В КРАЮ И В АМЕРИКІ
(Пише Антон Кобан, родом з Яшковы)

Родился я в краю и селі, где горы, лісы и каминя, но але тот край для мене найдорожший и наймильший, бо я там родился и свои молоды літа прожил, хоц и помеж чужых людей, по службах.

Наше село барз маленьке. Як хлоп косит при границі, то жена отворит двери в хижи и на сніданя го закличе. А я сам ся о том переконал.

Коли я был ище маленькым хлопцом, то моя мама мушена была дати мя на службу. Дали мя на службу до коваля коровы пасти, бо му были должны дві стовкы, а он хотіл процент. А ту не было откаль дати, бо отца не было, лем мати.

И так єдного разу рано я иыгнал коровы на поле аж там ку границі и зразу коровы паслися добри. А потом коло єденастой годины коровы собі поставали и полігали. А моя ковалька мене все своима очами пасла, и лем раз, як зачне кричати и богом карати, перунами садити: “А жебы тя панєнка Мария скарала, и жебы тя перун забил, як перший раз загырмит. . .”

А тота ковалька, то была моя нонашка. Она не могла выречи “к", то вмісто “к” хасновала “т”. И я тото вшитко чул, хоц я был при самой границі нашого села, а она на оборі.

Она барз коровы любила и добри годувала. Приходжу я с поля, а она уж така добра, дає мі хліба з маслом, молока. Але мі тот хліб з маслом не хотіл идти до горла, лем слезы мі з очей шли, коли я собі припомнул о тых проклонах и перунах от нонашкы.

Был там и другий слуга у того коваля, Сидор, але тот мал тверде сердце, он собі нич с ковалькы и єй проклонов не робил. Он мі гварит:

— Антон, а я барз рад, як на мене газдыня грішит, бо она потом барз добра, зараз даст мі хліба з маслом и молока. . .

А я му кажу, што я мам инше сумліня, и я не годен товды нич істи, як она на мене задармо кричит и грішит. . .

Єдного разу я виділ таке представление:

Єй сын забрал з боиска вшитку свіжу отаву, што она приготовила коровам, и дал волам. Иде она коровы доити, смотрит, а отавы ніт:

— А панєнка Мария бы тя стирала, а перуны бы тя побили. . . и т. д. Приходит дохиж, сын стоит коло стіны, а она просто пред образы, поднимет рукы вгору:

— А панєнка Мария бы тя старала за мою отаву. . . Рукы навкрест и луп собом на землю долулиц. И лежит так роспростерта якых 5 минут на гамбі. . .

Коваля товды дома не было. На другий день сын оповідат отцу о той пригоді, а коваль гварит:

— Та кебы я был дома, то я бы єй добри выпасал ватральком по заді, як она так лежала.

Таке саме она мала и зо сусідами. Коли пришла велика злива, гырмоты, блискавицы, и почала вода долу польом горнути, то наша ковалька уж иде з мотыком робити яркы, пущати воду зо свого поля на сусідске поле. Сусід видит, выходит зо свойом мотыком и отбиват воду зо свого поля на єй поле. Злива и перуны перестали, всьо в природі утишилося, но але як зачне наша ковалька перунами сыпати на сусіда на ціле село, то всі люде с хыж повыходили. Бо село было маленьке, всего 25 нумеров, то было чути каждому дохиж, як ковалька проклинат. Почали люде бесідувати, што зато такы зливы приходят, бо ковалька барз грішит и перуны на село призыват. Зогнали громадский уряд и осудили ковальку покарати. Коли другий раз перуны почали бити, приходит вийт з двома урядниками, заберают ковальови ланцух и сокиру и кажут заплатити три папіркы кары на церков.

В старом краю тоты стары бабы барз забобонны, вірят в чары. Нашу ковальку называли люде босорком, чаровницом, бо она мала штыри коровы, то от тых коров мала молока, як воды, а масла, як болота. То каждый говорил, што ковалька мусит “штоси знати”. Она мі наклала масла до точанкы, то я тото масло не іл, бо єм так само вірил в тоты чары. Масло я давал свому товаришу Николаю Мадзеляну. Он іл и сміялся з мене. А дома у нас не было ни масла ни молока, бо што была єдна корова, то и от той масло треба было продати, штобы купити соли и камфины. . .


