АНДРЕЙ ПАТРУС
Мишко Гуляк

ГЛАВА І.

НА СТРАНИЦАХ світовой истории писался конец 1918 рока. Австро-Венгерский великан, зліпленный віками, начал таяти, як весняный сніг.

Могуча, сияюча яркым пламенем новой жизни — заря Великой Русской Революции —вкрадувалася, проникала в сердца соткы літ угнетенных народов.

Чехия, Словакия проголошуют свою независимость.

Даже измученый графами, баронами и другыми панами мадьярский трудящийся люд восстає, штобы освободитися от гнета тиранов.

Волна мадьярской революции, чувство свободы и лучшой жизни, як запоздалый, усталый путник, пробераєся вверх по Тисі в восточный куток Прикарпатья, Мармарош.

Люде, обдерты, голодны и скалічены войном вертаются зо всіх фронтов в свои родны уголкы.


*      *      *

— Не раз сижу, куме Иване, и думаю: Чом-то у нас так тяжко жити? Наоколо села весь наш хутар — такы плодородны нивы, лісы. . . Богатство, красота, а мы, як сироты, голы и голодны, — рюк молодый Гуляк свому сусіду Роману, поправляючи пальцом правой рукы червенявый углик в свойой пипкі.

В хижі было темняво. Бліде світло нафтовой лямпы ледво освічало всі куты избы.

Кум Иван выпустил дым з рота, покивал головом и рюк:

— Так, кумичку. Чиста правда. Мы сироты. Слугы. Наше — ненаше. А у Баума мушка хліб іст.

— Пан превелебный возами сіно возит в Буштино, а наша скотина дохне. Ніт чым кормити.

— Як я был на Украині, там тоже так было. Єдны мали столько, што аж давилися от достатков, а другы на колінах их просили о кусочок хліба. С того пришла революция. Ребелия.

— Ребелия? Ой, росповідал мі дідо, вічная му память, о ребелии. О Кошутовой ребелии, — вмішался в их бесіду старый Гуляк, от часу до часу покашлюючий на пецу.

— О революции я тоже чул. На “долині” тепер революция. Бейла Кун.

— Е, што Бейла Кун! Русска революция! Ленин, кумочку, то революция, — продолжал дальше Роман.

— Но, о Ленині я ище не чул. А што он за чоловік тот Ленин? — интересувался молодый Гуляк.

— То дуже мудрый чоловік и революционер, што революцию веде против богачов. Землю бідным дає.

— Землю, гварите, дає? Революция — то земля? Значит: у Баума, попа и другых, революция забрала бы землю? — вмішался знов старый Гуляк.

— Не лем землю бы забрала, а ище больше.

— Ище больше? Што?

— Дыхати бы им не дала!

— Но ачей бы их не повісила?

— Ой, не повісила!

Часто вечерами велися такы бесіды меж Гуляками и Романом. Часами приходили и другы сусіде послухати американа Гуляка и Романа, котрый был в пліну в России.

— Кумочку, кумочку, як бы у нас людям добри было жити, якбы землю розділили! Но революция, як слышу, страшне діло. Нам бы не треба революции. Якбы можно даяк без ней. Честно. Я американ, куме. Виділ світ. Без панов нам немож обыйтися. Попробуйме честно, штобы розділили землю. Штобы бесплатно дали.

— Увидите, што так не удастся. Паны не дуракы, штобы нам землю давали. И тоту, што ище у нас дакотрых єст — з радостьом паны бы єй забрали, — отповіл Роман.

— А мы попробуйме, кумочку. В неділю цілу Тереблю скличеме на фарі и будеме просити.


*      *      *

Велика площадь в Тереблі коло фары. И всяди полно народа. Даже подворье битком набите. Як на отпусті. Стары и молоды, лем што вернули с фронтов, в русскых шапках, дакотры калічны с костылями, женщины єдны по-святочному одіты, другы по-домашному, в холошнях и уйошах, в білых як сніг сорочках. А на другой стороні в огородах, на подворю державной школы — дітвора. Дакотры даже вылізли на плоты, осмілены неприсутностьом учителя и ровнодушием жандармов, котры призералися на тото массове народне собрание, якого ище не было в Тереблі.

А народа приходило все больше и больше.

Тымчасом на фарі собрался наскоро містный совіт обломков мадьярской бюрократии. Униатский поп Гавел, учитель, його сын Тиби, нотар, начальник жандармской станции Гибел и ище пят другых жандармов.

Всі тоты люде надіялися и утішали єден другого, што ище не всьо пропало, што упавша мадьярска власть знов вернеся. Всі они условилися, не мішати народу собиратися, но быти, як можно найбольше осторожными и приготовленными на всякий случай. Коли собрание почалося, два жандармы тайком пробралися в будову державной школы и з набитыми гверами ждали сигнала свого начальника. Поп, котрый послідными часами удавал, што стоит на стороні народа, сейчас и он не показувался.

На фарску веранду вышол чоловік, около тридцет літ, з великыми чорными усами.

— То Гуляк, — шепнул поп стоявшому коло него жандарму.

— Дорогы панове, братя и сестры, — начал Гуляк, — мы вернули с фронтов, бо война покончена. Што нам дала война? Соткы калік, сліпых, глухых, хромых, вдов и сирот. Наш орсаг роспадатся. В России, як кажут, тоже неспокойно. Землю ділят. И у нас было бы добри жити, якбы землю розділили. Но панов у нас не треба гнати. Оставме их и дальше у нас. Паны нам все потребны. Но они най зо свойой стороны признают нам правду, най они приречут нам, што будут з нами справедливы, штобы меж нами не было ниякой ненависти. Най дальше уж не буде так, як было за Франц Осифа, коли они были його слугами. Ци вы согласны, штобы выбрати к панам депутацию, штобы просити их, абы они землю дали тым, што єй не мают, або маленько єй мают, што не можут выжити?

— Ой, согласны!

Гуляк думал, што такым способом йому удастся притягнути жандармов на свою сторону, штобы они тоже поддержали мысль розділа панской землі селянам. Гуляк думал, што паны по розуміют своє положение и не будут противитися. Но в тот час, коли он кончил свою бесіду, на веранді появился нотар.

— Вы хотіли бы сами панами стати? Ци не так? Наше добро розграбити? Злодіи! Не дочекате! Мадьярорсаг ище скрутит вам каркы!

Жандармы, якбы зговорилися: не выступали наперед, не показувалися.

— Не ваше и не Ференц Йовшково, — кричали люде, думаючи, што жандармы ушли гет.

— Не дуже кричте и роскрикуйтеся. Ференц Йовшкови отспівали уж аминь! — кричал широкоплечий Бабич, котрый стратил ногу на сербском фронті.

Настроєние толпы ставало все больше угрожаюче.

— Ище и тепер хочете нами командувати?

Начали тріщати колы в плотах. Нотар скрылся на фарі. Но як лем он пропал за дверями — из фары выпал выстріл. В отповідь йому откликнулися два из державной школы.

Жандармы постановили дійствувати. Первым долгом они считали поймати Гуляка, котрого уважали предводителем. Но Гуляк нашол часу скрытися. А выдати го? Кто бы сміл выдати свого чоловіка? Арестували пару другых. Побили их страшно, а потом рано выпустили.

В Тереблі была заведена сваволя Гибела. Гибел стал диктатором, бо роспоряжений из жупаната никто не слухал. Двом на улиці немож было показатися. Гуляк цілый час должен был скрыватися. Иначе постигла бы го смерть з рук Гибела. Стодолы и хлівы родных и приятелей в Дуброві все для него открыты и беспечны. Ночами ку ньому приходят родны и товаришы. Повідают новости.

