Дорога на Львов — “Известия”

Ледво ци в истории воєнной штукы, в истории войн взагалі, удастся найти примір подобного похода. Стремительно продвигаючись вперед, совершаючи широкым фронтом громадны переходы, отділы Красной армии самым фактом свого появления деморализовали остаткы польской армии. Десять — дванадцет бойцов и командиров часами способны розоружити и розоружают цілы полкы. Чудна война, в которой выстрілы перемежуются рукоплесканиями и овациями. Туй-туй готова початися битва, но кончится всьо митингом. Так якбы кулеметы и стрільбы самы переставали стріляти. Так якбы арматы німіли в обстановкі освободительной войны, в атмосфері всенародного торжества.

Покиненый офицерами солдат польской армии перестає чувствовати себе чоловіком войны. Он становится просто чоловіком. Селянином, ремесленником, роботником — представителем народа. Кидаючи оружие на землю, он тут-же повертат дому, ку фамилии, ку роботі. Ище гремят выстрілы утихаючой битвы с офицерством, осадниками, с кулаками, засівшыми с кулеметами поза плоты, на звоницах, а просты солдаты кидаются ку красноармейцам и жадно, єден пред другым вывідуются о законах, обычаях, порядках Совітской страны. Попращавишись с оружием, солдаты громадами путуют дому.

В сумерках я слідил, як через містечко Журавно, где остановилася на пару минут одна из танковых частей Красной армии, переходила группа в 150-200 солдатов. Ку ним вышол полковый комиссар депутат Верховного Совіта УССР т. Зуєв.

— Ку мі! — сказал он громко. — Ближе, ближе. Тіснійше! Вот так. Присядте, побесідуєме. Єст у вас у дакого оружие? отдали? Дуже добре! Куды идете? Дому? Добре. Скажте честно, по дорогам народ не грабили? Ніт? Вірно. И грабити не будете? Сут меж вами селяне, роботникы? Большинство? Виділи нашу армию? Сильна армия? Добре! Но она, наша Красна армия, — вірный друг народа, селян, роботников. Она бореся лем против панов-дідичов, продажных генералов и министров. Порозуміли? Против тых, што не дают народу жити спокойно и счастливо!

Один из солдатов, оживленный, усміхающийся, опамятавшися быстро переводил по-польскы другым солдатам слова комиссара. Тоты слова так подійствали на плінных, што они почали ляпкатися з радости по плечах, обниматися, плескати руками и на цілый голос, от всего сердца кричати штоси радостне, дружеске, — выражати благодарность. Ище минута, а они бы кинулися ку комиссару, штобы взяти го на рукы. Но он спішил, отділ шол дальше. Он знов заговорил:

— Ну, єсли мы порозуміли єден другого, то всьо в перядку, Што-ж вы повісте дома, женам своим, старикам, сусідам? Так росповілайте, як было направду. Росповічте, што Красна армия и весь совітский народ несут свободу трудовому люду всіх национальностей, котры жиют на территории Западной Украины и Запад. Білоруссии. Росповічте, што с вами, солдатами, никто не зберался воювати, што вас пустили дому, што каждый з вас може заниматися тепер своим ділом — на землі, на заводах, на фабриках — всюды, где робота жде честных, трудолюбивых людей.

Солдаты скочили на ногы. У многых было видно слезы в очах. Они не могли опамятатися от всего, што ту было, от всего, што услышали в тоту минуту.

Трудно было и для свідка той сцены не росплакатися при виді того счастя, написаного на лицах солдатов. Люде, котрых ище вчера офицеры примушали стріляти, тепер рукоплескали и кричали “ура”!

Полковый комиссар т. Зуєв кинул взгляд на темніюще небо, на обступившых го польскых солдатов и сказал:

— Ну, тепер можете идти во-свояси. Однако совітую вам до завтра задержатися ту. Приходит ноч. Впереди — фронт. Я не хочу, штобы заблудша куля торкнула кого з вас. Двигайте там в тот сад, роскладайтеся на ноч лег. Так и всьо, браткы. До свидания, желаю успіха!

Знов привітственны возгласы, крикы: “Да здравствує Красна армия!” И счастливы солдаты отправляются на ночлег. Колонна танков рушила во мглі дальше — вперед и вперед!

Такы образы я виділ всяди, на всіх дорогах фронта от Гусятина, на границі Совітского Союза, до самого Львова, где пишутся тоты строкы. В момент наближения нашых войск до сел, місточок, жителі высыпали на улицы, біжали навстрічу, несли цвіты, яблока, грушкы, толпами обступали красноармейцев. Первы хвилі они молчачи всмотрювалися в лица бойцов, молчачи стискали им рукы, не в силах выговорити слова от радостных чувств. Через пару секунд, тіснячись и перебиваючи єден другого, всі разом начинали говорити, задавати много вопросов, без конца повтаряти слова благодарности. Новый, незбаданый, манящий світ открывался перед ними. Стояча в стороні старша жена подошла до одного красноармейца, доткнулася руком до його груди, приткнулася к плечам, як бы хотіла направду переконатися, што то реальность. Потом, притискаючи долони к свойой твари, она сказала по-украинскы:

— Ніт, я не можу повірити! Боже мой, таж мы столько літ мечтали, и вот они пришли! Но нам тото так подобне на сон. . . Лем бы не збудитися!

Лице у ней было серьозне, просвітлене, строге, — так быват з людми в самы важны, рішаючи минуты жизни, коли таке уж велике счастя приходит к чоловіку, што для осознания його нужна вся внутренна енергия, полне напружение мыслей и чувств.

