С Хлопа Пан — “Хлоп с Порубкы”

І.

В єдном селі на Маковиці у бідной фамилии народился хлопчиско. Была то радостна година для той бідной хлопской фамелии, бо знате, што хлопцу радуются. А то лем ся народил, то уж мож было познати, што то буде з него дашто велике, даякий пан, бо вам так смотріл на світ, як бы он ту уж был предтым. Дали му мено Янко.

Та и рос вам тот хлопчиско ліпше от другых, бо му ходили за вольом ліпше як другым його братям. Уж таке чутя в фамелии было, што с того хлопчиска штоси ліпше выйде, як з другых. А коли уж так подрос, што уж мог собі сам по дворі літати, то лем до бабы на друге село, а баба го ище ліпше угощала, штобы скорше рос. Клала му на хліб грубше масла, як хліба, солодке молоко давала пити, бо баба виділа, што то необычайный хлопчиско, як даякий панич! А голос який крас! Такий мал голос крас, што лем го слухати. Кто може повісти, што с того Янка може даколи быти?

Уж и до школы зачал ходити. Но але што с того, коли в нашом селі учил лем старый дяк, и он сам мало што знал, кромі церковных книжок, а ту Янко потребує веце знания, як старый дяк. Та и сам дяк хотіл, штобы тот Янко и його сын, другий Янко, веце знали, як он, и так он послал их обох на друге село до такого учителя з дипломом, котрый уж и по-мадьярскы их учил.

Походил Янко даякий час до школы, то он уж прекрасно знал то вірую, то апостола перечитати в церкви. Нераз матери слезы з очей з радости покотилися, як она почула ангельский голос свого сына. Отец небощик мало го чул, бо веце был в Америкі, як дома. Коли остатный раз Янков отец пошол до Америкы, то Янко уж был паробчаком.

Єдного року Янко пошол з другыма паробчаками и дівчатами на жнива аж ку Марияповчу. Приходит Янко зо жнив, а ту пришло писмо з Америкы, што Янков отец в Америкі умер. Правда, коли зме довідалися тоту смутну новину, вшиткы зме оплаковали нобощика, бо небощик был барз добрый чловек, таж то мого отца власной сестры муж. Барз добрый был, и дост ся в свойом віку напрацовал.

Минул даякий час, и Янкова мама задумала женити Янка. Лем бы треба смотріти, абы Янко зо женов дакус землі достал. Тай трафилося на другом селі дівча, с котрым давали пару фалатков землі, з дівчатом по имени Параска. И ту Янко мал велике перше счастя, бо заміст пару фалатков через якуси помылку нотариуш переписал на Янка цілу частку. Ани сам Янко не знал, як то му таке счастя при женячкі послужило.

Но але долго жена не утрималася при Янку, мусіла идти назад ку свойой матери, бо Янко хотіл собі паробчити дальше, як и за самотна. Бо што йому Параска? Таж он был крас хлоп, за ним дівкы аж йой-йой! Не смотріли, што женатый. Мал коня Янко, треба на ноч с коньом идти, попасти, а Параска най собі буде сама дома. Коли Янкови бракло сіна в ярі про коня, та лем сой велику плахту в ночы взял и гвизднул на другого камарата, тай до уйка на сіно, а уйко сіна мал дост, мож было в потемрі набрати.

Та знате добри, што для такого чловека, як Янко, в краю світа мало и Янко задумал іхати в Америку. И як ся не мылю, то Янко пожичил от теты на дорогу и поіхал до Америкы в 1913 року. В тот час легко было до Америкы поіхати.

Але знате, яка Америка, в Америкі треба працувати, треба было взятися до роботы и Янкови. Начал он робити коло твердого угля. Попало му робити зо старыма емигрантами. Он лем на верху робил. Але так тота робота го перестрашила и тоты майнере, што мі повідал, што он лем єдного в житю ся боит, штобы даколи на старость не мусіл так тяжко робити, як тоты нашы стары майнере. За даякий час Янко робил под брехом (брейкер), и барз угльового пороху надышал до себе и почал чорно плювати. Ой, який на Янка страх пришол, до плачу му пришло, што сухоты достане от того чорного плюваня. . .

Але знов Янкови посчестило: О даякий час його жена Параска пришла с краю до свойой теты. И як то по християнскому обычаю, нашы люде давай их назад зганяти, най собі пребачат, най жиют разом, што было в краю, то ту в Америкі на чужой землі треба забыти: “Таж вам час уж жити, як з розумом люде жиют, таж вы уж не такы молоды, як сте были, коли ся женили. . ." Кебы не тота чорна робота, што треба чорно плювати, то Янко нигда был не послухал людей, штобы ся зышол назад з Параском. Но але погодился так, штобы Параска пошла до Пассайку и там нашла собі роботу, а што заробит, то най йому отдават, а он запишеся в духовну семинарию и буде учитися за батюшку:

— А як я выучуся за батюшку, то потом будеме собі жити на парафии. Та ты видиш, як матушкы з батюшками собі выгодно на парафиях жиют? То и мы так будеме. . .

