Село Якубяны на Спишу — Петро Гузлей, Peter Guzley

Село Якубяны на Спишу — далеко и широко знане, не лем на Спишу, не лем на Пряшевской Руси, але на Подкарпатской, и в Галичині, бо то єдно з найбольшых карпаторусскых сел. Якубяны числят поверх тысяч нумеров.

Село Якубяны лежит в котловині, як прекрасна дитина в прекрасной природной колыскі меж прекрасными богатыми природно верхами. От востока буковый и лісковый Мартинец, на полудне высока спичата Кичера. Пастух, штобы дознатися, ци уж полудне, то обернулся тварю до Кичеры. А як свою тінь легко прекрочил, то уж знал, што полудне. А кто вышол на верх спичатой Кичеры, то увиділ в найбольшу літню спеку снігом покрыты высокы Татры, виділ прекрасны вічно зелены Карпаты, Стару Любовню, Камюнку, Орлов, Люботыню, Чирч, и гет далеко Попрадску долину, по котрой вилася чудесна ріка Попрад, єдина ріка в світі, котра пресікат хребет великых гор.

На запад солнца Лысинка, Яворинка и Чертиж. На сівер ку Галичині прямо на Старе Місто (Старый Санч) долином Попрада, где якубянцы ходили коні купувати. Добра дорога веде том долином и чиста горска вода сходит зо всіх сторон до Попрада. Коли вітер от Галичины подуват, чути клекотаня сельского млина с той стороны.


*      *      *
*      *      *

Яке старе село Якубяны, то я не знам, бо до документов я не заглядал. Я вышол на емиграцию, яко молодый сельский хлопец, где мі там тогды тото в голові было! Знам я о свойом родном селі лем тото, што єм запамятал з вечурок, што стары люде оповідали, або хлопи при роботі, пастухы при статку. Чом называтся наше село — Якубяны? Повідали, што заложили го на “св. Якуба”, што на того святого польский пан там людей посадил. Бо даколи наша спишска земля належала до старой панской Польшы. Польский король с панами торгували том земльом и людми з мадьярекыми кралями и грофами.

Єст з давен-давна и фамилия Якубянскых в Якубянах. Видно, што того Якубянского польский пан, ци король солтысом зробил над своими панщизняными хлопами. То была найбогатша фамилия в Якубянах, и назвали єй Грофиками, то єст, як бы маленькы грофы. Тот Грофик владіл в Якубянах великым маєтком пред 100 роками.

За водом от Якубян, ку востоку, мало быти село Стефановцы, котре мало быти заложене на св. Стефана, певно мадьярскым паном. Але тото село пропало.

Тепер якубянскыми ялицовыми и смерековыми лісами владіе панска фамилия Пропснеров, німцы, што купили тот маєток от польекых панов, здаєся Замойскых.

В Якубянох копали даколи руду, но не в майнах, а так зверху. Повідают, што с тых там руд на Спишу выливали звоны. И якубянскы звоны мали быти выляты в Якубянох с той спишской руды, звоны по имени Адам, Осиф, Йоан и Ева. Но всі тоты звоны забрал потом австрийский кайзер на кононы в світову войну. Топили тоту руду в Якубянах, недалеко, где тепер стоит корчма и муры. Тото місце звалося Маса. Топлену лятину возили в Гамры, где тепер стоит машина до різаня дерева.

Чом перестали копати и топити руды, то я не знам, але думам, што не оплачалося панам при модерной индустрии. Німцы Пропснеры, вмісто руды, взялися до ліса, бо панам почал оплачатися ліс ліпше. Модерна пила різала дерево на дошкы, котры отвозили ку желізной дорогі до Орлова, откаль везли в світ.

Угля на Спишу так само на верху, но не свободно никому рушити, бо то панске. Вы, якубянскы хлопцы, ідте далеко в Америку копати угля, а в Якубянах не руште, бо то панске.

