СМІХ ДОВБУША

Высокы Карпатскы горы, але найвысшы в Карпатах Чорны горы. Як царственны братя высятся они, одіты в чорну мантию смероковых лісов. У их ног мчит свои быстры воды зеленый Черемош.

Одинокы, неудоптаны стежкы. Сентябр кинул сухы голузкы под копыта коней. Ескадрон шол вперед. Трудно сказати, што примусило замолчати співаков. Ци смуток чорных лісов, жалобный, неперестанный шум горскых потоков, ци дорога, по-осенному слизка. Но пісни затихли, а Иван Бунин — ескадронный запівала, даже огрызнулся, коли кто-си из товаришов попросил го заспівати.

Так в молчанию шол ескадрон, и лем червеный штандарт полыхал на вітру. Слизгалися коні, поглядували молчкы люде на вершины гор, окутаны шальом мглы. Но вот показалося село. Оно лежало сіре, маленьке, якбы привалене тоннами каминя.

— Космач, — рюк лейтенант Леня Волков, розглядаючи в вечерном змерку мапу. Люде оживилися. В Космачу ескадрон должен был заночувати.

Красноармеєц Иван Бунин попал в маленьку одиноку хижку, што одорвалася от села и висіла над берегом. Сивый дідо крутился коло ней. Он был в сердачку, в крисані, (в капелюху с широкыми крисами), в червеных святочных штанах. Зо зграбноcтьом, котрой трудно было сподіватися у старого, газда взял Иванового коня и отпровадил до стодолы. Скоро вернулся и попросил Ивана в хату.

— Што-ж діду, не ждали гостей? — усміхнулся красноармеєц, откусуючи кусок хліба.

— Ждали, — спокойно отповіл старик, спокойно смотрівший на гостя.

— Красную Армию ждали? — зачудувался Иван, — откаль же вы могли знати?

— Знак был, — все тым самым спокойным голосом отповіл старик.

Старик осторожно доторкнулся сухым, заскорузлым пальцом до червеной звізды на фуражкі красноармейца.

— На Поповой горі было много такого квітя. Довбуш знак дал.

Он встал и вышол на двор. Вышол и Иван. В ясном світлі місячка, горы здавалися большы, они насунулися на само село. Глухий гул нюсся зо стороны гор, вітер шелестил их косматом лісном шкуром, плакали стремительны потокы. Село не спало. Дідо усілся на пняку, почал повольно повідати:

. . . Коли в нашом Космачу убили Довбуша, взяли його товаришы, положили на топоры и понесли в горы. Його льос был такий.

Несут го другы лісами чорными, переносят через потокы, где стручат ариндик (злый дух) подорожных в пропасть, несут все выше в горы, и слезы друзей сплывают ярками. На Поп-Ивані (так гора называтся — пояснил дідо, и показал сухом руком в темну даль), — открылася у богатыря рана и почала капати кров на землю. Где упала капля крови, вырастал багряный квіток. . . От того часу каждый рок квітнут чорны горы червеным квітьом. Но такого квітя, як сего літа, николи не выділи люде на горі.

Старик замолк. Бунин, заинтересованый до крайности, звідал:

— А убил його кто?

— Паны убили, паны, сынку.

— Значит знак подавал Довбуш, ждий-же, кров недармо пролили.

Знова наступила тишина.

— А повіч, діду, кто такйй тот Довбуш?

— Кто, Олекса? — озвался старик. — Бесіда то долга, сынку, цілу ноч бесідуй, не переговориш.

. . . Двіста літ тому назад в селі Маркивці, коло Печенижина, родился Олекса у Василя Довбуша. У того Василя ничого не было — Я пару овец и всьо. А ту другий сын родился. Та ище, ци з очей ся стало, ци што, — не ходит, не говорит, ползе, як медведятко по хаті, а істи хоче. Василиха-мати всяко з него хвороту выганяла: брала глину з девяти меж, из-под девяти каменей, выносила хлопця в ночи на межу, клала му тоту глину на плечы, била помалу лозинком, штобы пропало поробениско. Всьо дармо — молчал Олекса.

Тяжко захворіл батько Олексы. Приходит в хату атаман, выганят на панщину. “Побойся бога, — говорит Василиха, — таж он хворый.” Заклял атаман, выгнался палицом на Василя. Заслонил Олекса отца, говорит: “Я пойду за батька.” Зачудувалися всі: проговорил Олекса! . . .

В селі учился Олекса на коваля, оружие робил. Зробил стрільбу — такой у никого не было.

Силу он взял от ангела, — так стары люде говорят. Яко-бы была раз страшной силы буря, дерева рвала с коріньом, горы здвигала, скалами метала, як діти каменчиками. Ариндик зо всіми чортами и чортятами утік с пекла. А єден чорт от стаи отбился, вколо Довбуша носится, насміхатся. Хватил Довбуш свою стрільбу и выстрілил в чорта.

