ШТО Я СОБІ НАЙЛІПШЕ ЗАТЯМИЛА
(Пише МАРИЯ ЛОБАНЦ, родом из Стебника, Пряшевска Русь).

Найліпше затямила я собі зо старого краю день перед Риздвом, котрый называют святый вечер. Тот день люде дуже постили и щиро Бога молили и винчували собі. Молили Бога, штобы могли мати у панов ласку, а у людей приязнь. Но але они зато и так ласкы у панов не мали, а приязнь меже собом люде сами розбивали.

Наше село Стебник не велике, в 1920 року было лем 100 нумеров. Але зато у нас был прекрасный панский фольварок, коло него прекрасна велика загорода-сад, где росли прекрасны овочовы дерева и была все масса садовины. Но найвеце там было яблок. И тоты ябка там в панской загороді появилися на сам перед и были там аж до самого остатку, так што уж яблок нигде не было, а там их было дост, так што аж гнили и на яблонях и повод яблоні. Але сельской дитині не слебодно было оттамаль ябко рушити, бо то были ябка панскы. А коло улиці в той загороді росли каштаны. Тоты каштаны немож было істи, але сельсині діти любили бавитися тьіма каштанами. И хоц их было полно по землі, но сельской дитині не слебодно было подняти тот дикий каштан, бо тот каштан был панский.

От той загороды до дорогы был великий зеленый травник, но але на тот травник не сміла ступити сельска живина, сельска гуска, бо як ступила селянска живина або гуска, то дораз была заята в панском фольварку и с тамади єй уж трудно было выйти. Так што як там пошло на тот травник дас пят гусок, то єдной не было дост, абы штыри достати назад. По другой стороні дорогы были буйны зелены лозины. Но але газдови с тых лозин не мож было прут врізати. Там в тых лозах росла буйна, мягка, зелена коприва, не така, як попод нашы плоты, што єй солнце выпекло, што она нас уж здалека пекла. Тота панска коприва мала лем тельо солнца, што єй было треба, и росла собі в вогкости и холодку, то она была буйна и мягка, таку любила живина. Пану тота коприва не была потребна. Но бідной селянкі не слебодно было взяти жменю той копривы, бо она належала до панов.

Нашы селяне не могли єдны у другых мати великой приязни. Хоц наше село не было велике, але зато хижи были близко, єдна коло другой. А было и так, што были два газдове в єдном дворі. Тай зайде кура в сусідову загороду, погребе грядкы, и уж ненависть, уж ніт приязни. Начинают жены білити полотно, уж ся вадят, бо тота хоче мати велику рин и тота хоче мати велику рин, а то ніт где, бо вшитко в купі пристерают полотна. На рин выйде гуска, ступит на сусідово полотно, уж звада. Идут сусіде на поле орати тоты узкы смужкы, уж єст звада. А возме им больше часу тоты смужкы розміряти, як зорати. Так само, як выйдут косити траву. Выйдут всі троме сусіде, то им тіж бере больше часу розміряти тоту свою лучку, як скосити. А як выйде косити вышний и нижний сусід, а тот середний не выйде разом з ними, то тот уж потом скоро своє скосит, бо он уж не ма што ани міряти, ани косити.

Вірили ище у нас люде и в такы байкы, што кому перший раз кукучка закукат, а має тогды при собі грошы, то все буде мати дост грошей. А кому закукат при тяжкой роботі, то все буде тяжко робити. Так што люде брали зо собом грошы, покаль перший раз им кукучка не закупала, хоц лем пару центов носили зо собом. Но и так никто грошей не мал, а каждый робити тяжко мусіл. Правда, што были у нас и такы, котрых николи кукучка не могла закукати в тяжкой роботі, а з грошми, то она их все закупала, бо они грошей все мали дост. Та и роботы мали, но они зато не робили нич, бо роботу их бідны за них зробили. Взяти хоцбы и тых, што мали фольваркы, то они мали поля велику кригу, але мы им тото поле обробили, засіяли, посадили и собрали за марну заплату. Або паны превелебны: они тоже мали роботы дост на своих полях, но они той роботы не робили, бо мы про них зробили всьо задармо. Мы робили про нашых панов превелебных примусово. И то треба было робити от світу до змерку, бо пан превелебный стоял роботникови за хырбетом и подганял, як коня. Он роботника не пожаловал, што то бідный чоловік, може он голодный, може його діти голодны, а он мусит так для него тяжко працувати. Ход они не знали, што тяжка праца. Но наш пан превелебный мушеный раз был итти зо слугом по дрова до ліса, то он товды ся дознал, што то єст тяжка праца, бо коли приклякнул на землю подрізувати дерево, то сказал, што кого-си Матка боска покаре за його посвящаны коліна. А то было так:

