МАТИ

Чорном ночом, в самом початку весны подошол горловский шахтер (майнер) Семичастнов ку родному селу. Всьо было безмолвно на той темной степи. Ни одного огонька, ни одного собачого лаю. Он спустился ку річкі и долго глядал знакомый мостик. Мостика не было. Где-си вдолину в тьмі журчала освобождена вода. Он долго глядал камені, по котрых перешол на другий, крутый берег річкы. У самого берега, где бабы звычайно полокали білье и где стояла фабричка, тепер лежали головні. Лем горький запах гари напоминал о недавном пожарі. Семичастнов вышол на берег. С тоском, уж на нич не надіючись, блукал он по пустым улицам, глядаючи родной хаты. Ци направду лем чорна ватра осталася на місци його родного дому? Ніт, дом стоит, он познал го в темноті по ганочку. Осторожно, з биючым сердцем, он подошол ку окну и тихонько запукал. Всьо было чорне, дом здавался пустый. Но нараз знакомым скрипом скрипнули низкы дверкы хаты.

— То я, Петро, — шепнул он в приоткрыту дверку.

За дверями ахнули, його впустили. Дрожачыми руками мати почала запаляти лампочку.

— Ох, сынку, — сказала она и притиснула ку свойой груди його голову. Спочатку он зо взрушения не мог выречи слова.

— Мамо, мамо, — сказал он, наконец, уж не стыдячись той боли и радости: все-таки он увиділ ище єй, стару, затратившуся в чорну годину непогоды на том широком світі. Притулюючи ку собі його зарослу голову, она гласкала єй, як за дитинства.

— Чуяла я, сынку, што придеся нам видітися, — сказала она так просто, якбы лем на день розлучила их судьба. — Не все-ж им, проклятым, над нами газдувати.

Нафты в лампі было мало, на дні, и гнотик шипіл и потрескувал.

— Загасте світло, мамо, — сказал Семичастнов уж твердым голосом. — Тепер не треба світла.

Она торопливо загасила світло, и они осталися в темноті.

— Не думал я, што живом вас найду, — сказал он, росстегуючи кожушок. — Они, звіри, ни немовлятка малого, ни старика старого не щадят. Говорте всьо, мамо.

— Што-ж мі тобі сказати, Петрусь? — звідала она горько. — Ніт нашого села. . . ничого не осталося. Всі домы подпалили, людей повыганяли. . . кого окопы рыти, кого зо собом забрали, незнати куды. Ни улицы сельской, ни живинкы — ничого не осталося. А народу поубивали сколько. . .

Она замолчала, но не перемогла себе и заплакала.

— Вы сядте ближе, мамо, — сказал он пестливо. — Они ище не цілый світ спалили, не всіх людей погребли. Може я вас ище поутішаю немного. — Она сіла обок него, и он обнял єй за худе старушече плечо. — Єст ище сила, мамо, — сказал он, тіснійше, як найденый дорогий скарб, притискаючи єй до себе.

— За всьо ваше горе, за стариковскы слезы вашы — за всьо они отплатят, дайте часу.

— Я, сынку, ни одной слезинкы не выронила, — сказала она твердо. — При тобі перву зронила.

Она сиділа обок него в темноті, тверда, несмотрячи на рокы, завзята козачка.

— Мы, мамо, цілый долг им заплатиме, вы о том не сомнівайтеся.

Тепер лем пришла минута повідати, як пробрался он ту, німцам в тыл. Она выслухала, здавалося, безучастно.

— Школу нашу нову хорошу спалили, кино наше спалили. . . у Митрофановых всіх штырох сынов увели зо собом в степ. В балкі шестдесят людей покровскых нашых убили. Курочкина хромого прассом прямо в швейной убили. . .

Он выслухал всьо.

— И што-ж мы так сидиме. . . — сказал он. — Вы, мамо, думаю, хліба правдивого не один місяц не іли.

Он розвязал свой мішок, достал хліба и подал єй. В темноті она почала істи, — горе, голод, самотна старость встрітили го ту, в уцілівшом чудом родном домі. — А як німцов, много вколо? — звідал он осторожно.

— Немного. . . велика их сила наперед пошла. Лем в школі комбайнеров, може, штаб их, може ище кто поміщатся.

Она лакомо іла хліб, и Семичастнов дал єй насытитися.

— Вы мене дагде сховайте, — сказал он потом, — штобы не застал дакто нас разом. 

А раненько вы ище мі оповісте дашто больше.

— Ты думку яку маш? Зараз матери скаж, — сказала она приказуюче. — Я ище лем крокы твои услыхала, а уж знала, што ты. . .

Он помолчал.

— Што-ж, мамо, скрывати мі от вас ніт што. Пришол я маленько поквитатися. . . а то рахункы не сходятся. Много такых, як я, шахтеров донбасскых по степи поквитатися розышлися. Рано мы з вами о всьом побесідуєме.

В темной кухонкі, где літом звычайно жужжали мухы, он люг на знакому лавку. Уж дримал, коли почул, як материнскы рукы подтыкают худу уцілившу одежонку, котру навалила она на него для тепла.

Он збудился в тот ранный час, коли ище ледво посиніло низеньке окенко, заслонене ряндочком. Мати уж не спала, она ломала сучочкы, и слабе тепло ледво ружовіло в печкі.

