Воля До Житя

Из окна госпиталя видный широкий Дон. Он лежит под ледом, спокойный и величавый, в покрытых снігом берегах. За Доном займище, а за ним бугры, балкы, курган и у самого горизонта невеликий хуторок, окутаный дымком морозного вечера. Но ни зимовы красоты донской степи, ни ласкава опіка не радуют сержанта Новикова. Он лежит в світлой и теплой комнаті, и нич уж го не обходит.

— Не можу жити. Яка-ж от мене кому польза, от однорукого? — сказал Новиков старому доктору, зорвавши повязку.

Раненый молчкы отвертался ку стіні, отпыхаючи лікарства, поживу. “Чого они хлопочут? — невесело думал раненый. — Виноватый, и най помру. Не остерегся. Хотя бы от кулі, а то. . .”

И знов перед очами Новикова маячит засніжена степна дорога. Вітер рве и крутит снігом. По степи, збоку заваленой дорогы посуватся колонна автомашин. Они везут снаряды для фронта. Комиссар, провожаючи Новикова, сказал:

— Смот, товариш сержант. Войска пошли в наступление, снаряды должны быти на передовой позиции за 24 годин.

Новиков отправился с колонном автомашин. Тракторы пробивали сніжну дорогу. Они на ходу брали горбы и без остановкы посувалися вперед. У кургана Острого на передовой машині запарил радиатор.

— Подморозило немного, товариш сержант, — треба встановитися на пол годины, отогріти радиатор, — зарапортувал водитель сидівшому обок Новикову.

— Немож тратити пол годины, — отповіл сержант.

— Машина стане, — сказал шофер.

Новиков принял рішение. Он сіл на передовый буфер автомашины, притулился плечами до радиатора. Новиков задержувал тепло своим тілом, и радиатор перестал парити. Мерзнут рукы. Встрічный вітер палит лице. Но потерпіти осталося немного. Вот за балком огнева позиция. Сержант стискат зубы, терпит. Амуниция пришла начас, но Новиков отморозил руку. Она почорніла и загнила. “Глупо!” — ледво слышно шепчут його губы. Новиков превертатся на постели.

— Неправда! — роздался тихий протест и над ним склонятся старша женщина з невеликыми сірыми очами. Женщина поправлят подушку, присуват кресло, сідат обок раненого. “Нова сестра, видно," — думат Новиков. Но не отвертится. Тота старша женщина каждый вечер приходит ку нему. Она на-часі зауважит, коли Новиков хоче закурити, и зграбно подаст му папиросы, подаст так, што раненый не чує браку другой рукы. То знов возме книжку и почитат му. Чудне діло: присутность той женщины не денервує раненого.

Раз она спозднила, и Новиков почал волноватися:

— Где нова сестра?. . .

А коли пришла Варвара Семеновна, он первый раз послі ранения розбесідувался. Новиков повідал Варварі Семеновні о свойом смутку. Он повідал о любви до дівчины, о том, што тепер всьо кончено, и он на очы дівчині не покажеся. Новиков нарікал на то, што пользы от однорукого ниякой ніт ни державі, ни людям.

Уважно слухала Варвара Семеновна слов Новикова. Поинтересовалася, кто його любима и где она жиє.

— А што тычится пользы для народа, то неправда. Росповім я вам одну козацку станичну быль. — Варвара Семеновна подошла ку окну, отсунула лампу на конец стола, сіла и задумалася:

— Было то в наш ой станиці. У одной козачкы білогвардейскы офицеры повісили мужа, на пляцу. Козак был смілый, правдивый, — почала россказ Варвара Семеновна. — Поперек дорогы он стал богачам. Они и росправилися з ним. Тогды жена выслала свого 15 рочного сына под Царицын к Сталину. А Сталин бился в тоты часы з лютым врагом, свободу народу отвоювовали.

Козачка осідлала отцовского коня, дала сыну карабин и сказала:

— Скач до Сталина и бийся до послідных сил, стой за справедливе діло, мсти за отца.

Боліло єй, а послала. Иначе як быти? Сын выполнил материнский наказ. Воювал. Вернулся в станицу живым, но однорукым.

Варвара Семеновна положила руку на розгорячену голову раненого и продолжала:

— Трудно козаку з єдном руком починати господарувати. У Петра тоже была зневіра: што я, гварит, почну — з одном руком? Яка от мене польза? А вышло иначе. За народ и без рукы постояти можно. Будує станица колхоз, а богачы розвалюют. Петро почал выпыхати богачов, людей организувал. Його предсідателем выбрали. Не сподобалося то злым людям. Ночом 1933 року счез Петро Скобрецов. Цілый колхоз глядал председателя. Нашли в проруби. Кулакы (богаче) опустили Петра там и он вмерз в лед. Через лед видно было лице, очы и кріпко стиснуты губы. Не просил Петро у врагов пощады, бился до послідной силы.

Варвара Семеновна перешлася по комнаті, поправила уголь в печкі.

Порозумій, дорогий товариш, кулакы убили председателя, думали, колхоз розвалится, а он послі того ище сильнійший стал. Народ увиділ правду. Смерть Петра родила жизнь колхозу. З большевистскым сердцем чоловік народу всегда пользу принесе.

— Варвара Семеновна, вас колхозный предсідатель кличе, звідує, ци отправлены сімена на анализ, ци ніт?

В дверях стояла дежурна сестра Люся.

— Сімена? — звідала в роздумью Варвара Семеновна. — Так, так, я дораз сама йду. . .

— И, закрывши одіялом грудь раненого, она тихо вышла с комнаты.

— Длячого сестра сіменами заниматся? — удивлено звідал Новиков.

— Варвара Семеновна не сестра, а колхозница. Она зо свойой охоты дежурит у раненых, а она ланкова в колхозі. Покончит свою роботу, уложит дітей спати, — што на выхование двоє взяла, — и ту йде. Знатный она чоловік. — И, нагнувшися ку уху Новикова, Люся шепнула:

— То она вам про своє житя повідала. И сын єй погиб. Всі они такы, козакы Скобрецовы, смілы, завзяты.

В тот вечер Новиков тоже долго не спал. Його волновали думы о жизни, о борьбі за жизнь.



[BACK]