Повічте, кого бы така надія на таке житя панске не потішила. А Янко на пана превелебного ся родил. Таж Параска нераз чула го в церкви вірую або апостола читати, таж он способный на духовника . . . Но и Параска барз ся зрадовала такой будучности. . .

А Янко, як постановил, так и зробил. Параска до Пассайку, а Янко до Нью Йорку, до семинарии. Параска стискатся, дре, робит, шпарує, а Янко вшитко заберат. Но она не жалує, лем жебы Янка задоволити, таж скоро Янко буде батюшком, а она матушком и уж єй буде добри. А Янко што субота до Пассайку до Параскы, як по коллекту. Та жебы хоц лем переночовал при Параскі! Та где там! Скрутил грошы и гайда назад! Таж в Нью Йорку дівчат не брак, можна найти здатнійшу от Параскы. Таж Параска во фабрикі вытягана. . .

Но але того не было дост, што Параска заробила. Та гдебы то было дост про пана. Але Янко все собі знал рады дати. Он знал от кого и як пожичити. Мал Янко сусіду П. Янко так прекрасно му тото представил, який он буде пан и який богатый, што тот му пожичил яких 500 дол. А тепер, як того сусіды жена от него просит, бо она уж вдова, то Янко повідат, што он был при смерти єй мужа, то тот небощик му казал, абы не вертал тоты грошы його жені, лем абы за тоты грошы молился за його грішну душу.

Нашол Янко и другого стрыка, П. Д., котрый тепер аж деси в Висконсин. И тот стрык му тыж пожичил на будуче паньство Янково. И так Янка старало лем єдно, як от кого пожичити, як циган на козу.

Но по даякой незнаной причині Янка не зробили отразу батюшком, лем псаломщиком-дяком. Но и ишол Янко дякувати по парафиях, а о Параскі ани хыру, ани чути не хоче. Отбил єй от себе. Таж он тепер выжиє уж и без Параскы. Таж он молоды дівчата співу учит, таж молодого дяка кажда любит, и нашто му с таков гринорков Парасков по парафиях ся волочити?. . .

ІІ.

Так Янко дячил аж до якогоси року. А того року Янко страшно ся заіл зо своим батюшком. Таж хоц Янко лем дяком был, але собі попови не дал порожнов трисков попод нос перейти. И тогды Янко постановил кинути дякованя, а взятися за инше діло, а то за бизнес. Таж в бизнесі в Америкі люде богатіют, стают миллионерами. Но але у Янка не было червеного цента в кишені до бизнесу и зас даяк треба радити. И порадил собі: Таж двох родных братов в майнах робит, тай двох братняков, тай стрыко. Но и ту счастя Янкови послужило. Грошей зме навалили Янкови, кельо лем хотіл. (Я сам дал Янкови 1000 дол.). И давай бизнес открывати, и открыл в місточку в Пеннсилвании.

Пише Янко, што бизнес иде добри. Таж мы му жичили того. Но, але знате, Янко наперат отразу стати богачом, и давай радитися єдного пана превебного, як то стати скоро богачом. Старый пан превелебный дал таку раду Янкови, штобы он наордеровал вельо штофу от компаний и роспродал, а грошы сховал. Так Янко почал бизнес провадити. А коли агенты приходили за грошми, то Янко каждому писал чека, але наказовал, жебы аж по педі кешовали чекы, што он на педу сколлектує грошы, и вложит до банку. Але Янко, як грошы сколлектовал, так сховал до кишені повысше тысячкы и пропал з бизнесу. Пришол аж до свого кума до Г. — А ту з банку кричат: “Галло! Галло Мр. Янко, принес грошы, бо треба чекы кешувати. . .”

А коли Янко не вертал, заперли решту, што было в штори. Американскы бизнесмены лем очы вытріщили, што Янко зробил. Таж он всім говорил, што он выученый на “приста”, та всі му вірили, а ту таке тот “прист” наробил, што аж ганьба.

Так Янко покончил з бизнесом и сиділ собі тихо у свого кума. А тымчасом, ци банк, ци тоты компании выслали детективов имати Янка. И поправді поимали Янка у кума. Но але што за грошы не мож зробити? И ту Янка чужы грошы спасли. Прилетіл кум ку Янковому брату и кричит: — Ради Бога, штоси робте, брата поимали, буде и братям ганьба, а и мі кумови. Давайте даякы грошы, то вшетко буде “олрайт”. . .

Так и было. Брат грошы дал и Янко выкрутился з рук закона и пошол назад дякувати по парафиях.

А як отходил з Г., то я му гварю:

— Брате Янку, та як же буде с тым довгом?

А Янко вытігат книжку, што му прислали зо старого краю з родного села колектовати на церков, и гварит:

— Видиш тоту книжку? Я иду колектовати на церков, то за пару місяцов я пару тысяч сколектую, та дашто им до краю пошлю, а рештом долг выплачу.

Но я не знам, як му пошло на той колекті. За пару роков зыйдемеся оба, тай я зас:

— А с тым длугством, Янку, як буде? Таж ты знаш, што нам то великы грошы.

Гварит Янко:

— Брате, та ты знаш, як я знам красні співати. Та я иду на рекорды співати, та мі за тот спів великы грошы компания даст и вас повыплачам, до цента вам отдам.