— Чорт знає, як то долго ище той сваволі буде. Вчера вечером побили коло Калмана Тасульку и його сына Юру. Лем прото, што разом вечером шли. А знаш, што паны устроюют в неділю велику забаву? — донюс раз Гуляку Роман.

— А где?

— На фарі.

— На фарі? Гм. Та нам конче треба дашто робити. Або всіх выстріляти, або хотя напугати.

— Дост буде, коли им даме знати, што мы их не боимеся.

— А якбы то всьо устроити?

— Знаш, што, Мишку? Коли панство буде гуляти, мы пойдеме на жандармску станцию, задным окном проберемеся в середину и зробиме там першу роботу.

С каждым днем ненависть к жандармам и панам росла. С каждым днем было больше Гуляков и Романов. . .


*      *      *

В неділю поздно ночом, коли Гибел и його товаришы вернулися дому — увиділи в канцелярии и в спальні вывернене всьо горі дном, на подлозі порізаны жандармскы шапкы и униформы, кожаны столкы. Гибел в страшном гніві и злости, и под вплывом выпитой сливовицы, розорвал на собі новый мундир ермештера и поклялся именем бога и монархии свойом власном руком покарати выновных.

Было то перед Великоднем. Жена Романа знала, што тота робота на постерунку ничия инша, лем Гуляка и єй Петра. Пошла сповідатися.

— Дитино божа, передомном немож ничого затаити. Кто з затаєным гріхом прийме святе причастие, то сім раз больший гріх творит. Говори правду, а бог тобі простит. Кто порізал жандармскы униформы, диваны? Твой муж!

— Но, пак. Мой.

— А ище кто з ним был? Або он сам лем такий грішник?

— Ніт. Не лем он сам.

А на вечер Гибел уж знал, кто порізал их униформы и диваны.

Гибел ище с трома жандармами отправился за Гуляком и Романом. Шли просто в Дуброву, бо уж знали, где они находятся. Поп пригрозил жені Романа сірком и смолом и она всьо сказала. Коло хліва Федора Рака жандармы остановилися. Ту мал скрыватися Гуляк и Роман. Єден жандарм остал на улиці, а Гибел з другым подошли к хліву.

Гуляк спал. Но коли услышал, што по драбинкі ктоси иде на верх, зорвался, и уж стоял з желізными вилами в руках. Хвильку он подумал: боронитися, або не стоит?

— Ніт. Буду, — подумал он и ударил по голові помочника Гибела. Тот крикнул и стукнувши головом о драбинку, полетіл на землю.

Но Гибела Гуляк уж не достал. Гибел с таком силом ударил го прикладом в груди, што Гуляку здалося, што он пронзил го насквозь. Потом Гибел ударил го ище раз и Гуляк замітил, як світло літаренкы на грудях Гибела робится зеленоватым, а потом помалы гасне.

Раку не треба было два разы говорити, што його жде за скрывание. Поперечным окном он выліз с хаты и скрылся в объятиях ночы. Жена и діти доночували тоже у сусідов.

Роман лем ждал, штобы жандарм, стоявший спочатку на улиці, отошол от дверей хліва. Його маленький рост помагал му все ліпше стрытися и освободитися с кліткы. Но дверями немож было утечи. Скріпили. Счастье. Роман замітил в стіні напротив дверей окенко, через котре выметуют гной с хліва. Он всунул найперше в окенко голову. Коли почул, што жандармы заняты Гуляком, он просунулся цілый, потом переліз плетень, попри оборогы и кутцы Ивана Белея попал просто в чий-то мелай. Ту уж беспечный. В добрый час! Даже карабин он не забыл захватити зо собом из хліва, где спал. Помочи Гуляку он не мог. По-перше он не знал сколько на дворі жандармов, по-друге, стріляти с хліва не было возможно, та и ноч была.

Непритомного Гуляка найперше повязали, потом поляли холодном водом. Тот опамятался, як послі кріпкого сна и йому страшно захотілося пити. Гибел казал подати му гнойовкы. Удар Гуляка третому жандарму был смертельный. Жандарм помер на місци. Божий слуга Гавел цілый слідующий день приказал звонити во всі звоны и молитися в церкви зо його добру душу.

Гуляка привели на жандармску станцию. В тоту ноч никто го больше не рушал. Легко можна было го добити, а того Гибел не хотіл. Рано Гибел дал му штоси подкріпитися и привязал го крестообразно к стіні. Як даколи привязували святы отцы разных “еретиков”.

Начали го мучити. Гибел наділ на каждый палец правой рукы по пят перстеней и том руком начал бити Гуляка. Весь час по одной стороні, в одно лице, праве. Наконец тото лице так опухло, што немож было роспознати, где кончится шия, а где починатся голова. В одном місті опухлина даже пукла. Уста были полны крови. Гуляк чул єй вкус и йому знов страшно захотілося пити. Гибел подал му сплювачку.

— Ну, што? Захочеш ище даколи бунтуватися против панов? Повіч, кто ище с тобом был, псе простацкий, кромі Романа? Повіч, всьо-ровно здохнеш, — говорил Гибел, коли його рука уставала.

Потом Гуляк забыл рахунок ударов. Його голова склонилася в одну сторону. Тогды Гибел почал бити го в груди кулаками.

Здавалося, туй-туй помре Гуляк. Но не помер. Гибел уж хотіл повезти го в Мармарош-Сигот. Но потом передумал и одного дня явился у отца Гуляка: он и предтым ту заходил, но коли он пришол тепер, тон його бесіды был инший. Тепер послі каждого слова он не сыпал ударов на плечы старого Гуляка.

— Под зомном, поговорити хочу.

Но на постерунок діда не попровадил. Остановился з ним за стодолом.

— Ту лучше. Не треба всім о том знати. Знаш, діду, што? Ци ты хочеш даколи ище видіти свого сына?

— Хотіл бы, великоможный пан надчагош.

— Но не забывай: он мадьярского жандарма убил! Ци ты знаш, што он за тото заслужил?

— Смерть, великоможный пан надчагош.

— Три, діду. Но дай два тысячы и никто не дознатся, што он його убил. А не заплатиш, то найперше я його позбавлю здоровя, а потом в Сиготі повісят. Порозуміл?

— Порозуміл, великоможный пан надчагош.

— Заплатиш до двох дней?

— Дораз завтра, великоможный пан надчагош.

Єсли дід Гуляк хотіл видіти свого сына ище даколи живым, примушеный был робити всьо, штобы лем спасти го. Где достати два тысячы? Герман Баум купит волы и землю. Продати? Продати! Землю продати!

Больше як половину свого господарства отдал дідо Гуляк лихварю Бауму за два тысячы. В другий час получил бы найменьше пят. Но што робити?


*      *      *

Великдень был близко. Роман якоси дознался, што в велику субботу ермештер Гибел, надчагош ур нотар и його жена поіхали в Хуст. И дознался тоже, што вернутся лем поздном ночом. То был подходящий час, коли Роман мог помстити Гибелу. Коли почало темніти, набил карабин и отправился на цминтар на Рини. Велике голе поле было прикрыте таком тьмом, што крок пред собом Роман не виділ ничого. Глубокы ямы, откаль селяне роками брали глину мазати свои хижы, позволяли му добри скрытися и выбрати удобне місце для нападения. Он ждал.

— Ой, кобы ту Мишко! — думал он.

Боятися не было кого.