* *
*

Но зато я был веселый хлопец, співал собі, свистал и пискал на пискалкі. Каждый чоловік має який-си талант, то и я мал свой талант — до музыкы и до співу. Но што-ж с того, коли ку таланту треба школы, учителя, а для мене бідного того не было, так што и мой талант был загребаный в землю. Родиче померли, то я мушеный был идти на службу малым хлопцом, а на службі кажут тяжко працувати, и Антоний працувал от маленкости тяжко, и зато остался малого росту. За молодых літ боліла го голова каждый другий день, його лице поблідло, як біла хустка, каждый мог познати, што Антоний хорый. Ковалька казала, абы Антоний мыл голову там, где сходятся три рікы въєдно, што то поможе. Но то не помогло. На старшы рокы само перешло.

Антоний в свойом житю много потерпіл, бо он битися з никым не хотіл, хоц и за правду, покорный был, каждому уступал. Єдного разу, коли пас худобу, притрафилося му таке:

Было нас штыри пастухы. Наклали мы собі огня, бо была слота, зимняво было. Єден сиділ на камени, найближе коло огня, а потом пошол навернути худобу. А Антоний за тот час сіл собі на тото місце, где он сиділ, хотіл загрітися. Коли тот вернул, то собі обернул бичиско грубшым концом и ударил Антония по голові. Был там моцнійший от него, уж в роках паробок, Михал Ковальский, и он дораз зімал го до рук и кличе Антония:

— Но, Антоний, бер бичиско за тоньший конец и отдай му так само по голові грубшым концом. Не бойся нич, я тя не дам.

Но Антоний не мал отвагы, бо он боялся, што тот го потом буде бити, а за сироту не заступится никто.

Померла Антоньови и мати, так што остался круглом сиротом. Приходит уйко из Білцаревы и заберат го до себе, як “свого”. А вы знате, як то родный знає “за свого” взяти. “Свому” уж не треба нич платити, “свой” будчым обыйдеся, а робити треба ліпше, як чужому. Так поводилося и Антонию у уйка. А барз ся му цло за родным селом, хоц там уж никого з його родных не было. Но он бы хотіл хоц свого сусіда видіти.

Єдного разу выбрался уйко до Грибова и купил дві пары скорен, для свого сына и для Антония. Но скирні для сына были добры и паробоцкы с твердыма холявами, а для Антония купил скирні з мягкыма холявами, такы, як носят стары бабы. И Антоний дуже на тото розжалілся, бо он дуже веце працувал, як його сын Василь.

И выпросился раз Антоний с плачом отвидіти своє родне село и свого сусіда Д. Сыча. А там якраз про него службу нашли, до чужого — 20 ринскых плацы на рок. А о тыжден приходит за Антоньом уйчина и хоче го взяти. Но Антоний скрылся до причивка до соломы. И так служил Антоний у пана три рокы.


* *
*

В 1906 року выбрался Антоний в Америку и счестливо приіхал, до Монессен, Па. Перша його робота была в бляховні, а друга в “Питтсбург Стил Ко.”, в клинцовні, при машині. Дал му бос машину, при котрой Антоний натрапился дост, покаль научился роботу. Потом дали му 4 машины, потом 6, а потом 8. И там Антоний працувал 5 літ. Босове Антония, любили, бо он тримал машину дуже чисто, коло машин было все чисто позамітано, и знов го зато другы хлопці не любили, бо и они мусіли машины чистити и коло машин замітати, але робили то лем так, облудно.

Потом Антоний достал роботу в Калифорнии, Па. при “Питтсбург Коул Ко.” И там получил гражданскы папери, тай оженился. А было то так:

Достає Антоний лист зо старого краю от односельчана Кохана, котрый пише так меж иншым: “Просил бы я тя барз красно, абы ты подал руку мойой дівкі и послал єй шифкарту, а як хочеш, то можеш оженитися. . .” И так Антоний и зробил: послал Сандрі шифкарту и 20 дол. ку шифкарті, а коли она приіхала, то стал з ньом под вінец. И Антоний чувствувался дуже счастливым. . .



[BACK]