Коли якубянцы отравляли панщину, то мали и для себе дост добры поля и лукы. Они были панскы, но пан давал хлопам, абы могли жити и на панов робити. А коли панщину закасували, то паны страшно хлопов ошукали, дали им найгоршы поля, а собі взяли всьо, што добре и всі лісы. Инженеры так ділили, як паны хотіли. Лем два братя нашлися в Якубянох, што не дали ошукати себе, не уступилися с Чершлі, прекрасной лукы. Коли пришли панскы инженеры им отберати, то они оба с косами за нима, и не допустили на свою луку. Пан не хотіл с того робити клопоту, бо боялся, штобы другы газдове не взбунтувалися против него, но и так остало. Так што тым двом остала прекрасна лука, а другы газдове скрепталися по своих головах з долгым волосом, што далися пану так ганебно ошукати.


*      *      *
*      *      *

В 1903 року згоріла якубянска церков, и 25 газдом будинкы. А и на той згореной церкви, котра стояла 107 літ, якубянцы мали старый долг у пана. Пан был, як то водилося всяды, патроном церкви. Но то был такий патрон, што як селяне не мали грошей на будову, то он им пожичил, а взял в заклад от якубянцов прекрасну долину — Нижний Порач. Селяне вернути грошы не могли, так што тота прекрасна земля остала при пану. Такий то пан был патрон.


*      *      *
*      *      *

Якубянцы працували в лісі, возили дерево. Но пан платил дуже мизерно — от фуры дерева 80 грайцаров, а як заплатил папірка, то єст дві коруны, то уж мусіла быти паробска фура. Роботнику при пилі платил от 25 до 60 грайцоров, коли я был дома в 1903 року, треба было працувати от 4-ой годины рано до 8-ой вечера, то єст 16 годин. Потом пришло улекшиня — робили от шестой рана до шестой вечера, то єст 12 годин.

То было бідного народа житя. За 25 грайцаров, на американскы грошы 10 центов, треба было бідному чоловіку працувати 16 годин. Уменьшили годины на 12 годин аж тогды, коли народ почал горнутися в Америку на емиграцию.

Єдна бідна вдова носила 16 годин каждый день на плечох дырва до пеца при пилі, бо пила была парова, за 30 грайцаров. Дробных дітей у ней было четверо и они мушены были сидіти сами дома без материнской опікы, выходила она в ночи и приходила в ночи до дому о 9-ой годині. С тых 30 грайцаров єй треба было накормити и приодіти себе и діти. У пана миллионы, а бідна жена працує на него за 30 грайцаров.

Мали мы в селі “просвітительох”, но тоты “просвітители” не дбали о бідный народ, они шпекулювали, якбы то с тых 30 грайцаров, што вдова заробила, хоц 15 для себе взяти. И вдова с тых 30 грайцаров ище занесла пану превелебному.

Коли я вспомнул за пана превелебного, то вспомну єдного, што помер, як я ходил перший рок до школы. Тот пан превелебный програл свою жену в карты, то потом обходился газдыньом. Який то был “побожный” поп на старость, то ту подам примір: Пришол до него сповідатися єден старик и повідат, што на Макавея напился молока. А поп як скочит на него: “Воліл єс чорта выпити, як молока в такий великий пост!” Потомо тот старик добри з розума не зышол, як он тяжко согрішил. Тот пан превелебный назывался Тизети. Такий был мадьярон, што и на мадьярске свое назвиско перемінил.


*      *      *
*      *      *

Мали мы в Якубянах и сельский кооператив-склеп. Говорили нам поп и учитель, што треба зо села выкурити жидов, котрых было пят фамилий и жили с торговлі. Но але може каждый знати, як кооператив може розвиватися под руководством панов, котры хотят быти капиталистами с працы народа. Найперше поп Криско и учитель Такач брали, сколько хотіли из того нашого кооператива, а не платили, ани записувати не казали, што взяли. Товар до склепу брали на кредит. А час иде, рок за роком, приходит час, што мушено и платити за товар. “Гару-гару — ни пінязи, ни товару.” Но пан превелебный не дармо ходил до школы. Он лем думат, якбы сам выйти з біды, як бык без рогов з ярма, а што буде з людми, то што його обходит.