Колиси зас зышли зме ся, а Янко уж сам наперед гварит:

— Я знам, што тобі певно грошы потребны. Уж тепер получиш. Ты знаш, што буде конвенция “Соєдинения”, то мене напевно редактором выберут, або секретаром, а при “Соєдинению” єст “ченс” заробити грошы. Смоле, як другы побогатілися. . .

Вынял папер и перечитал мі всіх, як они побогатілися зо “Соєдинения”. Але йому бідачискови якоси не посчестилося вопхатися до жолоба “Соєдинения”, хоц бідачиско надерся на ціле горло.

И зас мя встрітил, и зас гварит:

— Знаш Андрею, вчера зме мы мали засідание зо “Соєдинения” и я поспівал пару красных співанок. И по окончанию подходит ку мі П. и дає мі руку и нагородил мене именом найславнійшого итальянского співака, а то гварит, што мі належится за такий голос имя: Карпаторусский Карузо. . .

Тото было вшитко, што Янко достал при “Соєдинению”. . .

Але Янко моцного и завзятого духа, он так скоро не поддастся так легко. Раз хоче мати грошы и быти богачом, так от того не отступит.

Выбрался раз Янко на “векешин” до краю, и так му там добри вышло, што уж не мал очим вернути. Але Янко мал счестя, бо як раз єден з його братнякох был в краю, што мал пару долларов, и давай Янко коло братняка:

— Василю, дай мі на шифкарту, бо я брок, а я ти поможу перед американскым конзулом, што тебе пустит до Америкы.

И Янко доллары получил, а братняк был пущеный до Америкы, хоц Янко знал, што незаконно робит.

Встрічам Янка по векешині:

— Галло, Янку!

— Галло, брате, Галло!

Но уж о тоту тысячку не я зачынам, а Янко, бо Янко добри знає, што мі все моя тысячка на мысли. Каже:

— Андрею, што ты на тото повіш? Я уж мам порозумление с епископом Такачом и он мі кце дати добру парафию под собов, жебым перешол на юнию. А ты знаш, што там ліпше платят, як на православных парафиях. А и доходны там великы. Так я вам буду годен вашы грошы в коротком часі вернути. Што ты нато, Андрию, повіш?

— Брате мой любый — кажу — ты иди, где лем можеш грошы достати, аж и до чорта, лем кебыс мі мою тысячку вернул.

Но але Янка не взял Такач и Янко мусіл дальше по дякуваню ходити. Аж ту єдного дня приходит лист от Янка. Пише Янко: “Дорогий Братец, може тобі извістно, што я опять зберамся на “векешин” до старого краю. То я тебе прошу не проклинай мене зато, што я иду до краю, а тобі не вертам грошы. Буд спокойный, бо аж ся зачудуєш, як в коротком часі з добрым процентом я ти твои грошы верну. Не лем тобі, але каждому, што єм должен”.

Та я радуюся. Красні пише. И я от щирого сердца жичу счастливого векешину Янкови. Ту, видно, Янко уж нашол певный способ добыти грошы, што так певно пише. Припомнул я собі, што раз Янко мі гварил, што нич инше не зробит, лем з даяков американков богачков оженится. Повідал, што он нераз читал, як такы крас паробкы, як он, женилися з богачками. И я му дораз пригадал, што я сам читал, як єден русский “дишвашер” оженился з німецкого кайзера сестров. Та и Янко гварит, што то истна правда. Ту зме спомянули и за Параску, першу жену Янкову. Янко гварит, што Параска уж не має до него нич, она уж з другым жиє, з якымси большевиком. Так, што Янко уж може женитися з богачком. А я собі думам: “ожень ты ся и с чортом, бодай ты мі вернул мои тяжко в майнах зароблены центы, цілу тысячку”. И справді я собі думал, што Янко нашол собі даяку богачку и іде з ньов до Парижа на “гони мун”.

Єдного дня Янко пришол до Г. отпроститися, же іде до краю. Закликал он мене до порожного рума и повідат:

— Брате, всьо хорошо, твои грошы будут, я уж мам план выробленый. . .

ІІІ.

Не знам, зашто и якым способом Янко выдобыл на дорогу другий раз. Но але не тото буде нам так интересне, як тот план Янка, як достати вельо грошей, штобы быти богатым. И зато уважно перечитайте, з якым планом Янко іхал до краю другий раз. Кто бы сподівался, што тот наш простый маковицкий Янко, тот богобойный дяк, а днешный отец духовный и мадьярон придумат такий план. Я за кажде слово, што я ту пишу, постою, бо я всьо точно довідался о том Янковом плані.

Уж знаме, што Янка страшно пхало быти богачом, и то другого трудом, шпекуляциом. Тот план был слідуючий:

Перед отходом до краю Янко выбрал на себе иншуренс на $10,000,00 от “Норт Американ Аксидент Ко.”, а на $5,000,00 от “Травелинг Ко.”, то разом на $15.000.00 и записал на єдного свого повіренного и отдал му полисы, и тому свойому повіренному росповіл подробно о свойом плані, што коли он приіде до краю, то он поіде на Мадьярию ку свойому товаришу, того дяка сынови, што разом ходили на друге село до школы. Бо сын того дяка потом выучился уж на мадьяра-учителя. Так наш Янко там у него мал скрытися так, якбы пропал зо світа, а тот його повіренный в Америкі сколлектує тых 15 тысяч долларов.