Парафия уж не хотіла того пана превелебного, и парафияне думали собі так, што як они му дров не привезут, то може он ся забере с парафии. Але он зо слугом навозил собі дров и дале сиділ. Итак, парафияне придумали ище дашто горшого: пришли раз в ночи и повыбивали на фарі вшиткы выгляды. А то уж товды было дост зимно. Парифияне думали собі, што як му буде дуло на фару и буде зимно, то он ся забере. А он дал выгляды повставляти, а парафияне мушены были заплатити, и сиділ собі дальше. Бо як йому было не сидіти в такой доброті, в таком богатстві, столько найліпшого поля, котре люде мушены были обробити. А до того и грошей дост дали и дост свого зерна. Мал дві парафии. Пришла осінь, то каждый газда мусіл дати корец жита и корец овса. Приіхал в неділю службу служити, то требало дати вязан сіна и мішок овса. Приходил Великдень, то костільник зашол от хижи до хижи з великым кошом и каждый мусіл дати по 12 яєц пану превелебному. А у кого не было яєц, то мусіл заплатити таку ціну, по якой были товды яйца. Пришла задушна суббота, кажда газдыня мусіла дати миску пшениці. Як не было свойой, треба было купити. Тота пшеница мусіла быти чиста, як злато. А до того треба было дати на тот день великий хліб, и то мусіл быти с питлюваной муки. Он потом тым хлібом коней и свиней годовал, а діти дома то бы такий хліб за паром потягли. Як пекли тот хліб, то по хижи пахнул, не так, як то, што пекли про себе з ярцу на половину з овсом, а третина омылку и куколю. Тот іли діти, а пшеничный питлюваный поповы коні и свині.

Коли дівка выдалася, то отец духовный о тыжден мал єй перевести през церков. Требало зато заплатити 50 центов и фалат полотна. Як жена мала дитину, то также отец духовный єй выводил в церкви, и за то также треба было дати 50ц. и фалат полотна.

Но и якже им не могло быти тяжко итти с парафии?

Там коло нас вшиткым панкам добри было, зато вшиткы здівалися над нами. Ажи словакы знущалися над нами, бо наше село было меж словаками. То словакы над нами дуже знущалися, каминьом за нами метали и прозывали нас закуреными руснаками. А найбарже знущалися над нами тогды, коли были выборы. Выборы были, як и ту, лем то инакше шло. Там лем все были два кандидаты, и лем все тоты самы. Єден был мадьяр з найвекшых богачов, а другий был бехеровский поп. А не голосували тайно, так як ту, лем голосно на дворі. А кандидаты ся на то дивили и рахували свои вота. И котрый мал меньше вот, то зараз высылал своих слугов по селах, абы привозили тых, котрых там не было. То іхали на друге, третье и четверте село и брали хлопов и везли их и дост добри платили. А бідный не знал, што он вотує против себе. Я памятям, як пришли раз до Стебника за старыма хлопами, што они уж не могли итти вотувати, бо были заслабы. Єден хлоп был так хворый, што лежал в постели, то го взяли с постели и повезли там, где им го треба было. И так люде сами себе продавали панам, котры ся потом знущали над бідным народом.

Я памятям, як запалился фольварок в нашом селі. Было то в неділю, зараз пополудни, так што люде не хотіли итти гасити оген, бо свято. А што фольварок был кус подальше от села, то не грозил оген селянскым хижам. Но лем што тот оген ся начал, а ту зараз зо Зборовы насходилося панков и подпанков, жандармов полне село и сикалок полно зо собом навезли. Бо в нашом селі не было ани сикалкы. Жандармы розлетілися по хижах и гнали народ гасити фольварок. Но але як горіла бідному хижа, то никто нич ся не старая зо Зборовы. Прискакал даякий панок на коню посмотріти, ци фольваркови оген не грозит. Для селян не было ни сикалкы, ни жандармов помагати. . .

Придумали собі мадьярскы паны панске мадьярске свято — святого Штефана краля. И тото свято было все в літі, як найвеце роботы было на полю. Но не мож было в тото их свято итти на поле робити, бо жандармы давали позор, и якбы нашли дагде дакого на полю робити, то мали право набити, сколько ся им лем подабало. То люде шли дагде на такы далекы поля робити, што там жандармы не могли дойти и збиткуватися над бідным народом.