Єдного дня казал пан превелебный закликати двох газдох, людей побожных, и гварит им так:

— Я вас ту закликал на добре діло. Пишут мі з Будапешту с краинского товарного складу, што єсли наш кооператив буде брати от них товары, то они нам дадут в дарунку прекрасны золотом вышиваны праздничны ризы...

Розумієся, што набожны газдове на такий проєкт з радостном пристали. Золотом вышиваны ризы! Та кто бы не пристал! А пан превелебный мал уж приготовены папери до подпису. Подставил газдам. Газдове подписали, бо то на ризы, и пошли дому барз задоволены.

Но ту о 6 місяцов приходит Янкови писмо зо шпаркассы, абы заплатил процент от 7 тысяч корун. Янко подумал, што то там в той шпаркассі ся им дашто поплело, тай писмо шмарил. Таж он ниякы тысячы зо шпаркассы не брал. Але ту приходит и позов до права, до орсацкого. О, як уж орсацкий кличе, то треба идти. Приходит Янко до орсацкого, а орсацкий звідуєся Янка:

— А вы, Янку, чом процент от пінязи не платите, што сте пожичили зо шпаркассы.

— Я не пожичал ниякы грошы — гварит Янко.

Орсацкий показує Янкови вексель:

— А то чий подпис, Янку?

— Та мой, пане велькоможный.

Тепер аж Янкови засвітило в голові, што то певно тогды он подписал, як подписувал на золотом вышиваны празничны ризы. Гварит Янко — так и так. Но Орсацкий повідат, што то нич не поможе, ту стоит чорне на білом, што вы сте поручили за вексель Миклоша Такача, учителя, на 7,000 корун, а за другых 7,000 ваш сусід. А што учители не може платити, то вы оба 14,000 корун заплатите, а потом собі, як хочете, можете подати до суду учителя, што он вас скламал.

Пана превелебного ту нич тото не тычилося, бо його ни на векслю не было, ни ниякого свідка. Так газдове мушены были заплатити. Подали до права учителя. Право тяглося долго, до войны не покончилося, аж по світовой войні за чешской влады. Газдове выграли. Учителю продали єдну велику луку и звернули газдам по 7,000 корун. Но то уж не тоты коруны были. Тамтых корун было 5 за доллара, а чешскых 100, а потом 35.


*      *      *
*      *      *

Ей, бо то добри было пану превелебному жити в Якубянах! Што мал найліпшой землі, лук, ліса! И то вшитко люде задармо обробили, заорали, посіяли и зобрали, привезли до стодолы. И не лем с попового поля, але привозили ище зо свого бідного урожаю. Двадцет газдовскых фамилий жило бы с того, што попу лем с поля привозили. А ту и плаца от державы, и доходы. В Якубянах каждый день похорон был, а крестины, а весіля. Лем пан превелебный крочнул, то собі казал добри платити.

А што до школы, то школа у нас, на таке велике село, была лем єдна. По 300 дітей приходило до єдной кляссы. Та хоцбы был и добрый учители, то бы му трудно было научити дачого столико дітей в пятнох кляссах. Аж потом газдове зробили другу школу с корчмы, то уж было двох учителей, но тоты учителі были церковны, то больше пильнували умершых, як дітей в школі.

Коли пришла асентирка, то из Якубян по триста рекрутов брали. Як уж вертали с Подолинца, то страх было, на каждого нападали, корчмы рабували, жидов били. Но им всьо было пребачено, бо они уж были “діти Франца Осифа”. То была тота панска мадьярска культура. Тоты нашы темны хлопці не розуміли того, што они идут обороняти того пана Пропснера, што платил по 25 грайцаров за 16 годин роботы. Тых нашых дітей учили так, што каждый з них має убити по 10 москалей.