Таке собі Янко убздурал, што так доіде до богатства. И коли Янко пришол до краю, то лем му фурт было в голові, якбы то так померти, штобы остати живый и достати тых 15 тысяч.

Но и ту Янкови послужило счастя: Якраз того року был в Прагі “Всеславянский сокольский слет”, и вельо народа іхало в Прагу, так зо заграницы, як и зо самой Чехословакии. А єдной ночы была велика бурка, вітер поторгал сигналовы дроты на желізной дорогі, но и на єдной станции недалеко Прагы збилися трены, и было такых 16 особ убито. А меж тыма убитыма єден был так здзамленый, што никто го не мог познати, што єст заєден.

— То буду я” — шепнул собі наш Янко, коли увиділ готографию той катастрофы в газетах и почитал о том чоловіку, котрого не могли познати, што он заєден. Вырізал он з газеты тоту фотографию и переслал єй свойому повіренному до Америкы с писмом нибы то от мамы. “Мама” пише, што єй сын так пропал в той желізной катастрофі и просит выплатити “иншуренс” тому повіренному, што має полисы. Бо хоц там имена Янкового в том списі убитых нема, але Янко, то тот, што го цалком роздзамило до непознаня. Янко не забыл дописати в писмі свойому повіренному, штобы он не шол до такого “Публик нотара”, котрый Янка знає, але абы шол до незнакомого нотара.

Приходит писмо от “мамы” до повіренного, тай он иде до нотара, штобы тот выробил и подписал “документа” Янковой смерти. Но нотар сам того на себе не хотіл брати, тай закликал собі лоєра, ту рожденного лемка Р. Лоєр посмотріл на полису и дораз выяснил, што пропал Янко або не пропал, але тота полиса на 10 тысяч дол. не добра, бо она платна лем на территории С. Ш. и Канады, а не в краю. Што до тых 5,000, то добры, лем треба, штобы Янка направду убило.

Но и ту нотар с повіренным Янка ідут до агента той компании Тревеллинг Ко. и жадают тых 5 тысяч дол. Агент гварит, што грошы получат, лем ту треба удостовірения о Янковой смерти, а то або от попа, што го поховал, або от доктора, або от погребника.

О том вшитком Янко был повідомленый. 

— Тото байка — пише дораз Янко. Таке удостовірение, што он погребаный, он може легко достати. Но того му жаль, што он не помер в Америкі, жаль му тых 10 тысяч дол. Но але и тоты 5.000 на дорозі не найде, коли их можна достати, то чом не брати.

Тай Янко дораз нашол такого духовника, што му выставил посмертну метрику, што Янка запечатал в матери землі и уж Янка между живыма больше ніт. Но зас біда! Тоты церковны документы от духовника треба заслати до американского консула до Прагы потвердити, бо лем так мают силу. Послал Янко. Но консул пише, што до тых документов ище треба Янков пашпорт. Так як Янко был американскым гражданином, а ту помер, то му пашпорт непотребный.

Но и тогды на мертвом Янку волосы дубом на голові стали. Бере Янко папир и пише свойому повіренному:

“Дорогий товаришу, цілый мой план провалился, боюся, штобы в тюрьму не попасти. Даяк там так роб, штобы тоту справу затерти.”

И правду мал Янко. Американский консул подозрівал штоси и отдал цілу справу чехословацкым жандармам, штобы поглядали того мертвого Янка.

Но и так Янко воскрес при помочи американского консула и лем так вырвался з рук жандармов, што поспішил на шифу. Жандармы приходили до мойой жены и просилися, где погребаный Янко. Жена повіла им, же не знат, где Янко.

А Янко уж в Америкі. А коли зышолся с краянами, то о нашом краю нич не хотіл говорити, лем все о большевиках, лем о большевицкой России, як там страшно жиды русскых людей мучат. Што му тото оповідал даякий американец на шифі. Но а о том, як там на Маковиці, то ани слова. Я му гварю, же што його Россия обходит, най бы оповіл ліпше, як там на Маковици. Но але його Маковица нич не обходит, його обходит Россия, але таку стару бы хотіл, с царйом и великыми панами. Янко тоже бы такым великым паном хотіл быти, як то были даколи в России.

Раз Янко показувал мі ознак с царскым двуглавым орлом, и гварит:

— Видиш тот ознак, Андрию? О, тот ознак має велику вагу. Я стою в такой организации с тыма, што против большевиков, а за царя. Зовутся тоты люде — монархисты. Так знай Андрию, што як мы поставиме в России царя, то я поставленый высоко.

Так он на тоту свою будучу рангу от царя, где лем може, то пожичат грошей. Так и на векейшині, от кого лем мог, то пожичал и великого шпорта грал цілый час. Все приповідал тым, от котрых пожичал, што має грубы доллары, то лем покаль змінит. Другому гварил, што му ище з Америкы не дошли. Певно тоты 15,000 иншуренс мали дойти. Писал с краю и до брата, Богом заклинал, штобы му хоц сотку послал. И брат себе кривдил и свои діти, а посылал Янкови. Тепер Янко брата зато сволочом называт, о долг, ани ся му сниє. А должинкы с краю через своих родных глядают Янка.