Одно його беспокоило: уж в клепало бют и на всеночне звонят, а Гибела ніт. А може остался в Хусті ночувати? Ніт, треба ище ждати.

Народ выходит с церкви. С полными кошиками. Білыми бесагами. Каждый старатся быти перший дома. Кто перший войде в свою хату послі освящения паскы, буде того року найсчестливший. Нияка хворота не чепится. Всі біжат весело, здоровятся даже з врагами. А ту: стріляют. Кулі залітают в село все частійше и частійше.

— Я так думал, што жандармы нас на Великдень хотят выстріляти, — озвался глуховатый Митро, котрому яйце, розбите кульом, запачкало новы, білы, як сніг порткы.

— И на Великдень не лишат нас в покою, — кричала розъярена баба, котра зо страху выпустила з рук свою свяченину до болота.

— Мы им того не подаруєме. Подме на постерунок, — кричал Добнич, єден из товаришов Гуляка и Романа. Он о всем знал. Он знал, што тепер треба робити. Василь Ледяник, Салей, Чопик, Луць и дас десятка другых односельчан тоже были приготовлены, у каждого дашто было: єсли не набитый револьвер або граната, котрых от войны осталося в селі масса, то што найменьше был багнет.

Коло постерунка они нашли лем порожный воз. Почали бити в двери и окна. Показался з револьвером в рукі ермештер Гибель. Но вколо постерунка жандармов зобралася така масса народа, што розогнати єй — была не абыяка штука.

— Єсли не розойдетеся, будеме стріляти, — крикнул Гибел з направленным на массу револьвером.

— Попробуй стріляти! Нас не настрашиш тепер! Коли вы будете стріляти, то и мы будеме! Уж доста вас маме! Заберайтеся отталь до Ференц Йошка! Але дораз!

Роман стрілял нароком так, штобы кулі летіли в село. Треба было вызвати бурю в народі, котра бы змела стару власть зо села. И она змела. Ище того дня всіх жандармов, раненого нотаря, його жену, учителя зо всім их господарством народ выложил на возы и под народном стражом отправил зо села вон. В Буштино.

Коли послідный воз пропал з очей за селом и видно было лем вертаючых селян, котры выводили панов, Бабич, котрого хижа стояла на краю села, глубоко вдохнул в себе свіжого воздуху и торжественно рюк:

“Первый Великдень без панов! Но онь тепер Ференц Йошкови аминь!”

Он забыл о пану превелебном, котрый остатными днями знов почал подлизуватися в ласку народа. Якбы ничого не видит, не знає, призыват в церкви: “Дайте кесарю кесарево, а богу боже”.

Коло моста при поточку спокойно бавилися діти. Они не розуміли, што дієся коло них. . .


ГЛАВА ІІ.

Хотя положение было таке, што ни на берегу, ни в воді, но Теребля, здавалося, знов родилася на світ. Людям не то, што двом было можно показатися на улиці, но хлопцы цілу ноч ватагами ходят и співают.

Гуляк шол по улиці и не познавал: ци то тот дом стоял ту предтым? Он здавался высший и білійший. Улицы здавалися му простыми, як в Мармарош-Сиготі. Даже фара здавалася му симпатичнійша. Но одного он цілый час не мог поняти. Цілый час го тото беспокоило: Чом попа не прогнали зо села?

— Як жаль, што я тогды был хворый! — нарікал он часто. — Таж поп тоже все с панами держал.

— Ех, — говорил он Роману и другым, — там в Америкі добри. Люде учены, не то, што у нас. Там пеклом и чортом их не настрашиш! Ничому такому не вірят.

Но наконец Гуляк погодился с присутностьом попа в селі. Ходил працувати з молодом женом в поле. Весняны роботы шли. В Нижний Росол ходил долину подчищати. Господарство приводил в порядок. Колешню поправил, штобы вода не текла. Оборог новый хотіл ставити. . .

Вся Теребля жила подобным житьом. Городцы обкладувала. Сельскы старшы, для нагляду за порядком, постановили завести свою жандармерию.

— Будеме єй называти милициом, як в России, — предложил побывавший в часі революции на Украині — Стефан Криванич.

Была заведена сельска милиция. Хотя у дакотрых хлопцов были револьверы и карабины и много подобных “дурниц”, но ничого, ниякых злодійств, крадежей, кромі Баумовых гусей, не было. Одного разу радны постановили мост побудувати через ріку в Вышний Росол. Житя, здавалося, буде идти нормально.

Но раз послі обіда ціле село, якбы го кто кропом полял. Люде метушилися, штоси загребували, палили. Ночом вывозили або выносили в озеро за селом на дубинку.

То пришли румыны. Народ боялся ревизий. У каждого была даяка “дурница”, напоминавша войну. Сукно зо жандармского постерунка. Ведро от нотаря або стол от учителя. Всьо то треба было знищити або добри скрыти. Горе тому, у кого румыны найдут таку річ!

Пришло трох румынов. Один высокий, чорнявый, с кручеными волосами цыгана. Другий приземистый, широкоплечий, блідый, котрый все чогоси усміхался. А третий маленький, кривоногий.

— Такий, як качка, — говорили бабы.

Жандармы зашли найперше на фару, где представилися попу, и там устроилися. На жандармской станции немож было. Из ней, послі ухода мадьяров, и двери люде забрали. Окна отняли. Треба было почекати, покаль Герман Баум приведе знов всьо в порядок. Приход новых жандармов ускорил поправку його дома. Таж тоты тоже будут рент платити. А може ище больше дадут, як мадьярскы.

От того дня, як румыны появилися в селі, не было ночы, штобы гдеси не было слышно стрільбы. То в Дуброві, то за млином, то коло коваля Зайды. Не было дня, штобы дакого не водили на станцию и там не били. Не было дня, штобы дакого не вели улицом зо звязаными руками. У того, говорят, жандармскы порткы нашли. У другого багнет. У третього мішок куль в соломі под стріхом. Всьо заберали. И не лем тото, што пахло войном або панами, але петекы, сокиры, плиты, вереты. . . Просто, рабували селян.

Поп помагал жандармам. Он дал им точный спис самых “подозрілых” селян, котрых, по його мнінию, треба было поучити. Гуляк и Роман тоже были в поповском списі для румынскых жандармов.

Раз в субботу ночом, уж когуты кукурикали, переодіты за селян, з револьверами в руках, ворвалися в хату діда Гуляка. Внукы старого Гуляка перестрашилися так, што пятилітня Нуцька три ночы потом во сні кричала: “Зандалы ня бют, зандалы ня бьют!” Один жандарм остался на дворі, а остальны вошли в хату:

— Куды скрыл сына? Повідай, або тя за одно ребро повісиме, — почал тот, што все усміхался. Он и тепер усміхался.

— Не знаю, где сын. . .

— Не бреш, стара свиньо!

Діда Гуляка почали бити. Жены почали плакати и просити, штобы не били діда, бо ни он, ни они не знают, где молодый Гуляк. Он уж пол року дома не спит.

— И вы, сукы, вмішуєтеся? Дай той старой бабі двадцет пят! — приказал маленький, кривоногий, як качка.

— Йой, паночку, не бийте. . .

— А молодой дайте тоже двадцет пят на подошвы. Тогды признаются!

— Бог вас за нас покаре. . .

— Наш бог нас не покаре, а вашого не боимеся, — рюк вспоченый широкоплечий жандарм.

— Тепер уж знате?!

— Хоть нас повісте, паночку, но мы не знаєме, — отповіл за всіх дідо Гуляк.