Треба было машині на минутку остановитися на улиці маленького городка Чорткова, як нас, журналистов и шоферов, обступили со всіх сторон. Был поздный вечер, но на улицах было полно народа. Взрослы люде, юношы, сіды старикы, жены, дівчата, діти біжали ку нам з блисшых и дальшых кварталов. В пару минутах они хотіли дознатися о Сов. Союзі всьо. Вопросы сыпалися со всіх сторон, на многых языках. Не всьо удавалося поняти и нам, и горожанам, но так велико было чувство єдинства и дружбы, што по одному знакомому слову люде лапали головне, саму суть. Худенький юноша твердил штоси о Биробиджані, о тамошных школах и техникумах, о том, што в Автономной Еврейской области жиє його брат. И тут же просился, ци он не може там поіхати, в Биробиджан, тепер, дораз, хоцбы завтра. Учитель, попавший в Чортков из Станиславова, росповідал о своих мытарствах, о бесплодных пошукуваниях роботы, котрой украинцам ту не давали. Дівчатка-школяркы без конца просилися все то само, ци можут совітскы женщины поступати в университеты и институты. Старушок з долгов бородов долго радился з одным из красноармейцов о том, як му быти з дорослом дочком, котрой уж давно час замуж, но біда в том, што ніт у ней “віна.” Всі житьовы затруднения тутешны люде хотіли благопалучно розвязати тут дораз, коло припадком остановившойся совітской машины.

Коло будовы бывшого магистрата, где помістилося тымчасове управление города, стояли люде с червеными повязками на рукавах. Робоча гвардия. Она взяла власть ище до вступления в город отділов Красной армии. Якы тоты люде? Ци лем роботникы? Ніт, от самого початку, от первой хвилі почали ку ним примыкати представителі лівой интеллигенции, лікари, инженеры, архитекторы.

Ночом я розбесідувался с чоловіком, котрый охранял поміщение тымчасового управления. Адвокат. Много літ он мечеся за роботом. На ньом лежала тяжка пляма: украиннец. Єсли бы он вырюкся свойой национальности, єсли бы он покорно и рабскы отрюкся от свого народа, полякы дали бы му даяку грошеву роботу. Он того не зробил. И был выставленый на голодне существование. Треба было видіти, з яком енергиом, охотом, з яком фанатичном вірностьом он выполнял возложенный на него обовязок охраны будовы. Худый, с червеными от усталости и невыспаня очами, он ни на минутку не задремал, не прилюг, блискавично выполнял всі приказы, и видно было, што он до конца буде боротися за новый порядок, за нову, правдиву жизнь.

На сходах цілу ноч стоял на варті 16 літный юноша.

Он росповіл мі о том, што больше всего на світі он хоче учитися. В школі йому удалося пробыти до 13 літ. Потом нужда примусила го глядати заробку. Отца у него ніт. Мати пошла на службу до богача. Хлопец блукал по окраинам, мыкался, просил роботу. Наконец, притулился на маленькой мыдляной фабричкі. Тогди йому здавалося, што он доступил счастя. Маленьке, хрупке, недолговічне счастя голодного подростка, котрому шмарили с панского стола окравок хліба. Тепер он плює на тото счастя. Он знає, што буде учитися, буде чоловіком, творцом житя. Треба было видіти, як гордо он проходился с карабином в руках, охраняючи спокой смертельно змученых людей, котры привертали нормальне житя народа. З блестячыми очами он сказал мі, што в Чорткові уж два дни працуют магазины, дымят хлібопекарни, а вчера рано открылися школы.

Мы двигалися дальше и дальше. В часі короткой остановкы в предмістю города Галича, где стояли десяткы автобусов, автомобилей, пушок, машин, захваченых Красном армиом, я слышал, як красноармеєц толкувал с окружившими го дівчатами. Бесіда шла, видно, уж пару годин. Дівчата не могли насытитися його россказами о Совітской страні. Обсудили всьо, начинаючи от пятиліткы великых робот и кончаючи системом музыкального образования в Совітском Союзі. Одна из дівчат спросила:

— А где у вас діти панов учатся?

Красноармеєц покачался зо сміху:

— Якых панов? Та у нас вовсе панов нема!

Ту уж дівчата переглядуются, толкают єдна другу в бок, потом засміялися, и видно было, што они не лем обрадованы, но и зачудованы таком простом отповідьом.

И вот город Львов. Прикрашены улицы и бульвары, заполнены толпами людей. Коло каждого бойца и командира стихийно возникают летучы бесіды. Єден за другым два дни проходили улицами Львова робочы демонстации. Люде кричали: “Да здравствует Красна армия! До здравствует Сталин!”

Город, переживший ужасы воздушных бомбардировок, опамятался. Командиры Красной армии с активом населения приводят в порядок скалічене коммунальне господарство, торговлю, бытову обслугу населения. В городі первый раз за много ночей дане світло. Годину назад голивший мя барбер сказал гордо, што воду он загріл на газі, газ уж мают. На улиці зазвонили первы трамваи. Заговорил на столі в гостиниці телефон. Ha-днях буде отбудованый розрушенный водопровод. Тысячы честных людей цілыми добами без отпочнику працуют бок о бок з бойцами и командирами, росчищаючи улицы, востановлюючи аеродром, налажуючи торговлю. За одну ноч город преобразился. Город воскрес, вернул до житя.

(Корр. “Известий”)


[BACK]