ІѴ.

Коли Янко вернул до Америкы з векейшину, почал спочатку дале смиренно дякувати. Но за його заслугы пред Богом, Янкови належалася уж высша ранга, ранга духовного, бо Янко, як знаме, до духовного стану мал в собі призвание. И так, выбрался Янко до архиепископа Виталия, котрый го высвятил и помазал на батюшку. И уж Янко ходил по плейзах не як дяк, а яко єрей. Ходил и научал слова Божого. Уж здавалося, што Янко стане богобойным, што уж стане приміром для своих вірников.

И так спочатку здавалося. Янко не хотіл спочатку тримати при собі даяку дівку за газдыню, абы го не огваряли, што отец духовный молоду дівку має в парафияльном домі. И зато Янко задумал спровадити с краю свою стару маму, штобы му дома порядок тримала. Но але, штобы маму спровадити, треба на шифкарту, а ту у Янка ани зламаного цента. Але мы уж знаме, што Янко все собі знал порадити о центы, то собі и тепер порадил. Таж он не єдну сотку, а не єдну тысячку пожичил, а николи никому не отділ, то и тепер собі пожичит тристо долларов. И правда, што сой порадил. Зашол Янко до єдного русского батюшкы отца Йоанна, и отец Йоанн дал три соткы.

И дораз Янко послал мамі папери и шифкарту. А коли мама достала папери и шифкарту, та и писмо от сына, отца духовного або пана превелебного, то аж ся росплакала з радости. Ани єй на мысель не могло придти, што єй чекат в той Америкі от того єй сына. Правда, пришло єй на мысель, што Янко охабил Параску, напожичал грошей, што ошукал много краянов и чужих людей, но то всьо лем злы языкы так Янка оклеветали зо зависти, што єй дорогий Янко все высше и высше, аж дошол до самого божого престола. Таж то лем боже провідіние може на так высоку степень хлопского сына поставити, лем заслуженого и побожного. Таж он мало до школы ходил, а ту достиг такого высокого сана священнического. А як мама посмотріла на фотографию, котру єй сын прислал, уж не як Янко, але во різах, с трираменным крестом во руціх, а його уста, якбы говорили: “прийди ко мні моя найдорожша мамо, будеш спокойно и в довольстві проживати свои стары дни аж до спокойной смерти.” Ах, плакала стара мама, не зо жалю, але з великой радости! Ани собі никому повісти не дала, што тот єй радостный плач обернеся на жалостный.

Та кто-ж бы з вас, дорогы читателі не чувствовал велику радость, коли бы вы, проста селянка, дожили того, што бы сте виділи свого сына служителем божим? Таж тота бідна мама выросла при бідных родичах, повісти, лем козы мали, уж на великий праздник достала даяку грудочку козього сыра, а на старость так єй Бог поблагословил, што каждый день буде праздник, при свому сынови, отцу духовному буде жити, єй стары кости собі отпочнут, хоц на старость буде мати тепло и сыто.

Тай старушка, што мала, то або продала, або и так дарувала з великой радости, то сестрі, то брату, та и другым. Бо каждый єй повідал:

— Сестричко дорога, але ті тепер буде добри.

— Сусідо люба, але вас Бог поблагословил, яка вы счестлива.

Таж они всі знали, бо всі были в Америкі, и сестра, и брат Симко, то они всі знали, як там в Америкі отцам духовным добри жити, як им вірникы всьо приготовят, и дом, и тепло, и світло, и граты — а ище до того велику плацу дадут, так што нич не роб, лем молься Богу дакус за нас грішных, а решту часу спий, іч, пий, танцуй, што хочеш то роб, лем до роботы ниякой не ход, бо мы такого не хочеме, што свои посвяшаны рукы роботом валят.

Но и старушка выбралася наконец и приіхала ку свому сынови, отцу духовному. Бо сын спішил, писал, што не може дочекатися того часу, коли обниме свою дорогу маму.

Яке привитаня было, то лем они обоє знают. Але як я вспомнул, то отец духовный не хотіл, штобы го чужы языкы огваряли, та най мама буде при мі, она заступит шитко и буде газдыня, буде тримати порядок.

Но и мама взялася газдынити, штобы отцу духовному все было мягко спати и добри істи, штобы было дома чистенько, так як належится у отца духовного.

Аж ту раз в субботу в ночы, так коло полночы, старой мамі захотілося воды, тай мама мусіла переходити ку воді коло дивана в другом румі. Смотрит мама, а ту на велике єй зачудованя, на дивані отец духовный и єдна красотка вымалювана. . . Мама всплеснула руками и каже:

— Сыну мой, сыну, та ты знаш, який Христов крест ты поднялся носити, а ты ту с таков и таков сидиш. А заран неділенька божа, та як перед олтар станеш?

Є, та то не перший раз и остатный! Но и война! Мама каже: Або я, або она газдыня!