На слідующий день то само повторилося у Романа. Но биткы для жандармов было мало. Роман был заможнійший от Гуляка. Кромі пары волов ище и корова у него была.

— Корову собі береме на мясо.

— Корову на мясо? Паночку. . .

— Мы совсім похуділи в догонах за вашими бетярами. А ты, невістко, выпаслася, — взглянувши на втяжну жену Романа, зареготал высокий жандарм. Остальны, як по приказу, зареготали за ним.

Два дни позднійше у Юрихы Медяниковой послідны дві куры взяли. Што сами не могли зісти, продавали Бауму. Йому всьо придавалося. Послі попа он был у них найвірнійшым приятелем в селі.

— Пане сержант, не лем Гуляка и Романа треба повісити, но всю их фамилию треба выкоренити, уничтожити. Лем так буде в селі порядок, — радил раз Баум коменданту — широкоплечому, все усміхающомуся жандарму.

— Я перед своим домом дам побудувати шибеницу для них. Они с панами захотіли мірятися!

Положение Гуляка, Романа и другых ставалося все горьше и горьше. В селі больше немож им было скрыватися. Немож было никому довіряти. Вчерашний приятель сегодня мог тебе здрадити. Треба было глядати нового міста, подальше от рук жандармов.

За селом на селисках, над Поточиском — буйны жита выросли. Чоловіку ровно з бородом будут. Одна нива — больше другой. Всьо поповске и Баумове. Ту Гуляк може добри скрыватися. А ночом, єсли бы ляло, можна в село зайти. Головно: ночом люде меньше видят и слышат.


*      *      *

Уж дві неділи Гуляк крыєся в житах. Часами и ночом, коли в селі дуже стріляют, он и спит в житі. Он начал чувствувати, як с каждым днем, он слабне. А Гуляк даколи был сильный! Метер жита, як перо на под выносил.

— Ой жено, я так не выдержу. Голодом они мене замучат, — нарікал он раз пред женом, котра му істи принесла. — Не выдержу. И вас дома замучат.

— Діда и бабу взяли ище минувшой неділи в Тячево и до днес их ніт.

— А ты не знаш, где скрыватся Роман?

— У Кучины в Вонигові.

— Передай му якнайскорше тоту картку.

— Як Микула и Маричка? Выросли? Они мене певно не познают, як даколи верну.

— Ой, выросли! Молока бы им треба, а у нас ани хліба ніт. Позавчера купила я в Буштині беремено малаю. Хотіла змолоти и напечи дітям хліба. Но жандармы, сила небесна бы их покарала! По дорозі зо млина взяли от мене муку. “Діти злодія, гварит, и без хліба можут жити!”

Коло мостков, стежками вверх Буковинскым потоком, попод Тяпеш — Роман в єдну ноч вернулся в Тереблю. В село подкрадался, як кот. Кто знає, где може быти жандарм. Гуляка он нашол на условленом місті, меж озерами, за кадовбом.

— Я уж, Мишку, миркую, што ты хочеш. Треба бы нам знати, што робят другы. Нам всім треба бы соєдинитися и выступити разом против них. Не так, як тепер: ты собі, а я собі. Вчера я слышал, што учителю окна вытрепали. А предтым попу сіно подпалили. А из того всього мало пользы. . . Хочеш на жандармов нападати?

— Так нападати, штобы камень на камени не остался!

Ноч была темна. В селі ни звуку ни блиску не было видно. Гуляк и Роман постановили ждати, коли первый раз когуты запіют.

— Мишку, я ту не выдержу. Я втечу в світ. Пойду знов в Россию, к большевикам.

— К большевикам? Што тебе напало? Не доберешся!

— Ніт, доберуся. Мишку, сегодня я послідный раз с тобом. Больше о мене не звідуйся. . .

Обышли вколо села, штобы подойти к жандармской станции з другой стороны, от даскалового прогону. За углом даскалового дома остановилися.

— Коли дакто буде приближатися, стріляй!

Гуляк кинул в окно жандармской станции гранату. Не експлодувала. Загучала в желізны ролеты и упала на землю. Кинул скоро другу. Послідувал такий взрыв, што Роману здалося, што не лем дом даскала перевернулся, но што ціле село затряслося.

— Доста, Мишку! Тікайме!

— Ище тоты дві!

Ціле село стало на ногы. Скоро коло жандармской станции собралися всі сусіде. Кто як спал, так пришол. Появилися скоро откальси и жандармы.

— Где Гуляк?! Где Гуляк? Скрыли?!

Но Гуляк пропал, як камень в воді.


ГЛАВА ІІІ.

В Тереблі почали говорити, што Гуляк и Роман перешли до большевиков.

Наконец повірили тому тоже жандармы и поп, котрому “безбожник” Гуляк николи не кланялся. Коли их нигде не видно ани не слышно, то нич инше, лем “перешли до большевиков”.

Народ надіялся, што по войні жити буде ліпше, но условия были все тоты самы: мало землі. Праві половина орной, найліпшой землі, в руках попа, Баума и ище пару кулаков. А заробков все меньше и меньше было. А мелаю не то, што купити не было зашто, но небыло где купити. В Сату-Маре, в Берегово, єсли чоловік хотіл купити хоц чвертку, треба было ходити. Така нужда и голод были в селі, што люде кочаня мололи и с того адзимку пекли. 3 отрубов куляшу варили. Народ почал хворіти на червонку. Десяткы людей хоронили о оден день.

А Гуляк спокойно жил в Углі. На Угольках, у знакомой вдовы. Ту такого голоду не было, бо картошкы и брындзі было довольно. Вдова была маленька бабка, коло пятдесят літ. Она любила Гуляка, як свого сына. А сын єй умер от козацкой саблі, гдеси в Карпатах.

— Смутно мі ту, уйчино — говорил Гуляк. — Коли подумам, што дома жена и діти бідуют, кров зо сердца капат. Ой, кобы румыны ушли.

В Углі все частійше почали появлятися жандармы из Теребли. Глядали, робили ревизии. Почалося тото само, што колиси в Тереблі. Насильства, террор, знасилования сельскых дівчат. А на Угольку покаль не доходили. Но дньом Гуляк крылся в лісі, дагде в гущах. А коли солнце сходило на пядь от вершка дуловской горкы Осоя, уйчина Параска выходила на верх груня и співала:

— Солнце низько — Вечур близько

Вода берег мыє —

Не журися, любий любку,

Туй никого неє!

Но Гуляк был осторожный, НИКОЛИ не выходил з гуща на первый спів. Тогды уйчина затягувала другу:

— Ой, я тя, любый любку,

Любила, тай люблю —

Ой, прийди, прийди до нас,

Най тя приголублю!

Гуляк выходил, с карабином в руках. Он кажду секунду был готовый выстрілити.

— Я уйду отталь, уйчино. Такой днеска, — рюк он раз уйчині. Не вспоминай злым словом. Може я даколи и чести вам урвал. . .

— Но, сынку. Ид з богом. Хоть сырец собі воз на дорогу. Тай лахматя уже высхло.

— Тут я сегодня написал два писма. Тото меньше треба передати теребельскому попу, а тото больше — жандарму капитану в Тячеві. Теребельскому попу можете передати сами, но коли передате, сейчас через ріку, через Русскоє Поле, попод Капун утікайте в Тячево. В Тячеві писмо передайте найгрубшому пану, котрого встрітите на улиці. Попросте го, штобы он передал капитану, бо вы не знаєте, где он жиє. А потом через Угорскоє, на Стрынтуру и дому. Утікайте, штобы вас кто не зловил. Поняли?

