И. ГЛИНСКАЯ

ДЛЯ СЕБЕ

Наконец-то она получила от мужа писмо. “Сандрочка, дорога моя, — писал Костьо, — пребач, што долго не писал. 17 февраля я был раненый. Два раз был оперованый, дробны раны уж гоятся, и всі неприятности уж перешли. Діло иде на поправку. Сейчас перевели в госпиталь, где и нахожуся на лічению. Сандрочка, таж то так недалеко. Може быти, ты отпросишся там, у себе на роботі, тай и прилетиш ку мі? Дорожне получение выгодне, и погода тепер, здаєся ничего. Хочеся вірити, што так буде. Соскучился и жду тебе нетерпеливо. Не грызся о мі, всьо иде хорошо. Цілую тебе и жду, жду. Твой Костьо.

Ище раз, о мі не беспокойся. Я совсім молодец, и руку доктор обіцує вылічити, а вот з ногом треба было росстатися”.

Она сіла на софку и заплакала. “Што-ж то таке! Раненый, без ноты, та и рука. . . и дробны раны! Господи, што-ж то таке!" Слезы текли и текли по щекам. "Костю. . . Та штож то таке? Каліка!” Она плакала долго, годины дві. Ручник намок от слез, а они все текли и текли — солены, горячы. На улиці давно запалилися світла, в комнаті было совсім темно, а она все плакала, плакала. Потом, коли слез не стало, она притулилася лицем к твердой диванной подушкі и начала думати.

Вспомнула нерву встрічу. Торопливый поцілуй при плоті. Колысанку в парку. . . Замужество. И вот всьо. . . Таж она ище совсім молода, а муж инвалид!

А може быти, тогды она и зробила помылку? Кость все был неудачник. Може быти. . . Костьо был красивійший! Она выбрала його. И тепер вот. . .

Она вышла в коридор потелефонувати подругі. Геня лем жалобно ахнула.

— Сандрочка, ну не горюй, мила! Не убивайся предвчасно. Поідеш, сама увидит. Таж он пише — доктор обіцал вернути руку. А нога? Велика важность. Каждый може под трамвай попасти!

Но она-то знала, што Геня говорит всьо то просто так, для утішения. О, она слышала про тых раненых. . . Вот сусідка ходит дежурити в госпиталь и много росповідат о них. Рукы перебиты, ногы перебиты, чоловік горит, як в огні, а усміхатся и говорит, што йому хорошо. Та ци они поскаржатся дакому? Зубами от болю скрежече, язык прикусит — а не стогне, и треба го просити: “Ну стогнийте кус, лекше буде."

Он, видите, чувствує себе молодцом. Без рукы, без ногы в двадцет літ віку, та ище з даякыма дробныма ранами! За што, за што єй дано таке испытание!

О другой годині ночи она вспомнула, што треба кластися спати. Умываючись в безлюдной кухні, она подумала: як то добри, што она тогды не захотіла дитину. Што бы она робила тепер? И ище: яка она мудра, што устроилася сама на роботу.

* * * *

Поізд уходил рано о седмой сорок, на перроні было ище совсім темно. С тым поіздом чого-си никто не іхал. Она пришла в пустый вагон и усілася коло окна. Світла в вагоні не запаляли, было холодно, и у ней стыли ногы. А коли поізд одышол от перрона, нараз стало совсім світло и понятно, што близко весна.

Она сиділа блідна, строга, штывна, невидящыми очами гляділа за окно, и єй дуже подходило єй имя, долге и официальне — Александра.

За окном мелькали якы-си домы и хатины, привалены снігом.

Вот газдыня выпускат из хліва кур, сірый когут заклепал крылами — здаєся, запіл. А вот хлопчик, затуленый в теплый шаль, учится ховзатися на лыжах. Як он вывалялся в снігу! Біжит коник, запряженый в малювану брычку.

Встало солнце и світ в тот день такий был прибраний, счастливый, што єй не захотілося смотріти в окно. Она была несчастна. В самом конці вагона іхала ище одна пассажирка — хорошенька женщина в вевюрчой шубкі и пуховом беретикі. Она была нарядна, розовенька, и Сандра отразу почувствувала до ней неприязнь. “Живут же такы бесстаростливы кискы”, — думала она.