Кто шол до Америкы до минувшой світовой войны, то мусіл утікати зо села ночном годином. А кед хлоп ишол дньом, то брал сокиру на плечо, а жена збералася так, як по траву. Бо до первой войны народ был дуже переслідованый всякыми шпионами, бо мадьяре хотіли, абы народ іхал до Америкы через их рукы, штобы они могли заробити, а то было дуже дорожше и дальше. Так што нашы люде шли на галицку сторону до Блихнаркы и Высовы, а оттамаль до Грибова, а з Грибова уж брали трен. Но але часто за тыми людми слідили мадьярскы шпионы, котры перебералися так, як бы шли также до Америкы и они нашых людей лапали на галицкой стороні и арестували, а потом в аресті страшно били и мучили. А як родны хотіли тых людей с тюрьмы достати, то треба было вельо платити, треба было тот бідный доробок стратити.

Коли по войні пришли чехы, то уж не треба было итти до Америкы через мадьярский край. Товды уж нас обертали в иншу сторону. То ход нам с тым было добри, што зме не мусіли утікати зо свого родного села. Но але скоро и емиграцию ограничили, так што мало людей могло іхати до Америкы.

Но и якже мы мали любити тогу панску мадьярску власть, як мы не маме мати тяжкы сердца до всіх нашых мадьяронов, коли они так знущалися над нами. Школы ниякой бідному народу не дали. Як была даяка церковна школа, то там нашы діти ничого не научилися, ани читати по-русскы. А штобы руснак мог достатися до даякой ліпшой школы до міста, то ани бесіды. Они мали такы школы лем для мадьяронов, а не для русского народа, а наш поневоленый народ мушеный был массово выходити зо свого родного краю, ище треба было перекрадатися ночном годином. В нашом селі ніт такой єдной хижи, с котрой бы по двоє, троє и веце людей не выемигровало в Америку.

Нашы бідны родиче мали в своих головах лем то єдно, што небо высоке, а світ широкий, то их бідны діти гдеси найдут притулок. Хоц родичам было тяжко росставатися зо своими дітми, а мушены были, бо для дітей не было в краю хліба.

По войні, коли наш народ достался под чехов, то уж было ліпше о стилько, што чехы веце школы давали народу. Но што-ж, коли тота Чехословакия была заслаба, абы удержатися. Пришол Гитлер и маленька Чехословакия мушена была поддатися, и тепер так чехы, як словакы, як и наш карпаторусский народ, попали всі в найстрашнійшу гитлеровску неволю. И як наш бідный народ не має собі желати того, абы он был объєдиненный разом зо своим русскым народом в великом Совітском Союзі? Я думам, што и другы малы славянскы народы не можут жити свободно поділены на маленькы державны без союза с Совітскым Союзом. Лем так нашому карпаторусскому народу може поліпшатися житя, коли он буде зо своим народом в свойой державі, лем так го не будут понижати другы и знущатися над ним.

И днеска тот наш чоловік, котрый не жичит своим братям в краю, абы им ліпше поводилося, абы они ліпше жили, то он або мало мыслящий, або зрадник свого народа. Наш край не бідный, но што ліпше в нашом краю, то всьо забрали чужы паны. У нас прекрасны лісы, мож было бы побудувати фабрикы. Но чужы паны берут от нас лем земны богатства в свои краи, а наш народ они оставляют на велику біду. И наш народ спасал своє житя, як мог. Масса из нашого народа выіхала в Америку на емиграцию.

Мы ту, в Америкі, не жиєме ліпше от другых народов, мы може найбіднійше и ту жиєме, но зато нам здаєся, што мы ту дуже добри жиєме, бо мы барз планно жили в краю. Ту и бос инакше относится до нас, як пан в краю, и хліба маме дост, так што нам здаєся, што мы дуже счестливы, што мы ту досталися. Але коли мы зато забываме за свой родный край и родный народ, то мы дуже зле, не по-людскы робиме, сами себе понижаме. Мы ту на емиграции повинны всі ставати в народну организацию для помочы нашому народу в краю в його борьбі с тым страшным звіром Гитлером, мы должны помочы нашому народу освободитися от того страшного ярма и объєдинитися зо своим народом в Совітском Союзі.

Stebnyk, Maria Lobanz, Lobantz


[BACK]