— Тото меньше попу, а тото больше капитану.

— Так. Оставайте здоровы, уйчино!

— Ид здоров!

Поп передал сейчас писмо жандармам. Што в писмі было написано, незнати, но жандармы сейчас отнесли го в Тячево. Ту капитан показал им своє.

Послі того писма в Тереблю прислали ище трох жандармов. Два з них были уж знакомы тереблянам. Ище за мадьярского режима они жили ту.

Лем тепер поп дознался, што Гуляк не пошол к большевикам, як всі думали, но — к Миколі Шугаю. Но, што ище горьше: он грозил, што подпалит не лем попа, но всіх панов. Длятого жандармы так порушалися.

Из Уголькы Гуляк пустился в Широкий Луг, к старому приятелю, Мідянкі Ивану, югасу.

В Широкий Луг Гуляк пришол под вечер. Но Мідянкы ище не было дома. Треба было ждати, коли Мідянка верне зо стадом. Но, ніт. Гуляк пустился сам поглядати його салаш под полонином.

— Мишку! У мене ты можеш и цілый рок жити. Заміст воды — молоко будеме пити, — привитал го югас Мідянка. — У мене в Липовиці ище одна хыжка єст. Там днювати и ночувати можеш. Ани птах не увидит.

Липовец — приселок Широкого Луга. Ту вправді Гуляк не мал чого боятися.

— В Липовці, Мишку, коли згорит хыжа, то сусіде о том лем в неділю коло церкви дознаются, — потішал дідо Мідянка Гуляка.

— Брате Мідянко: там, где сходятся теребельский, дуловский и шандровский хутары, я закопал пят карабинов и купу куль. Тото всьо тепер бы мі придалося. А кто бы принюс, два карабины його. Не знаш ты, кого бы по тото послати, — просился Гуляк діда Мідянкы послі двох неділ пребывания в Липовці.

— Хиба, сыну, Пишака. Грица Пишака.


*      *      *

Пишак пошол и вернул, но не принюс ничого. Гварит, лем пуста яма осталася. Кто-си перше взял. Пишак по дорозі назад зашол в Дубово. Ту люде бесідували, што Гуляк крыєся пред панами. Пишак купил табаку. В Широком Лугі трудно было о табак. За табаком люде на другу сторону Карпат ходили — в Станиславов. Но тепер там ходити опасно. Поликы з большевиками воюют.

— Ци вы, свахо знате, што у Мідянкы на салаші який-си пан скрыватся? Не в селі, а на салаші, в Липовці, — шептала Пишакова Паланя свойой сусідкі Ганці.

— Кумцю, у Ивана Мідянкы який-си пан из долов. От румынов утік. Говорят, што там много грошей украл, — бесідувала Ганця в неділю зо свойом кумом Оленом.

Скоро цілый Широкий Луг знал, што Иван Мідянка “пана из долу скрыват от румынов”.

— Брате Мідянко, не можу я ту сидіти. Даже діти говорят, што у тебе пан крыєся. Вчера я таку бесіду подслухал. Час мі дальше идти. Ты знаш Шугая, — обертаючи над огнем кусок оленины, просился Гуляк.

— Ой, та кто у нас не знає Шугая!

— Перепровад мене ку нему.
*      *      *

Далеко из Широкого Луга в Лазы. Рано-раненько, коли солнце встає, треба рушати в дорогу, штобы быти там под вечер. Полями, лісами, коло стай, через быстры верховинскы потокы. . .

Миколу Шугая дома не застали. Микола николи дньом не сидит дома. Микола дньом за звором. Там свободнійше дышеся.

— Анна вас заведе к Миколі. Но карабин оставте ту, — послі долгого розговора з Гуляком и дідом Мідянком, рюк отец Миколы.

Анна — сестра Миколы. Червенолица и кріпка, як всі нашы верховинскы дівчата. Коло копани, попод ліс — нераз она несла Миколі істи. Нераз она доносила: “Миколо, тікай, бо жандармы близко”.

А Микола, як серна пугливый. Лем листва зашуршит, дрозд на голузку сяде або довбак-жолна по дереву стукне — уж Микола очи нащурит, подозріває, боится, што враг близко. А очи у него быстры, як у дикого кота, выдры або лишкы.

— Боже вас хрань, як вы поймати мене пришли, — было його перве слово Гуляку.

Дідо Мідянка остался в долині и отраз вертал в Широкий Луг. Не шол посмотріти на “безвольника” Миколу. Лем Гуляк хотіл навязати з ним дружбу.

— Ніт, Миколо. Бог най мене покаре, коли я дашто таке лем подумал.

— Ты выголоднілся, покаль пришол зо Широкого Луга. Идме ку уйкови на салаш. А по дорозі повідай мі, што за вітер тебе принюс.

И Гуляк начал повідати всьо подробно, як боролся з мадьярскыми жандармами, як закидали гранатами румынов, як Роман ранил нотаря.

— Ты, як вижу, великий опришок. Такого товариша я давно хотіл. А ци писати умієш? Бо я ани буквы не спознаю.

— Умію, Миколо. И журат ліпше не знає, як я, — отповіл му Гуляк.

На салаші уйко Миколы доил овцы. Уйко был высокий, кріпкий верховинец. Коли входил в свою хату, то треба му было схилятися в дверях, штобы не розбити голову.

— Нашол собі товариша? — покрутил головом уйко. Уйко Миколы хитрый чоловік. Не довірят отразу.


*      *      *

Гуляк с Шугайом почали красти по ночам, у богатых єврейов и у своих, у верховинцев, тых богатшых. Но часто случалося, што крали не лем у заможнійшых, но у кого попало. Провадил Микола. Он каждый кряк ту знає.

Одного разу напали на одного, праві найбіднійшого єврея в селі. Добралися ночом в його маленьку торговлю, где нашли пару корон и много иншых незначных вещей.

— Миколо, та он біднійший от церковной мышы. Оставме му тых пару жебрацкых корон. А тоты мідяникы тобі нашто? Ты не дитина, а захотілося, — выгварял му Гуляк.

— А ты не розумуй! Придастся, всьо придастся.

И взял послідных пару корон и низанку мідяников.

Всьо тото не подобалося Гуляку и приходили му мысли лишити Миколу. Идти гет от него. Но куды уйти?

— А завтра рано, Мишку, идеме в Польшу. Я там знам близко границы єдного богатого ферштера (лісничого). Там буде грошей! Штобы ты не говорил, што крадеме у жидов цукоркы, як діти.

Шли цілый день до вечера. Карабинов нароком не брали, штобы лісный не подозрівал. Лем револьверы взяли. У Миколы револьвер из Балаж-Дярмоты. Коли дезертувал — украл.

Пришли ку дому лісного. На дворі, коло хліва, задравши хвост в гору, зо встеклым лайом кинулася им навстрічу велика ряба собака, а за ньом два меньшы — чорны. Єсли бы не дівчата, котры выбігли на лай из дому, — то собакы, здаєся, кинулись бы на непрошеных гостей. Дівча утихомирило собак.

— Где паны добродіі так спозднилися — озвалася тота, што здавалася старшой.

— А може сваты, шепнула єй молодша.

— Прошу ближе.

Шугай и Гуляк вошли до середины. Гуляк начал росповідати, як они заблудили, а хотіли идти до Ясіня. Коли всі з интересом слухали, Шугай скочил в сторону и вытяг револьвер:

— А тепер, добродію, говори, где грошы, и скоро давай всі! Єсли не даш, то никто живый у вас не останеся. Мишку, ид глядай грошей. Кто ся рушит з вас, убю на місті.

