопила лежанку и одном руком гріла воду, другом обмывала рану на голові. Свіжым салом мастила синякы, чистыми шматками перевязувала раны, до світу сидячи на лавкі коло хворого.

Прошло немало дней, покаль раненый заговорил. Он зарос бородом.

Вызвідал, где он и што з ним. Назвал себе Устимом. И пару дней знов молчал, думал.

Німцов в селі все убывало. Оставили старосту свого и ушли. Притихли и партизаны в лісу — пошли за німцами, ближе ку фронту.

Тогды встал чоловік с постели.

— А зовут мене, мамо, не Устим. . .

— А як же? — розвела руками . . . Ци може быти?. . . Ци може быти?

— Тепер добры люде зовут мене капитаном Гурджийом, — рюк он и усміхнулся.

— Та мы твою голову, сыну, виділи на палкі. Німцы выставили.

— Выходит, мамо, не моя! Моя ище придается Украині.

Незадолго и попращалися ночом за том самом кучом навоза, где встрітилися ище спочатком зимы. И знов засмутилася самотна Лукия.

Куды пошол “капитан”? Ци он найде своих, ци выйде ціло? Знов про капитанов сынов співала пісню. И людям про Гурджия росповідала.

Была темна, морозна ноч. Гуділи в воздухі незмучены, николи не спячы самолеты. Лукия перекрестилася и легла спати. И услышала, што кто-си клопкат в окно. Привстала, прислухалася. Ледво скрипит сніг под ногами за окном. И знов заклопкали. Старому чоловіку ничого не страшно, озвалася:

— Кто там?

— Мамо, отворте. — Отворила засув. Отступила. В сіни вошло четверо люда. На сніжной білизні она зауважила у людей оружие за плечами и нич не настрашилася. Лем тревога глубоко-глубоко зачепилася за саме сердце.

— Заходте в хату, діти. — Запалила каганчик на припецку. Вошедшы посмотріли на заслонене окно и злегка усміхнулися. Лукия всмотрювалася в каждого, штобы довідатися, кто и зачым пришли. Всі четверо незнакомы. Один совсім старый, з густыми усами, як у запорожца, з голеном бородом, остальны молоды. Хорошо одіты, вооружены.

— Партизаны, діти? — звідала она, наконец. — Роздівайтеся, грійтеся.

— Ніт, мамо, не партизаны. А за тепло спасибо. Нам ніт часу, немного спозднили.

Так што-ж вам треба?. . .

Сідоусый поліз руком во внутренну кешеню, достал паперик. И звернулся ку ней:

Вы, мамо, Лукия Степановна Иванец?

Лукия лем головом кивнула. Тогды сідоусый розвернул папер и торжественно прочитал:

Указом Президиума Верховного Совіта. . . Лукия захвіялася. Єй поддержало двох. Сідоусый продолжал:

— Указом совітского правительства вы, мамо, награждатесь орденом Красной Звізды.

— Матушка моя, за што?

За героичне спасение житя славного командира партизанскых отрядов капитана Гурджия.

Потом прощалися. Проводила их Лукия со двора и в темноті показала на кучку навоза, где нашла капитана Гурджия. Пошли в почну темноту.

На припецку коло каганчика горит багровыми огнями красна звізда. Незадолго заревіли моторы самолета, и Лукия в хаті привітливо помахала йому мокром от слез руком.


ИВАН ЛЕ.



[BACK]