На остановках входили и сходили люде. Розрумянившыся, шумны, они стукали промерзшыми ногами, сміялися и громко бесідували. Всі говорили о том самом, о недавно заключеном мирі, о морозі, о встрічах участников войны.

Сандра чувствувала себе одиноко и несчастно. Иде весна, всі бодры, веселы, встрічают кого-си, лем она иде в госпиталь до мужа-калікы.

Она вспомнула своє дітство и дядю-инвалида японской войны. У дяді тоже не было рукы и ногы. Вмісто свойой ногы он приладил деревяну, одіту в желізный обруч, и бодро ньом постукувал.

Зграбно, при помочы языка, скручувал он єдном руком папироскы-самокруткы. Он ничого не уміл робити и жил на ласкі брата, в великой, вічно не поспрятуваной комнаті.

Йому не все давали поісти, білизна у него была брудна, подерта, и коли он клался спати, то отстегувал свою деревяну ногу. Діти сварилися з дядьом, дразнили го, а хлопчиска часто скрыли ногу. Дядя любил выпити и, коли был пьяный, росповідал, як он бился за віру, царя и отечество, и діти весело сміялися, потому што давно уж не было ниякого царя. Всі ждали, што дядя скоро помре, потому, што кромі всього, он ище было раненый в грудь, у него там часто што-си шипіло, як цебуля на пательни. Но дядя все жил и жил. И діти уж давно подросли, и няньо постарілся, и мама часто напоминала дяді, што он уж задолго жиє, а он все не умерал. Наконец он несподівано помер, упавши, в гололедицу, поховзнувшися на брудном леду замерзшой калужы, и лежал обдертый, сивый, никому не потребный. И всі были рады, и никто не плакал.

Она вышла из вагона и oстановилася, осліплена солнцем, тишином и послідним великоліпием зимы. Ту, должно быти, ночом, выпал сніг и лежал вколо такий красивый, деликатный, россыпчатый. На голузках березы позвонювали сосулькы, а по бокам дорогы стояли домикы, маленькы, уютны, похожы на тоты, котры ставят под новорочне деревце на вату. Ледяны, взоры на шибах таяли, а в маленькых оконцах было видно квіты, широколисты, долголисты, — всякы — красивы и пышны.

"Видно, хозяйкы ту дуже любят квіты," — думала Сандра, и єй стало жаль себе.

Чого-си припомнулося, як в дітстві мати заставляла єй мыти подлогу в кухні, а коли она покончила школу, єй часто годинами треба было клянчити у отца рубль на кино або на завивку у барбера, и она плакала злыми слезами, смотрячи в окно на гуляючых в змерку нарядных дівчат. . . И вот, наконец, коли всьо тото прошло и можно было жити, як тобі хочеся, купити собі, што треба, и робити лем приємне, нараз всьо валится. . .

И єй дуже захотілося быти без старунку, веселом, счастливом, наслаждатися, радуватися. Одна мысль, возникша в тоту ноч, коли она плакала, получивши письмо, мелькнула и сейчас.

Єй кто-си окликнул. Она обернулася. Сусідка по вагону, в вевюрчой шубкі, догоняла єй.

— Пребачте, но мы, правдоподобно, разом іхали, — говорила она, путаючись в полах свойой долгой шубы, — вы не в госпиталь?

Они пошли разом по незадоптаной білой дорожкі, и сніг скрипіл под их ногами. Попутчица оказалася бесідливом и щиром. Она росповіла, што ище в вагоні рішила, што Сандра тоже іде в госпиталь и даже загадала (вот дура!), єсли так, то буде удача и мужу вернут хоть дашто зріния. Она іхала к мужу, тяжко раненому, стратившому ногу и зріние, и говорила о том просто. Она говорила, што гордится своим мужом, што його товаришы мало не каждый день пишут єй, и они тоже любят го и гордятся його подвигом. Она росповіла и про сынка, котрому уж 11 місяцев и он починат ходити и уж говорит “папа”, про то, што муж виділ го лем трьох-місячным, и она дуже хотіла взяти сына зо собом. Най бы послухал муж, як лепече його сынок. Но побоялася, што треба буде далеко итти, и оставила в яслях, а тепер дуже рада, потому што хлопец дуже тяжкий, рукы болят.