Але она приходила лем позднов годинов, а стара мати мусіла вшитко робити, штобы тота молода мала чисто и мягко, и мала што добре зісти и выпити. А за свою роботу стара мати ани в ночы спокою не мала. Часом о 11 або 12 годині в ночы мусіла ставати и рыхтувати істи для молодых. Мама плаче, але уж не з радости, а превеликого жалю. Отец духовный кричит на матер, отбиват єй гет.

— Иди гет от мене, стара собако, мі тя ту не треба!

Мама видит, што сын што-день серьознійше на ню повстават, боится за свою судьбу на чужині. Але єй сын божий слуга, то не може быти, штобы он блудил! И єдного разу мати падат пред сыном на коліна и просит го:

— Отче духовный, отпуст мі, што єм ти провинила!

Цілує руку. Но отец духовный не отпущат, лем проганят старушку от себе. И прогнал єй гет. . .

Приходит стара мати ку свому другому сынови, ку майнам. А тот другий єй сын страдат на майнерску болізнь и лем на релифовой роботі, на Доблью-Пи-Ей робит. И шестеро в фамелии их єст. И принимат ище и стару маму.

Но по даяком часі тот другий сын радит мамі вернути до отца духовного, до міста, што може його сердце пребачило матери. Але детам! Приходит под двери, звонит старушка, чує много людскых голосов в середині, видно учта якаси. Звонит, стукат, не выходит никто. Але старушка не уступат, бо где пойде, коли приіхала здалека от майнов. Так долго звонила, аж вышол отец духовный и отверат, але не дал єй ани слова повісти, лем сам кричит:

— Иди гет отсюда, я тебя не знаю, стара собако!

Одошла старушка с плачом в чужий світ, ходит по улицах чужого міста помеж чужих людей. . .

Приходят раз стары парафияне до отца духовного и звідуются, где його мама. А отец духовный повідат, што мамі барз цло ся за старым крайом, то єй выслал назад до старого краю. А она бідна дагде смотріла чужим людом до очей за куском хліба. . .

Ѵ

Минувшого року на Рождество выбрался из Канады братняк Янка Петро до США, абы отвидіти своих родных, далекых и близких, тай и своих краянов. Но та и Янка, єдного пана превелебного в свойой фамилии, хотіл Петро видіти, но и Янко його хотіл видіти тоже, же може в Канаді даякы центы Петро заробил, то пану превелебному бы ся барз центы придали.

И приіхал Петро ку своим родным и краянам в єдно місточко при твердом углю.

Єдного дня сидит собі Петро, отпочиват у єдной свойой сестреницы, а ту друга сестреница входит задыхана и гварит:

— Петре, знаш ты што? До мене пришол пан превелебный и отец духовный, а твой братняк Янко и я му повідала, што ты приіхал с Канады. Та отец духовный Янко бы тя хотіли видіти . . .

Но, а якраз там при Петрі была Янкова мама, тай гварит:

— Ой, та и я ку ньому пойду и пред вами ся го звідам, прошто он мене на стары літа на таку біду оставил.

А сестреница Евка гварит:

— Ой, не идте вы, стрыянко, ку отцу духовному, бо он не казал вам о собі повісти, он лем Петрови казал повісти о собі и лем йому казал придти.

Но и ишол Петро сам. Приходит, тай:

— Слава Исусу Христу. Як ся мате отче духовный. . .

Бо то знате и во фамелии якоси никто не сміл повісти Янкови “Янку”, всі з великым почтением и набоженством называли го “отец духовный” або “пан превелебный”, ажи родна мати именувала го “отец духовный”.

Но тай отец духовный почал дораз сам себе величати перед Петром, на якого великого великана он вырос, який он лидер, як он спасат народ, як народ за ним иде, який он великий патриот, як он народ учит. Тай, же мама му велику ганьбу робит, ляп на него наробила меже людми. . .

Аж ту нараз ктоси клопкат до дверей. А наш Янко, як заяц, єдным скоком, и уж єст аж в третом румі. . . Входит Янкова мама зо свого брата дівком, тай удают, што нич не знают, што Янко сховался до третого рума. Но але Янка почало дусити на кашель от того шаленого скоку, но и мусіл выпустити, бо бы было ним о землю вдарило. Я памятам, як мы оба зо своим братняком Митром стояли на пикетлайні, то пришло нам так, што зме мусіли утікати пред стейттруперами. То мі ище удалося перелетіти, але з Митром як вдарило в яму, то бой ох бой, як Митро перестрашился! Бо и было чого, бо был так достал, што бы до смерти не забыл. Но але Янко пред свойов мамов так утікати, то цалком не было чого. . .

И коли уж Янко кашель выпустил, та друга сестреница Янкова повідат:

— Евко, а ты собі якого зас каваліра до рума сховала? Та не ганьбишся? Ноле я го пиду видіти. . .

И иде, отверат двери до руму, и аж ся перекрестила: — О, Божичку милосердный, Матичку боска, то то вы, отец духовный! Та я не знала, што вы были такы ласкавы и приіхали нас навщивити. . .

Входит и стара мама ку сынови отцу духовному, складат рукы и гварит:

— Отче духовный, сыну мой, та чого ты так на мене розгнівался, та отпусти мі, што єм согрішила перед тобов.