— Вы, мамо, чаю мі не грійте, — сказал он, встаючи. — Не треба, штобы дым был видный над домом. Хотілося бы мі на село посмотріти. Где у німцов ту посты, не знате?

— Ніт на селі постов. Коло складу лем при школі стоит вартовый.

— А в складі што? — звідал он не отразу.

— Там у них гранатов до самого верху наложено. . . може для канонов, може для дачого иншого.

Он подошол ку ней и взял єй за плечи.

— Слухайте, мамо, — сказал он строго.

— Мі на вас не выходит біду накликати. Ушол я от вас, якбы николи не заходил. И имени мого не поминайте, не треба. Только поскачут скоро по степи нашы конникы. . . недалека тота зорька.

— Сердце своє я вам оставил бы, мамо. . . а больше ничого ніт у мене.

Слезинка выступила му на рісницы, и он незамітно зморгнул єй. Ах, мамо, мамо. . . Взяти бы на рукы єй сухе, легке тіло и унести зо собом, як носила она його за дитинства, через всю широку степ, навстрічу счастью, котре должно притти послі всего того горя и слез.

— Иди, сынку, выручай нашу степ, — сказала она нараз с том давном, з молодых літ оставшомся козачом силом. — Паль єй палом . . . на перепаленой землі лучше трава росте.

Семичастнов подумал. Потом он роспахнул кожух, и она увиділа привязаны ку поясу ручны гранаты.

— Може мост через ріку мі удастся звалити. . . може ночом услышите выбух, не страхайтеся. Нову школу комбайнеров побудуєме.

— Што-ж, сынку, — сказала она з яком-си незахвійном торжественностьом. — Народ ище своє счастье возме. . . — а хліба наша степ народит. Закрый очы, — приказала она.

Он закрыл очы, и по легкому руху рукы коло його лица, он почул, што она го перекрестила.

— Што можно буде, мамо, всьо зроблю, — сказал он так, якбы присягал єй.

Он подошол ку ней и обнял єй. Ніт, были сухы єй очы в тот час росставания, ни єдиной слезинкы не зронила она, горда довірием, котре он єй оказал, и высоком цілью, котра привела го ту в глуху годину.

— Я загородами пойду, — сказал он уж діловито. — Єсли нам не приде увидітися, вы за мном не плачте, мамо. . . А другой дорогы у мене ніт и не може быти.

— Так ты по ней и ступай, — сказала она просто. — А там, где ты, там и я. . . покаль очы мои смотрят.

Он вышол з дому в сад. Ни один когут не прокукурікал в тоту годину россвіту, — всьо было мертво в опустошеном селі. Якбы каменны бабы на степи, стояли пецы на місци спаленых домов.

Так перешол он ціле село по задворкам и знов спустился ку рікі. Чорніла и журчала вода меж камнями. Направо в гаю біліла долга будова школы комбайнеров. Німецкий вартовый, видно, перемерзший за ноч, стоял у великых ворот сада. Дождьовый плащ острым горбом стырчал за його плечами. И Семичастнов вспомнул всьо в тот миг: и слабе тепло в мамином пецку, и то, як мати проводила го, благословлячи на трудне и потребне діло. “За вашы слезы, мамо, за всьо ваше горе поквитаюся”, — сказал он майже голосно в синеву того весенного россвіта.

Он шол тепер вдоль русла рікы в тіни высокого берега. Одинока звізда, ище слабо блестівша в розвидняючомся небі, счезла. Легкий вітер, полный запаха мяты ранной свіжости, прошуршал в корчах. Началася степна весна. Лед перешол по рікі. Откальси из глубины вырастало полне, сильне світло дня, и Семичастнов остановился над ріком, штобы умытися. Он приклякнул при самой воді и брал полны пригорщы. Знов жила, журчала, біжала освобождена вода. И якбы зо силом толкнуло го в тот миг — почул он ясно, што буде счастье, што вот уж летит оно по той степи, полной весняного руху сил, и што най и всьо спалено и збурено и ище днеска вылетит в воздух от його рукы новенька школа комбайнеров, — всьо буде побудувано наново, може быти ище лучше, тревальше и надежнійше, як предтым. Через велике горе, борячись и страдаючи, иде народ, и знов заквітне степ весном, и первы ягоды заружовят, и широко розліются рікы, кормлячи землю для будучого урожаю.

Он умылся и напился воды. Острый холодок наполнял тепер свіжостьом його сильне тіло. Он росстегнул кожух и помацал гранаты у пояса. Где-си на порогі родного дома, може быти, стояла тепер мати, глядячи поверх попелищ там, куды он пошол. Всьо она принимала: и тоты попелища, и трудны и опасны діла, котры он пошол выполняти, и горе и холод темной долгой зимы, лем бы знов заколосилися зерна на степи для счастья родного народа. Он шол и вдыхал полном грудьом свіжость рана, и все-таки не хватало дыхания, штобы вмістити в собі и тоту степну весну, и встрічу з матерью, котра благословила го и торжествуюче счастье нести зо собом месть, як несли єй тысячы такых самым майнеров по цілой широкой степи до самого Азовского моря.

ВЛ. ЛИДИН.
Mother43End

[BACK]