Она говорила о свойой жизни, и Сандра всьо слухала, слухала и молчала, и якеси непонятне роздражение накоплювалося у ней против той розовенькой, хорошо одітой маленькой женщины.

— Бідны мы, — перебила єй Сандра, — як дальше жити будеме с такыми инвалидами?

— А я уж думала о том, — сказала маленька женщина. — Буду працувати. Витька в яслях, а муж дома. О материальном йому старатися не буде треба. Обеспечат, тепер, як знате, не стары часы! О раненых в бою командирах у нас не забывают.

Лем бы зріние. Таж он такий. Он найде собі нужне діло. Разом найдеме!

Ох, она такий молодец, як бы знала — поступила на курсы стенографии и машинописи и скоро кончит, и тогды уж буде совсім хорошо. Попросят маму с провинции, будут жити цілом фамилиом! И взагалі, яке то счастье, што Серьожа живый, а ту ище доктор написал, — и она выняла из муфточкы закапане слезами помяте письмо и прочитала тото місце, где незнакомый доктор писал єй о здоровью капитана Кручина и о том, што надієся послі операции хотя бы частично вернути му зріние.

— Докторы, — восторженно, через слезы, говорила маленька женщина, — надармо николи не скажут. Ци не правда?

Сандра хотіла сказати, што докторы все надармо говорят, но промолчала.

Тепер она уже совсім перестала звертати увагу на тоту бесідливу, то заскокуючу вперед, то отстаючу женщину, и лем обрывкы отдільных фраз долітали до ней.

Тота, маленька, говорила што-си о подмосковной дачі, где они стиснули єдно другому руку и дали слово прожити жизнь плечом к плечу. . . И як в кабину машины забрался шмель. . . И она боялася стати женом такого серьозного, умного чоловіка, потому што была страшно отстала, а женщина тепер должна быти самостоятельном и специалистском. И як она кончила школу взрослых, потому што в дітстві не удалося доучитися: отец умер, мама пошла на роботу, а она вела всьо господарство и штопала цілы горы дітскых поньчох и штанишок. . . И як муж объяснял єй математику — дуже трудно поняти. И она тихо вставала по ночам и розвязувала задачы. . .

Чувствовалося, што она жде вопросов и охотно росповіст всьо о собі. Но Сандра молчала и лем знов подумала, як добри, што не захотіла тогды дитины, и тота сама мысль, котру она так гнала от себе спочатку, уже не выходила у ней з головы. . .

Госпиталь стоял в саду на горкі, и сад был зимный, отуленый, якбы білым кожухом, снігом и инейом, а ку головному входу вела аллея з яличок, посыпана пісочком.

У входа стояли машины, было безлюдно, и обі они — и Сандра, и єй попутчица — нараз ростерялися, почали говорити полголосно и долго возилися коло тяжкых дверей, толкаючи и дергаючи их то ку собі, то от себе.

Она дораз, ище в коридорі, через шклянны двери, замітила Костя. Он лежал на лужку при окні, волосы были коротко острижены на іжа, а на лиці розовіл який-си шрам. Коли она вошла, Костьо весь встрепенулся, но поднестися не мог, и лице у него стало молодым, молодым, совсім як у мальчика, и немож было поняти — ци он смієся, ци плаче. Она присіла на білу табуретку, и в палаті (галі) — она лем тепер замітила, што то была велика палата — стало тихо. Умолкло монотонне жужжанье розговоров, а с сусідного лужка встал кто-си з забинтованом головом и шийом, поклонился єй и одошол. Костьо очами просил о поцілуй, и она, хотя то и не совсім входило в єй планы, нагнулася и поцілувала го в жестку світлу щетину волос. От мужа пахло ксероформом. Одна рука у него была подвязана, а друга просто забинтована. Он губами поймал єй руку, а она украдком хотіла угадати, яку ногу му отняли, и ци цілу.