Просит, плаче стара мама, но отец духовный позерат гнівно и ани слова до свойой старой мамы. Вертат до кухні ку Петрови, тай стає раз білый, раз жолтый, то знов зеленый, пак чорный. Вшиткы кольоры Янко приберат, як отмінец. Барже мінялся, як Митро, мой братняк, як с той ямы встал, што в ню упал, як утікал пред стейттруперами с пикетлайны.

Але починат Янко до Петра, што он доброго для матере зробил, а як она го зато понижила. А мати нато:

— Отец духовный и сыну мой, та скаж ту пред людми и родныма, што я ти планного зробила, як я тебе понижила, чым я завинила пред тобом?

— Иди гет от мене, — гварит Янко, отец духовный, — ты стара негодяйко, я тебе не знаю и не хочу знати. Я небо, а ты земля!

Вот ту мате, братя и сестры, с хлопа пана. Гей, коли он бы так мал в руках власть Гитлера, то бы он аж показал нам, што он за пан! Та где йому в голові, штобы даяк помочи свому народу, йому лем в голові, як ошукати и выкорыстати тот народ, с котрого он вышол. Он ціле житя о том думал, якбы то паном быти. А што и на пана му розума брак, то хоц єст паном в свойой фамилии, для свойой матере, братов, сестер, братняков и сестрениц, но и на свойой парафии для тых найтемнійшых, покаль и тоты темны го не роскусят. Тогды глядат другу парафию. А все му лем о себе росходится, жебы лем сам мал грошы, добри істи и мягко ся выспати. И все лем о том думат, як то карпаторусскы фашисты завоюют Карпатску Русь, то його зробят диктатором, и буде Янко головы стинати. . . Бо он “небо,” а мы, хлопы — земля! Так Янко повіл свойой родной матери. Но то як от свойой матери он так далеко, як небо от землі, то як далеко он от нас себе має?

ѴІ

О, а я мушу признатися, што я єден с тых першых, што зме основали православну миссию во Ладомирові! И зробили зме тепле гніздо для паразитох и вітрофукох, котрых мудрый русский народ прогнал зо свойой земли. И они нашли нас, такых темных, покорных и добродушных овечок на Маковиці, што сами голодны працуют, а дармоідам дают. А тельо я мал троблю, даже жандармы мя переслідували, бо єм парафиянску баксу з грошми до Пряшова возил, нотарови єм давал запечатати и до банку положил. А епископа, — почаєвского, як на циркус єм возил, не шкодувал я ни часу, ни гроша. Таж я мал надію на царство небесне. Та знате, я думал, што такий угодник божий, як почаєвский всятый, постаратся и для мене о добре місце в небі, бо он велику старость о свои овечкы мал. До нашого села постарался тот угодник о православного батюшку, єдиного спасительного, што в часі войны был царскым офицером. А Янко мі писал из Америкы, што то Богом посланый угодник для нас, тот батюшка. А я таку радость с того мал, о Боже, ани ся мі істи не хотіло! О сухом овсяном хлібі працувал, а батюшкі моя мама гардшого хліба упекла, а до того масла, сыра, абы того божого угодника добри накормити.

А кебы вы знали, який то божий посланник был: Раз, по вечурни, коли зме остали лем оба в той пустой хыжы, где отправу кончил, каже до мене слабым святым голосом:

— Андрею! Ох, як я якось планно чуюся внука у жолудку. Єсли мате якы грошы, принесте, Андрею, трошка водки. . .

И я пошол и принюс пол литра. И мы оба выпили. И почал он лучше себе чувствовати. И каже он до мене:

— Андрей Иванович, братец ты мой! Єсли бы мы мали тото золото, што я закопал в землю коло Києва, коли я утікал перед большевиками, то мы бы собі жили, як паны, аж до смерти. Я и мой друг несли зме тото золото в поле и закопали в землю, абы проклятым большевикам не попало. . .

Но и видите, якого богатого посланника нам Бог послав, гов, в найбіднійше село на Маковиці. В тот самый вечер батюшка дуже был щирый на бесіду, коли мы тоту паленку выпили. Так повідал мі, што його уйко, його мамы брат, не мал дітей, а был уж старый чоловік. То уйко до посмертного тестаменту дал му записати великы два домы в Петрограді, кромі другого маєтку. И всьо прокляты большевикы забрали.

Залюбился наш батюшка до простой маковицкой Ганкы. И не дай Бог, што было. Но я не хочу тоту историю ту подавати, бо он сам повідал, што женщина искусительница на бок православие и монашество. Но то мушу вам повісти, што тота Ганка так нашого батюшку зреформовала, што бороду оголил, волося остриг и на католицко-украинску унию перешол под бискупом Нарадиом. И потом, уж як католицкий пан превелебный, страшно переслідовал бывшы свои православны душичкы за православие. Но о даякий час пропал наш бывший царский офицер потом монах и батюшка, а наостатку, католицкий пан превелебный. Где ся діл, не знати, може у Волошиновых “січовиках” смерть нашол, може другу Ганку нашол. . .