Нич дивного, што паны старалися о то, штобы по нашых селах панувала якнайбольша темнота, кажде село отдали под диктатуру єдного пана превелебного мадьярона, а тот уж лем того ся учил, як народ в темноті держати. Народ вірил в чары и страхы. Коли люде посходилися, то не было другой бесіды, лем о попах, чарах и страхах.

Приходили люде на вечуркы, то як стары хлопы и жены почали росповідати о босорках и страхах, то нам, дітям, аж волосы на голові ставали: єдна чула, як дитина плакала, што померла некрещена, як просила ксту, друга о босоркі, што на кочергі понад селом літат и заходит там, где ся має корова отелити, кому молоко отберат. Против такых чарох и страхох лем свячена вода и свячене зіля помагат, лем пан превелебный може помочи. Но и народ тому всьому вірил. А то всьо было в интересі панов, бо над такым темным перестрашеным народом они могли панувати и выкорыстувати го на всі стороны.

Припоминам собі не єдну пригоду с такыма страхами, но трудно всьо описувати. Але ту опишу єдну пригоду з великым страхом, што ходил зо світлом по Шамбронской горі. Тота гора належала до Якубян, але была при Шамбронском хотарі, то єй так назвали. Так єдного року в децембрі ночном пором почало на той горі появлятися світло, якбы даякий великан з ясным світлом по горі ходил. Были остры ясны морозы, чистый воздух, далеко было видно. Лем раз єдного вечера рознеслася по селі новина, што який-си великан ходит зо світлом по Шамбронской горі. Люде збіглися коло нашой хижы, бо от нашой хижы тоту гору было найліпше видно. Так, ходит ктоси по вершку горы зо світлом. И то ходил пару вечеров. Перше того страха николи не было. На штоси зле ворожит тот страх. Лем почало темніти, уж гурма народа коло нашой хижы. Люде спремерзали, лем им зубы звонили, но каждый хотіл того страшка видіти. Потом показалося, што то была ясна звізда, котрой на тот короткий час выпала небесна дорога понад Шамбронску гору.

Тоты, што жили в Якубянах послі світовой войны, то опвідают, што як якубянскы “воякы” повертали до дому, єдны з русской, другы с тальянской неволі, але особливо з русской, бо там их было найбольше, и то вельо з них вернуло чехословацкыми легионерами — то дораз взялися робити в селі “порядок” и свою “справедливост”. От чого почали? А почали от того, што взялися судити жены, котры не были вірны своим мужам в часі войны. Кто там може знати, котры вірны не были, но але єдну знали, бо придбала потомка. Што з ньом зробити? Єдны радили, што треба єй повісити. Але другы кажут, што то была бы легка смерть, треба найперше жену мучити. Єден, што был в пліну в России, каже, што так треба з ньом зробити, як робили с таком женом за царя в России, бити єй корбачами. Другий каже, што ліпше буде замкнути єй до гарешту и не дати єй істи, най помре з голоду. Но єден нашолся меж ними розумнійший и каже, што найліпше буде почкати на єй мужа, мы не маме права, мы ся з ньом не женили. Так спас жену от смерти.

Пришла чехословацка власть и дораз з ньом пришли учителі, были росширены школы, всі діти обовязково мусіли ходити до школы, так што в том; молодшом поколіню зашла уж велика зміна, молоды люде уж можут читати и писати.


*      *      *
*      *      *

Пред 80 роками житя в Якубянах было дуже трудне. Село было замкнене в собі, заробков не было ниякых, поле ділили и переділювали. Улекшало аж с открытием емиграции в Новый Світ, в Америку. Первым из Якубян осмілилися выіхати в Америку Раш. То было його друге мено, першого мена не памятам. Ціле село за тым чоловіком плакало. Но коли люде довідалися, што он уж в Америкі, почали по єдному емигрувати дальше. И мой старший брат выіхал пред 60 роками. А в 1900 року уж было веце якубянцов в Америкі, як в Якубянах.