— Вот я який молодец! — бодро сказал муж и усміхнулся. Сандра лем тепер замітила, што он слабый, дуже слабый, и, може быти, он має горячку.

На столичку при лужку стоял чайник. “Поилка” (напоити хворого) — подумала она, а Костьо як бы угадал єй мысли и встряхнул забинтованом руком.

— Скоро час выйде, — усміхнулся он, — и запряжу єй (руку) в роботу. Поболіла и баста!

— Сандра незграбно молчала, не знаючи, о чом говорити. Она чувствовала себе, як на сцені, єй здавалося, што ранены слідят за даждым єй словом, за каждым рухом.

— Ну вот и увиділися, — усміхнулся Костьо. — Дочекалися. Приіхала.

Розговор не клеился. В палаті возник шум, кто-си в углу сміялся, а Сандра ненужным чужым голосом млямляла што-си про своє житя.

— Што-ж тепер дальше буде? — як бы нехотячи звідала она.

— Подлічат ту, а потом, доктор говорил, пошлют на курорт, — усміхнулся Костьо.

— Носятся з нами, пестят, знаш, што аж прикро. . . 

Час шол помалу, страшно помалу. Вот в палату заглянуло солнце, и уже откосы окон зазолотилися, и ледяны взоры почали сползати зо шкла.

Муж лежал на плечах и смотріл на ню. В очах жены он читал ростерянность, испуг и вопрос, як дальше? Лице його зарумяиилося. Ну, розумієся, она думат, што он буде єй тягаром! Таж она все так любила жити, веселитися, танцувати, бігати в кино або просто слонятися по магазинам. Тепер он єй не пара! Ясно. . . Она любила його здорового, красивого, сильного. На што єй муж-каліка, муж-инвалид? Непотребный тягар. Сандра подошла ку окну. День уходил, посылаючи через двойны рамы послідны лучы солнца раненым. Ище єден день перевязок, кварцовых ванн, кислородных подушок, операций день борьбы за здоровье, за житя. По палатам розносили іду: молоко и булочкы. Сандра чувствовала, што треба уходити и немож уйти, не сказавши найголовнійшого, и не могла почати. . .

— Тепло у вас ту, — проговорила она, росстегуючи волняну жакеточку, и Костьо замітил, што блюзка у ней нова, йому незнакома.

Через окно Сандрі был видный сад, дорога и якы-си люде, идущы по дорогі, — кусочок звычайной трезвой діловой жизни. Она подумала, што не може жертвовати, не рождена для жертв, што жиє чоловік єден раз, и она ище зможе быти счастливом.

— Костю, — рекла она нараз, — я хочу сказати тобі. . . Таж ты сам розумієш! А, Костю? Як же дальше? Таж ты сам розумієш, як же я можу. . .

Он лежал горізнач, не рухаючись. Обок на столикі остывало молоко в поилкі, колдра звисала з лужка на подлогу. Она встала с табурета, всього того было уж задолго и затяжко. Треба мати отвагу. Лем спочатку так страшно. Он же сам повинен розуміти. . .

— Я, розумієся, буду помагати тобі, — сказала она, — и взагалі, може быти, отдам тобі комнату. . . Устроюся сама даяк. Но мы. . . ты же розумієш, што мы. . . Ну, не будеме, не можеме. . . ну вот так. . . разом. . .

“Вот и сказала, вот и сказала. Слава Богу. Як она вспотіла. Фу, як бьеся сердце! И никто на них не смотрит, никто за ними не слідит, всі заняты своими ділами. А он все молчит и не рухатся. Може быти, он умер?

Вот уже розносят по палаті термометры. Треба итти, треба росстатися друзьями. Ну же. . . Чом он молчит?”

— Я приіду ище, через недільку, — говорила она, — мене отпустят, я отпрошуся. Ты ту не смутся. Будь молодцом, мы с твойом сестром приідеме. Она же ище нич не зна. Добри? Ну, треба итти. Ну, буд здоров.