Помочи ниякой не было. Хотіл не хотіл, лісничий примушеный был повісти, где грошы. Двадцет тысяч! Всьо до геллера змушеный был отдати. Кромі того всі стрільбы от него забрали, их всіх повязали, и так ушли гет.

Коли вышли на веранду, на них сейчас кинулася найбольша собака. Микола єй подстрілил и она упала. Другы дві начали страшно выти, так якбы когоси на помоч призывали. Но лем голос отдавал от густого смерекового ліса.

Микола остановился коло стайні:

— Добри бы тепер было на коню втечи.

— А кто их назад отведе? Гріх за скотину. Подме пішком.

— А чом бы не втечи на кони?

— Ніт, Миколо. Остав коня, або я не пойду с тобом.

Микола послухал. Взагалі, он не то, што почал побоюватися Гуляка, а почал уважати го. Выходило му, што Гуляк больший опрышок, як он. И сильнійший от него. Колиси подносили колоду. Микола лем по коліна поднюс, а Гуляк по пояс.

Пустилися в обратный путь.

Коли світало, были уж над Синевирском Поляном. В село не осмілилися зайти. Но голод не давал им покою. Мушено было дашто перекусити. А перекусити было што. Гуляк цілый хліб и зо два кильо колбасы захватил у лісничого. Треба было дагде спертися, отпочнути и перекусити.

— Я знам ту єдну хыжку. Як пуста, то зайдеме.

Подошли к хыжкі и зашли з заду, штобы дакто не замітил, єсли находится в середині. Двери были замкнены на колодку. Зламали и досталися до середины. В хаті было уютно, якбы ище вчера ту люде жили, но в середині не было никого, кромі голой постели.

Розложили в пецу огонь, где потом пряжили колбасу на рожні. Поіли. Потом принесли друк, подперли ним двери зо середины и легли спати.

Збудилися, коли над Синевсирском Поляном, роскиненом по обом сторонам Тереблі, лежала ноч. В пецу ище світилися червонявы уголькы огня. В молчанию, погасивши послідны уголькы огня в пецу, пошли дальше, оставивши всьо, так, як нашли.

Микола замітил в куті два великы глиняны горчкы и пару деревяных ложок.

— Придастся дома.

— Миколо, а тото тобі нашто? Лем ти буде заваджати, єсли бы дашто сталося, — замітил Гуляк, коли увиділ, што Шугай хоче брати горчкы и ложкы. А Микола и так взял их.

— Миколо, ты такий, як дитина. . .

Послі нападу на лісничого на галицкой стороні, Шугай и Гуляк перестали заниматися бандитством. Якобы желали начати нове житя, поправитися. Им не треба было грабити. Грошей было доста. Но жити треба было и дальше так, як звірям. Дньом залізати в гущы, по лісу скитатися, а ночом спати в колибі.


*      *      *

Перешло три місяцы. Была осень. Гуляк якоси дознался, што в Ужгороді уже не мадьярска ани румынска власть, но чехы. И што тоты чехы народ добрый.

— Миколо, што бы ты повіл, коли бы мы до чехов перешли?

— Я — до чехов? Ніт. Я ліпше остану ту. Румыны паны, а чехы тоже паны. Они бы мене тоже повісили.

— А мене ніт, лем тебе? А як ты думаш жити в зимі? Так, як тепер?

— Так.

— А где будеш спати?

— В хлівах.

— Я, Миколо, так не можу. Таж всі знают, што мы робили. Я перейду к чехам.

— Тогды ты мі не товариш. Нам не по одной дорогі. Твоя воля. Просити тебе, штобы ты остался, не буду. . .


ГЛАВА ІѴ.

Рано солнце застало Гуляка уж в Долгом. В Долгом — румыны. Но Гуляк уж ту не боялся. Тоты го не знают. Но даяку легитимацию треба было мати, коли спросят, кто ты такий. А у Гуляка єй ніт.

В Долгом у Гуляка всього єден знакомый, а то друг з Америкы. Ци бы он не мог постаратися о легитимацию?

Василь Коваль — всіми поважаный в Долгом. Тож американ.

— Брате Василю, мі треба в Ужгород. А знаш, што без легитимации опасно пускатися.

— Я всьо зроблю, што лем зможу.

Што для Василя достати легитимацию в Ужгород для свого слугы?

— Прямо в Ужгород можеш іхати. Я сказал, што ты мой слуга и што твой брат там умирає. Лем в Берегові не забуд ище раз потвердити у коменданта — говорил му Василь Коваль, передаючи легитимацию.

Як то добре мати друга! Што єст ціннійше, от доброго друга?

Рано Гуляк сіл в узкоколейку и через Иршаву приіхал в Берегово. По дорозі обышлося без неприятностей. Нигде никто го не рушал.

Приіхавши в Берегово, дораз зашол на жандармску команду. Зашол в канцелярию. Там сиділ высокий чорный майор.

— Домну майор! Фабине суб скри мні аеста дриппатє кый йов мусай самодук ла Унгвар, — звернулся он к майору.

— Фуч ла драку! А кому чег! Ну потєм сы ты дым! — рявкнул майор Гуляку и сягнул за нагайком.

Не оставалося нич инше, лем утікати. Утікати, покаль не поздно. Но где діватися тепер? А под румынами жити Гуляк не може и не хоче.

Тяжкы мысли у Гуляка. Темнійший от ночы стал йому ясный день. А ту, як дакто бы повтарял му: “Повіситися, повіситися. В Баржаву скочити и утопитися. Там такым, як ты, місце. Скорше, скорше!”

Гуляк иде, но сам не знає, куды. Сами ногы несут. И тоты ногы йому здаются не його, якбы фальшивы, деревяны, чужы. Вернутися к Миколі? Ніт. Дому? Из дому жена передавала, коли он в Липовці перебывал: “Поперек світа най иде, лем не дому. Дома його — смерть жде!”

Смерть!. . . Смерть!. . .

Иде Гуляк, а улицы йому выдаются такыми долгыми, якбы на край світа вели. А коли они кончатся — пропасть. Пропасть. Всьо в голові у него перемішалося, перепуталося.

Гуляк видит великий ресторан:

“А зайти бы ту може”. . . Вошол. Сіл за стол. Цілый литер вина казал принести. Пє. Закурил пипку. Пє и курит.

— Идял, Янош, бор. Де нем шокот. Мерт Есонь мессе вон!”

— Есень? Не може быти Есень! Сам своим ушам не вірит Гуляк, штобы Янош из Есеня. Таж в Есені чехословацко-румынска граница!

А Янош в ресторані з женом. На улиці перед рестораном коні, як орлы. Кто в Берегові не знає коней Яноша Югаса из Есеня?! То його коні!

На Яноша Гуляк посмотріл, як на свого спасителя. Янош му легко може помочи через границу. А там уж якоси буде, якоси Мишко Гуляк там даст собі рады.

Гуляк попросил у Яноша, штобы му позволил сісти при их столі. Янош рад, што буде му веселійте, просит сідати.

Долго они пили и говорили разом. Жена Яноша уж почала хмуритися. Гуляк открыл Яношу всьо своє горе.

— Я скажу, што ты мой брат, як кто буде проситися о тебе. До вечера будеме в Есені. В ночи легко можеш перейти границу.

Пришол знов до себе Гуляк, радувался, што встрітил такого чоловіка, дякує му за помоч.