От того часу уж ліпше было в Якубянах жити, бо раз поля для газдов оставало больше, уж не мушены были так ділити, а подруге з Америкы родны родным помагали, присылали грошы, люде позбывалися долгов.


*      *      *
*      *      *

Якубянцы жиют найбольше зо скотоводства. Выпасают грубый рогатый скот и овцы. Мало в селі такого газды, котрый бы не мал увечок. Літом всі овцы в селі бере бача. В Якубянах было двох такых бачов, котры брали на літо газдовскы увечкы на контракт. От каждой дойкы давали газдам по 13 до 14 фунтов сыра. Такий бача має до помочы по 5 и веце хлопов, котры помагают му ходити коло великого стада, пасти и доити. 

Для бачы остає не лем часть сыра, але и добру отаву продає с кошарискох. Місце, где стадо ночує, бача часто, майже каждый день мінят, так што запрогноит великы лукы, и на тых луках росне прекрасна отава. Тоту отаву бача продає потом газдам за добры грошы.

Из увечок газдове мают не лем сыр, с котрого каждый выраблят бриндзу, але и волну, котру сами прядут и вырабляют домове сукно, с котрого шиют собі теплу одежу.

Хліб родится слабо, пшеницу дуже мало дакто посіє. Сіют жито, ярец, овес — садят грулі и капусту.


СМІШНЫ ПРИГОДЫ

В Якубянах так вірят, што як мертвого вынесут з Якубян через границу, то на село мусит придти даяке несчестя — град, злива, засуха. И потому з Якубян не позволят вынести мертвого.

Працувал єден роботник от Нового Санча из Галичины в панском лісі и встрітило го несчастя, дерево го привалило и он помер. Так привезли го до села, скочанілого, бо то была зима, то покойный замерз цалком. Внесли го до єдной хижы, положили на лавку лежати. В хижі было тепло, так што небощик загрілся, розмерся и упал з лавкы на землю. Якубянцы так ся пострашили, што всі с хижы поутікали, а небощика самого на землі охабили. Аж за даякий час успокоилися, што вернули дохиж.


Як якубянцы убили медведя

Якубянцы возили в зимі пану дерево до пилы. Двоме братя, Петро и Янко, приіхали до ліса, зложили дерево на сані и Янко поіхал з деревом, а Петро остал готовити на дерево, абы мали готове на другий день. Заганят Янко коні, смотрит, а ту на пути лежит медведь. Што робити? Выпряг Янко коні, сіл на єдного и вертат назад ку брату и другым фурманам, повідат им, што по дорозі встрітил. Коли уж шиткы фурмане мали дерево на санях, вйо, тай ідут разом. Приіхали, єст, лежит медведь. Што робити? “Кричме разом всі, може ся добровольно спряче!” — порадил єден. Почали кричати, гукати. И направду медведь встал и, затачаючися, пустился под дорогу до потока и вошол до воды, где вода была сперта, што в літі наносила всякого лому, то ся зробил банюр. Медведь перешол через тот банюр. Но што было морозно, то вода на медведю замерзла. Там за банюром были два дерева разом и медведь заложил ногу меж тоты два дерева так, што не мог вытягнути, а може зо слабости уж не мог крачати, бо знате, што в зимі медведь спит, а того ктоси збудил и так блукал наспаню. Коли то виділи фурмане, што медведь не може рушатися, позбивали сокиры с короткы топорискох, понакладали на долгы друкы и так медведя добили, бо и так мало живый был. Положили того медведя на фуру з деревом и привезли до села. Велика слава для села, хлопи медведя убили. На другий день положили того медведя на санкы и гайда до Старой Любовні, Гнязда, Подолинца, Кежмарку — показували світу, якы якубянцы добры хлопи, што медведя в лісі сокирами убили. Так заробили по пару дудков коло того медведя и славу для якубянскых хлопов, што медведя сокирами убили.

Петро Гузлей.

JakubanyEnd

[BACK]