А почайовский святый угодник пришол в Америку. Вы певно думате, што он ту в Америкі глядал своих краянов от Почаєва. Но, он своих почаєвскых краянов не глядал, ани о них не пытал. Он гляадал карпатороссох, особливо з Маковицы. И он уж знал, где тоты добры маковичане жиют найвеце. Знал он, што в Пассайку. А штобы даяк подступити до нашого народа, почаєвский угодник дораз нашол Янка, ци Янко його, и гайда оба до Пассайку, як два стародавны рыцаре, для завоювания прихода. Та уж знате, як им тота война вышла. Выграли, як Сміглы-Рыдз з Беком.

ѴІІ

А наш Янко страшно ненавидит большевиков. Наріче, што людям вшитко забрали, што люде мали. Хоц сам Янко нич не має, може и тоты реверенды на собі на трост взял, бо што му люде пейду дадут, то му все бракне и мусит допожичати на панске житя. Бо Янко хоче так по панскы жити, як и тоты з Волл Стриту. Так он того не боится, што му большевикы дашто заберут, бо он нич не має. Он лем ся того боит, што му большевикы так кламати и обманювати народ не позволят, як он обманює, а кажут му каналы копати або на дорогах на Маковиці робити, бо ниякых там дорог не маме. То як бы там большевикы пришли, то пан не пан, с пана або с хлопа пан, то мусит дорогы будувати, бо добры дорогы для каждого потребны.

При большевиках Янко бы уж не мог такого пана різати, як ріже. А ту Янко бы конечно хотіл вернути на Маковицу за даякого епископа. Так видиме, што Янко не того ся боит, што му большевикы дашто заберут, бо му не мают што забрати, лем того ся боит, што большевикы го здеградуют назад с пана на хлопа. Того найбарже от большевикох Янко боится и зато он так тыма большевиками народ страшит, а о Совітской России оповідат страшны річы. Повідат, што там жиды над русскым народом пануют и страшно го мучат, як Исуса Христа даколи мучили. Но и тымчасом сам Янко барз добрый ту зо жидами, лем як видит даякий гешефт з дакотрым.

Зато Янко боится тых большевиков, абы го не нагнали до даякой майны, бо он пробовал в майнах, то барз ся перестрашил, коли почал чорно плювати, и от того часу почал Янко шпекулювати, як му быти с хлопа паном.

Но и чым Янко стал меж нашым народом, то я вам тепер оповім о таком звірятку, што до Янка подобне:

Был я у свого стрыка на бурді (у того, што Янко от него тыж пару соток пожичил), в Пеннсилвании, при твердом углю, в 1926 року. Єдной ночы, в велику зиму, остали отворены двери на порч. Но и в тоту зимну ноч влізло вам на порч чудне звірятко. Зожерло, што там нашло, а потом завилося до шмат, што там на порчу были, штобы му было тепло, и так собі спало. И коли мы рано зо стрыком вышли на порч, то аж зме ся зачудували на тото звірятко. Таке вам шумне, пушисте, шпацерує собі по порчу. Ани не утікат от нас, хоц могло утечи, бо двери были отворены. Оно не утіче, лем прикрыватся зас рексами. Видно, улюбило собі в тоту тяжку зиму стрыков порч и стрыковы рексы, бо му тепло было. Мы оба зо стрыком так собіурадили, што жаль и шкода таке шумне пушисте звірятко выгнати на зиму. Най оно ся ховат коло нас, даме му істи. Тай зме принесли баксу, што в той баксі оно собі буде сидіти. И я хватил тото звірятко за хвост, тай до баксы з ним. А я уж был одітый по-майнерскы до роботы, в майнескых гумаках. Смотрю я, а моє звірятко не хоче в баксі сидіти, лем выходит. Я на него ногом, абы го притримати, покаль стрык не принесе даяку прикрыву на баксу. Ох бой, ох бой! Як тото шумне пушисте звірятко не выпустит на нас своє оружие, то ся здавало, што попадаме оба! Стрык кричит:

— Андрею, таж то тхориско! Нес го гет от гавзу!

Я взял тоту бакcу, вынюс над берег и бух до берега! — Най тя там фрас возме!

Но але хоц звірятко фрас взял, то тот смрод ище долго остал не лем коло мене, но и коло стрыка и коло цілого гавзу. Аж до самой яри смрод коло гавзу остал. А майнерский сут и гумакы мусіл другы купувати, а тоты до берега зметал.

Так и тот наш Янко, с хлопа пан, пустил такий запах найперше в свойой фамилии, а потом и помеж наш карпаторуский народ. Як тото звірятко, показал он ся спочатку гладкий и пушистый, мы го пригласкали, грошей му пожичали, по руках ціловали, паном превелебным и отцом духовным величали, а он як нам напустил “духа,” то далеко и широко тот його “дух” розошолся и всі тепер того свого Янка, с хлопа пана, ганьбимеся.

Я, што пишу тоты рядкы, близка родина Янка, и хоц мі и ганьба, што такий “пан” вышол з мойой родины, но я пишу о том, пишу зато, абы мы всі порозуміли, што такых “панов” мы годуєме веце, а они лем нас понижают и ошукуют. И нам бы уж раз треба роспознати приятелей народа от тых, котры пускают меж нас того “тхорового духа”, як тот наш Янко, тот “с хлопа пан”. . .



[BACK]