Перешла буря, вышол и Олекса с пещеры, где от дощу крылся, глядат стежку. Та ци стежку найдеш? — всьо перевернула буря. Аж ту дідо иде старый, с пипком в зубах, лицом веселый. Ну, поздоровкали собі, аж нараз дідо звідує Довбуша, што бы он в житю хотіл мати.

— Силу, — отповідат Довбуш, — силу, штобы никто мене побороти не мог.

— Добре, — рюк дідо и быстро, быстро пошол собі стежком. С того часу стал Олекса силачом незвычайным. Ту, як шол дому, встрітил он синооку Параску. Погубила його тота любов потом. . .

. . . Не видали люде такой любви, як любов Олексы и Параскы. Было свято, неділя. Село Космач належало в тоты далекы часы пану Яблоновскому. Собрался народ при церкви и видят: іде на коню панич, брат Яблоновского, а за ним слугы. Приглянулася паничу Параска, а раз пан хоче — все йому отдай. Такий закон был. Но Олекса не захотіл тому закону подчинитися. Коло Параскиной хаты зарубал он панича и утік зо свойом возлюбленом в ліс. Жили в дремучом лісу, покаль не пришла зима. Треба было Олексі проводити Параску в Космач, а сам он остался в горах. . .

Тече россказ. Вот уже гулят Довбуш з ватагом смілых опришков по карпатскым горам. Гордый мститель за страшну долю поневоленых панами гуцульскых сел. Мстит он за брата Ивана, котрого по приказу пана Яблоновского убили на ярмаку в Косові, мстит за тяжке батрацке житя у панов, за их издівательство над народом. Приходят ку Довбушу посланцы зо сел — просят помочи. Як вихр налітат на панскы замкы Довбуш, творит праведный суд. Біжат паны з гор в Тарнополь ку воєводі.

Собрали паны велике войско против Довбуша и його товаришов. Але высокы Чорны горы, темны карпатскы лісы. Не нашли Довбуша, а в селах лем столько бесіды, што о Довбуші.

Шла лісом яворовска селянка из Косова, з ярмаку. Бідна женщина думала купити телятко на ярмаку, лем грошей не стало, тай вертала без ничого. В Соколовском лісу попадатся єй навстрічу чоловік, звідує — чом плачете, мамо? Росповіла она о свойой біді, дітям ничого не купила, сама цілый день не іла.

— Ид до Косова, — рюк чоловік, даючи єй грошы, — куп корову и запамятай, што грошы дал тобі Довбуш.

Жена вернулася до міста, купила корову и росповіла купцу о том, як она достала грошы. Тот купец, не долго думаючи, сховал грошы за пазуху и пошол в ліс. Вышол Довбуш и звідує го, — чом он такий смутный. Почал кланятися купец, выдумал цілу историю. Дал и йому Довбуш грошей. Побіг купец в корчму, пье и гулят, хвалится, як обманул Довбуша. Аж ту нараз отвераются двери в корчмму, входит Довбуш. Отобрал он у купца свои, и заєдно и його грошы, и ушол. Правильный был чоловік Олекса, за бідных стоял, бідным помагал.

— Ну, а конец ты знаш? — звернулся дідо к красноармейцу.

— Параска-то його замуж вышла за богача, за Стефана Дзвинку. Лем же Довбуш так як и предтым ку ней ходил в наш Космач. Раз ночовал он у свойой любимой и во сні росповіл тайну свого житя и смерти. Лем вырвавши три серебряны волосы из головы богатыря, лем кульом из 12 зерен яровой пшеницы, над котром поп отправит 12 служб, можно убити Довбуша. Всьо то дозналася Параска и коли спал Олекса, вырвала три волосы.

Стефан Дзвинка жил богато, Параска тоже стала газдыньом, паньом стала, хоц и танцували на єй весілю чорны хлопцы, хоц присягала она любов Олексі. Всьо открыла Стефану, и убил Стефан Дзвинка нашого Довбуша. . .

Дідо знов прислухался. Білым холодным поломенем сияли вершины гор, як зміі блискали серебряном чешуйом быстры поточкы.

— Обрадувалися паны Олексовой смерти, досыта насміялися над ним, — рюк старик и порывисто встал. Вся його фигура выражала напружену увагу.

— Слухай, — рюк он тихо.

Иван Бунин прислухался. Тяжкий гул, подхваченный ехом, доносился из гор.

— Довбуш смієся, — рюк старик, знимаючи крисаню, и лице його приняло торжественне выражение. — Уж другу ноч он смієся над панами.

— Чортовщина яка-си, — подумал красноармеєц Бунин, но и йому почудился сміх.

— Ха-ха-ха! — гремило в горах и ехо на тысячы ладов повторяло сміх Довбуша.

(Ал. Радин, “Советская Украина”)


[BACK]