На другий день рано Гуляк уж был за границом, на чехословацкой стороні. А чехы не просят у людей легитимации. Ци возом, ци колейом, як хочеш, можеш іхати не лем в Ужгород, но куды хочеш.

— Добре, брате, што ты ту. Ту тебе никто не рушит. Скоро и наш Мармарош буде освобожденный от румынского ярма, — потішали в Ужгороді Гуляка стары знакомы: Симулик, Калинич, Андрашко, Половка.

Они так само утекли от румынов. Один из Изы, другий из Грушова. А третий, кто знає откуда? Люде утікают, штобы спасати свою жизнь.

А сколько подобных карпатороссов, простых робочых и селян, котры всіми силами старалися знищити кроваву власть мадьярскых або румынскых панов, жандармов? Их соткы!

Гуляк, як и остальны його товаришы селяне, с котрыми го судьба звела в Ужгороді в борьбі за свою селянску правду — начинают заниматися агитациом, штобы присоєдинив всю Карпатску Русь к молодой чехословацкой державі. Цілы неділи ходит, пропадат по селам. Где лем он не заходил в тоты часы? Набере на плечы плакатов, газет, летучок и роздає селянам.

— Наша правда побідит. Землю розділят. Лісы будут нашы, а не лем панскы. Говорити можно буде, кто як хоче, а не лем по-мадьярскы.

— Як он добре говорит, — замічали недовірчивы селяне. — Кобы лем то была правда, то бы добре было жити. Ани бы умерати не хотілося.

Раз в часі свого блуканя Гуляк попал в Чоп на желізнодорожну станцию. Ту стоял цілый транспорт людей в білых шараварах, сіраках, с цапинами, пилами, планкачами. Шли на Словакию на лісны роботы.

Як бы то их всіх достати в Ужгород? Таж послі завтра в Ужгороді буде говорити генерал Енно, о чом возвіщали великы плакаты, наклеєны Гуляком на муры и плоты. Може они згодятся поіхати в Ужгород. Русины народ добрый.

— Идеме паночку. Но коли тот генерал не приде, што тогды зробити з вами?

— Повісити мене можете, братя честны.

Но откаль достати грошей на дорогу? Як их всіх доставити в Ужгород? Може Брейхі зателефонувати?

И Брейха постарался, што всі получили бесплатный билет в Ужгород и назад в Чоп.

Коли они шли через Ужгород, то всі жителі вышли на улицу смотріти на людей с цапинами, пилами на плечах, машеруючых, як войско.

Ужгород жил незвычайным житьом. Из околицы, з отдаленых сел посходилося много тысяч народа послухати французского генерала.

Долго генерал говорил, а переводчик переводил на язык понятный народу. Послі його бесіды и многых привітствий, от имени Мармароша выступил Гуляк.

— Господин генерал, сердечно вас прошу, не лем от себе, но от всего Мармароша: освободте и остальных нашых братов, страдаючых под багнетами румынов. . .

Генерал подає Гуляку руку и говорит:

— До трох місяцов вся Карпатска Русь буде свободна!

— Ура! Ура! Най жиє, — кричал народ.

На другий день послі того всенародного віча румыны отсунули свою границу на линию: Севлюш-Липецка Поляна. Новым тысячам робочых и селян послі тысячлітного гнета засвітило солнце.

Гуляку знов открыватся нове поле для роботы. Знов он ходит по селам, агитує. В Севлюш, Чорный Ардов, Великы Комяты, Чорный Поток. В Долгоє почал Гуляк заходити.

— Тепер и двадцет легитимаций можу тобі дати, — жартувал он, коли встрітил Василя Коваля.

Но як там за гором жиют? В Липчі, Горинчові, Монастырці, Селищах, Копачнові, Углі, Дулові, Тереблі? Як може быти тепер в Тереблі?

— Были мадьяры — били. Пришли румыны — и бют и грабят, — говорил раз Гуляку односельчанин Чопик, с котрым он якоси встрітился в Селищах.

Всяди Гуляк почал заходити. Поймают? Таж не в каждом селі го знают. Даже в Хуст осмілился раз зайти. Вышол на торговицу. Там народу было много. Плакаты, летучкы роздавал и уж хотіл уходити.

— Сервус, пайташ! Годь водь? Вернулся от чехов? Ход з нами. Быти може, тобі не извістно, што мы за твою голову получиме 10 тысяч?! Ход з нами! Мы тобі покажеме Масарика! Масарик нем фог некед халелуят далолни! (Масарик ти не буде алилуя співати).

То были жандармы, а єден з них Гибел.

— Што тепер робити? Єсли не утечу, не вырвуся — пропаду. Єсли попробую, а зловят — так само. Но може и удатися.

Єден жандарм держал го за єдну руку, другий за другу. В зубах у Гуляка была пипка.

— Чешский табак куриш, пайташ?

— Позвольте мі выняти пипку.

Позволяют. Но разом з його руком и свои подносят.

Охота жити и вырватися з рук смерти удвоила силы Гуляка. Он так шарпнулся, што єден жандарм упал на землю, а другого ударил пястьом в нос, и пустился утікати по Исской улиці. Потом скочил в огород. Єден жандарм пустился за ним.

— Лапайте го! Лапайте.

Но люде не помогли жандармам, они всі сочувствували утікаючому. И так Гуляк утік аж до рікы. Ріка взобрана, глубока и широка. Всьо-ровно треба погибати. Уж ліпше згинути в рікі, як в руках жандармов. Гуляк скочил в воду. Коли перебрался на другу сторону, и озрілся за ріку, там стояло уж пят жандармов.

— Аласолгайа, пайташы! — закричал им Гуляк и скрылся в гущу Варпотока. . .

ГЛАВА Ѵ.

Гуляк простудился. Но он николи долго не хворіл. Так и тепер. Полежал пару дней в Долгом у Коваля, попил вареного вина, а потом поіхал в Ужгород.

По дорозі в поізді он встрітил селян. От Грушова, от Нересницы. Зашол з ними в бесіду. Гуляк старался говорити по чешскы, штобы го не познали.

— Я тоже даколи в вашом краю перебывал, як вояк. У мене там коло вас много знакомых. Всі добры люде. Напримір, в Тереблі або там по сусідстві был у мене знакомый селянин, здаєся, назывался Гуляк.

— Гуляк, паночку, Гуляк. Тот тепер великий опрышок. С Шугайом разом ходит. Двіста хлопцов у них. Шугай з Гуляком все на конях. Ой, паночку, много они лиха натворили панам. В Хусті десят жандармов застрілили и порубали.

— Та где десят! Двадцет, паночку! — вмішался в бесіду кулявый дідо Пелехач. — Я сам слышал, як єден хустский горчкар росповідал.

— Говорят, што и в Польші были. Банкы розбили и много грошей забрали.

Так, слухаючи о собі, Гуляк приіхал с простодушными селянами в Чоп. А коли выходил с поізда, штобы пересісти на Ужгород, он заговорил уж по мармарошскы:

“Тадь я сам, люде честны, Гуляк! — и ушол. . .


*      *      *

В Ужгороді Гуляк росповіл свою историю Досталю. Кто был тот Досталь, чым занимался — он не знал и не интересувался. Он знал одно: то єст пан, котрый много може зробити и помочи. А тот Досталь передал всю историю Гуляка — Брейхі и генералу Енно. И скоро Гуляка назначили в отділение тайной полиции.

— Вы там будете придатный, — говорил му, позвавший го к собі Брейха. — По-мадьярскы знате, по-румынскы, дашто уж по-чешскы научилися и научитеся, по вашому добри знате. Робота не така тяжка.

