Єй Сынове — М. Розовский

Тоту историю росповіл нам партизан, лем што пришовший из вражого тыла. Мы встрітилися в маленькой избі прифронтового села. Было жарко. Білявый хлопчик в кошелі бігал по хаті. И, глядячи на дитину, на його молоду маму, партизан знял шапку зо сивавой уж головы и рюк, ку никому не звертаючись:

— Ніт, не было у нас такой матери, як Явдоха Пилипенко. Так, — повторил он переконано, — не было и ніт.

Перед нашыми очами предстало маленьке засніжене село на Украині. Увиділи мы затянуты ледом, розрисованы морозом окенка хат и узкы стежкы ку студни. И традицийный журавль, угодливо кланяючийся всім бабам, што идут за водом. И вишневы дерева в снігу. И самый сніг, скрипучий и ружовый ранками, на всході солнца.

Мужчин в том селі майже не осталося. Сиділи на печи по хатам дряхлы старикы. А женщин было много. Солдаток.

Война, як вихор, прошла по селу. Німцы скот и птицу порізали, ярину пожерли, хліб вывезли. И стояло село в снігах, як сліпый при дорогі, — голодне, обдерте.

Никто не знал, в яку темну ноч постукали в двери хаты Явдохы Пилипенко два ранены красноармейцы. Никто — ни тогды, ни потом — не дознался, из якой войсковой части были они: один молодший, світловолосый, с перевязаном руком и другий — старший, смуглый, зо завязаном головом.

Приізжали часом в село німецкы жандармы. Глядали по хатам істи, прислухувалися, собакы, ци ніт тут партизанского духа.

Молчало село. И молчание тото злостило жандармов больше, як гнів и слова. Заходили жандармы и до Явдохы Пилипенко. Все сиділа она в хаті одна, и пусто было в хаті, в пивниці, в шпихлирі. А на поді німцы не смотріли. И счестья. Там под соломом, тісно притулившися єден ку другому, лежали два совітскы бойцы.

Уходили зо села німцы, сходили с пода бойцы. Сідали они коло натопленого пеца, перекидувалися скупыми словами. Явдоха смотріла на них влюбленными очами и говорила тихо:

— Сыны мои. Одны вы у мене осталися. 

Трудно в маленьком селі долго скрывати людей. То сусідка в хату ненароком заскочит поговорити, то дітвора в гости до теткы Явдохы прибіжит.

От своих не скрыєш. Дозналися в селі, што Пилипенчиха двох раненых бойцов у себе скрыват. Почали до Явдохы бабы заходити. Котра кусок сала принесе, котра горсть мукы, котра цибулі.

— Кушай, кушай, Явдоха, — говорили сусідкы.

Но знала она, што не для ней от уст послідный кусок отрывают добры люде. Для своих красноармейцев несут, для раненых. Им істи треба, штобы раны скорше загоилися, штобы сил набрати больше на далеку дорогу через фронт ку нашым.

Добрый народ у нас на Украині, честный, но нашолся на селі Юда. Никто имени його ище не дознался. Никто не виділ, як он ку німецкому коменданту іздил и на ухо фашисту шептал донос.

— Ничого, приде час, розбере народ, где скрыватся тота чорна душа. Под земльом єй найдеме.

Но то аж буде. А покаль удалося Юді зробити своє чорне діло.

Ночом загремили кольбы у дверей хаты Явдохы Пилипенко.

— Отверай стара! Скорше! Стріляти будеме!

Вдерлися в хату німецкы жандармы с карабинами и гранатами. Ку Явдохі приставили стражу, а сами рыщут по хаті.

Отразу всьо зрозуміла старуха. Тяжке горе стиснуло сердце. “За сынами пришли”, — сказала тихо.

— Якы такы сынове? — закричал переводчик. — Ты бездітна, мы точно знаме. За красными солдатами пришли.

Два ранены бойцы стояли при столі, за котрым сиділ німецкий офицер. Жандармы притиснули широкы остря багнетов до их грудей.

Німец оглядал бойцов и, ничого не нашовши, поморщился.

— Хитры большевикы, документы покрыли. . .

Сыны они мои, діти! — крикнула Явдоха и кинулася ку бойцам.

Цілу ноч світилося в избі. А рано увиділи сусіде, як вывели німцы из хаты двох окровавленых бойцов. Разом з ними вывели и простоволосу Явдоху в розорваном кожушку.

Офицер мутными очами посмотріл на старуху. Переводчик сказал єй:

— Жити будеш. Лем признайся, стара, што то не твои сынове.

— Сынове, — як ехо, отповіла Явдоха розбитыми губами, — любимы мои.

И тогды бойцы, молчкы переносившы нелюдскы мукы, повернули ку ней свои лица и сказали:

— Спасибо, мамо.

И так прозвучали просто тоты предсмертны слова, столько ними было сказано, што німецкий офицер не мог выдержати дальше, лем крикнул:

— Файер! Файер!

Три тіла помалу опустилися на сніг, и он стал ружовый, як на всході солнца.

М. РОЗОВСКИЙ.



[BACK]