Она нахилилася над ним. Он лежал все так нерухомо. Мысли його были трезвы и спокойны: розумієся, они тепер не пара. Он не хоче перешкаджати єй жити. Так, так, она молода, здорова. Єй треба поняти. Так, так.

Йому вспомнулися лісы Финляндии, погибшы друзья, дівчина с красным крестом, под кулями ділавша му перевязку, забыта фляга на снігу, пылаюче огнем небо. . . и вся його истота не могла согласитися с том мысльом. — Ніт! ніт! Неправда! Не так! Ничым немож усправедливити тоту самолюбну жажду выгодного житя! То удар в спину! То гнусность! И то його жена!! — Он вспомнул всьо то, чому його учили, во што он вірил, чым жил, и почувствовал себе справедливым, могучым, рішительным. . . И не было, и не нашлося в його сердці ни оправдания єй, ни пощади.

— Дрянь! — сказал он громко и четко на всю палату, и очы його, такы знакомы, ласкавы, стали холодными, провидными, и, здавалося, не слезы застыли в них, а льдинкы.

* * * *

Она влеклася из палаты якбы наомацкы, спотыкаючись о лужка, и всі, кромі него, смотріли єй вслід. А на вішалкі єй никто не подал пальто, и она долго возилася, застегуючись, и наконец-то выбралася на улицу.

Она шла, стараючись ни о чом не думати, занимаючи себе дробными встрічными впечатліниями. Вот проіхала машина. Кого-си повезли. Який хороший захид солнца! Ночом буде мороз. Смішна чорна собачка. . .

Рука намацала в муфті плытку шоколада, котру она так и забыла дати хворому. “Дрянь, дрянь. Може быти, розумієся, и дрянь.”

Позади кто-си доганял єй.

— Послухайте! Почкайте!

Так, розумієся, то тота сама маленька женщина в вевюрчой шубкі.

— Як вы задумалися, я уж кричу, кричу, — сміялася она, крачаючи обок. — Ну, як у вас? Господи, яке я мам счастье! Предвчером оперували, и доктор обіцал, што праве око в найгоршом случаю сохранит зріние на ЗО процентов, а може и на всі пятдесят! Як, га? Я от рана чувствую, што должна быти яка-си радость. Он и Витьку тепер увидит, розумієте, сам увидит! А то я всьо йому описую, якы у него очка, нос, личка. . . Он же здоровым чоловіком тепер буде. . . Ой, хорошо як. . . То всьо вы, вы принєсли мі счастье, — горячо говорила она, — я ище в вагоні на вас загадала. Ой, яка я дура!! Ну и деньок сегодня. . . А погода, погода! Весна! Не правда, што хорошо?

И лем тогды, коли она выговорилася, замітила, што с Сандром недобри.

— Што з вами? Пребачте, мила, — перестрашилася она, — яка-ж я егоистка (самолюб), даже не звідала, як у вас? Почкайте немного. Ну, не грызтеся, не грызтеся! Поправится и ваш, поправится. Мі доктор говорил, што дуже тяжкых случайов у них тепер ніт, и всі пошли на поправку. А Серьожа росповідал, што послі госпиталя на курорты посылают. Всьо сділают, штобы вылічити. Вы же знаєте, як тепер лічат — за кажду жилочку борются! Ну, не смуттеся, не треба. . . На вас лица ніт. . . Може быти, снігу. . .

Но Сандра одопхнула єй и молчкы пошла вперед. Одиноко крачала она по стежкі, не оглядаючись — скрип, скрип — и почувствувала, што тота, маленька, як собачка, сіменит за ньом позади. . .

Обратный поізд совсім пустый. Ни на розъіздах, ни на станциях никто не садился. За окном в зимных змерках проплывала земля. Поднялся вітер и нюс сніг по полю. Мірно стукали колеса вагона, вколо была пустота и безлюдье. Она забралася в самый кут и сиділа, зъіжившись, ни о чом не думаючи, но всьом свойом истотом отчуваючи што ту обок, може в сусідном вагоні, іде тота маленька счастлива женщина, іде от любящого мужа к любимому сыну.

(“ЗНАМЯ”).


[BACK]