— Ой, пане Брейхо, знаю я, што значит быти детективом!

Дораз Гуляк получає урядову командировку в Берегово. Ту он мусит остатися долший час и слідити за мадьярскыми шпионами и взагалі за проступками и преступниками.

В Берегові Гуляк нераз бывал, но много тепер му здавалося незнакомым. Треба было знакомитися з містом, где што находится, где заходит тот або другий бывший урядник, в котрый готель, ресторан. Яке материальне положение того або другого. Где у кого винниця, ци збераются в ней. Мал Гуляк и своих людей, котры му во всьом помагали: и на желізнодорожной станции и в ресторані при станции и в місті, в готелях. За грошы мож было купити портьера, кельнера, та и сам хозяин готовый был помочи, лем штобы його самого не рушали за даякий гріх. Лем штобы не говорити никому, сколько у него вина, або даякой контрабанды, то уж он оповіл всьо о своих гостях от мала до велика, што лем знал.

Єдного разу Гуляку донесли, што в том и том домі, там и там, може зловити мадьярского капитана, котрый находится в активной службі, а перешол, якобы нелегально границу.

Гуляк застал капитана в домі його жены, як он говорил.

— Гат, мого уром, мичинал итт? Длячого вы не зашли на полицию? Берте свои річы и ходте за-мном. А вы, надьшагош оссонь, тоже. Дом я замкну.

Другий случай был з двома адвокатами. Егрешием и Маргитайом. В готелі “Роял”.

Гуляк сиділ и читал газету.

У двох панов я виділ великы грошы. Они радятся и хотят утікати, — шепнул Гуляку кельнер.

— Где они?

— В великом салоні, в лівом куті.

У новых арестованных оказался миллион мадьярскых корон! Правду говорил кельнер.

А сколько другых такых случайов? С торговцами хлібом, котры продавали го два и три разы дороже, як допускал закон. 3 властителями винниц, и другыми.

Одного дня послі обіда позвал Гуляка спішно по телефону др. Губер, шеф полиции, в Ужгород. Коли приіхал, др. Губер представил му нового роботника из Прагы.

— Я агент из Прагы, — начал новый знакомый Гуляка. — Мене послало министерство внутренных діл. Моя біда тота, што я не умію ни по-русскы, ни по-мадьярскы. В Прагі мы довідалися, што ту у вас, в Верецком округі, в селі Люта Річка, жиє поп Компердай. И тот поп гортиовский и польский шпион. Його треба зробити нешкодливым.

Вышли оба на улицу, перешлися, потом сіли над Ужом на лавочку. Обговорили діло, як найліпше схватити попа — мадьярско-польского шпиона. Гуляк го має зловити на горячом учинку. На другий день он отправился.

В Верецкых Гуляк явился у окружного начальника, росповіл в чом діло и просил до помочы двох жандармов. Жандармы му оповіли, як положена Люта Річка, где находится фара и где найблисша корчма.

— Я зайду на фару сам, а вы придете в село, коли буде темніти, зайдете в корчму и там будете ждати. Никто в селі не може знати, што вы там. Коли услышите три разы: стук, стук, стук в окно, придете на фару.

Так зговорившися з жандармами, другого дня Гуляк пустился в Люту Річку.

Зашол на фару. Поп Компердай, як и всі попы, на словах был дуже дружелюбный. Не лем поп, але и попадя показувала свои симпатии, коли Гуляк росповіл, кто он. А повідал он им, што он мадьярский офицер, по имени Габор, посланый самым Гортием, узнати новости. Бо, говорит, уж пару людей было выслано к вам, а новостей ниякых. Мы, каже, готовы напасти на Чехословакию, як ту народ, што чути с польской стороны?

— Я переслал уж осем писем через своих людей в Польшу, я сам просил от польскых панов помочы, бо мои парафияне всі против чехов. Я и вам дам єдно писмо, а пані вам го зашиє к тому вашому.

Для доказу больше не треба ничого. Писмо єст.

Приходят жандармы, просят Гуляка легитимацию. У Гуляка легитимации ніт. Арестованы всі.

В Верецкы приіхали вчас рано. Окружный начальник ище спал, треба го было будити.

Гуляк попросил, штобы му розвязали рукы. Он знял зо себе загортку, роспорол и вынял зашите писмо.

— Откаль тото писмо у вас? — спросил окружный начальник.

— Пан превелебный дал. С тым писмом он мене в Польшу хотіл послати.

— У него тоже там было писмо — рюк пан превелебный.

— Тихо!

— Ту тото писмо! — Гуляк показал окружному начальнику газету и почал єй читати, якбы го нич больше не интересувало, што буде дальше.

Пана превелебного берут и везут там, где везут всіх шпионов, там, где Крейза Катцерн.

А сколько их ище осталося? Сколько их готовит вооружене восстание против республикы и демократии? Соткы!

За краты з ними! На суд!


ГЛАВА ѴІ

Все частійше и частійше звали Гуляка в Ужгород. Все частійше и частійше радили му, штобы он приготовлялся до якых-си екзаменов. А Гуляк все откладал.

Плату удвоили му послі удачы с Компердом. Але йому все штоси не доставало. Все го гдеси тягнуло. Из дому — от своих он все частійше и частійше получал вісти.

И одного дня, коли он находился в Ужгороді, он получил телеграмму от жены, што она в Берегові, жде його.

— Мишко, мы без тебе не можеме жити. Нам хлопа дома треба. Одно дровно коло хижи ніт кому порубати. Всьо роспадатся. До хліва ліє, колешня розвалилася. Столбы в оборогу погнили. Приход до дому. Ци ты паном може захотіл быти?

— Жено, жено, ты того не розумієш: ту мене всі любят, ту нам всім буде добре.

— А ты не фантазуй, лем верний дому. Увидиш, што и дома счастя найдеш. Діти выросли. Малый Андрий все просится: Мамо, коли нянько приде?

Гуляк ище оставался в Берегові, но до свойой роботы похолоділ. Дому хотілося.
*      *      *

В Берегові приготовляли велике народне віче. Тысячы бідняков из околицы и береговского пролетариата вышло на площадь послухати своих руководителей.

— Ни мадьярска, ни чешска, ни єврейска буржуазия нам не поможе. Лем мы сами, своими силами, всі роботникы и селяне, можеме добитися правдивой свободы, — говорил молодый ужгородский адвокат др. Таци.

Гуляк слухал го и недовірял: “Не може быти, штобы чехы были тоже буржуи”. — Не може быти.

Всі береговскы магазины, готелі, рестораны — всьо того дня было закрыто. Буржуазия позамыкалася в своих домах, ани носа не показувала на улицу.

Всі ждали, што чаша народного гніва переполнится и заліє своих врагов, уничтожит их.

Всі темны силы буржуазии были мобилизованы, штобы помішати проявлению народной волі.

Ту ясно было видно, яку силу представляют объєдинены классы робочых и селян.

Цілы неділи настроєние в Берегові было под могучым вплывом того дня. Память недавной власти робочых ище жила ту.

Буржуазия боялася повторения того дня, як огромной силы, готовой єй роздавити кажду минуту. . .


*      *      *

Приближалася осень 1920 року. Перва осень в Мармароші без панов.

Гуляк вертатся дому, в родне село, ку жені и дітям. От службы отказуєся.

“Начинатся нова, свободна, весела и счастлива жизнь” — возвіщали плакаты, наклеєны Гуляком по мурах и плотах, на стінах хат и домов. . .

MishkoHulyakEnd

[BACK]