Счастье (из испанского) — Мануєль Рольдан дель Монте
ТЕПЕР, коли я лежу без руху в госпиталі и вечеры тягнутся так долго, я вспоминам всю свою коротку жизнь. Мі двадцет три рокы. Не знам, длячого я так люблю мою Испанию: в минувшом я ничого доброго от ней не виділ. Послі первых выступов фашистскых ребелянтов я дораз понял, што я люблю свой край, што не отдам го никому, потому што он мой, а у мене хотят го забрати.

Авиация. . . мі представлялося, што летчик, одинокий, як орел, парит над земльом, над жизньом, он уж не человік, а сверхнатуральна, горда истота.

. . . Вспоминаю первый свой бойовый день в авиации. Коли я вылетіл на выполнение бойовой задачы, мі, як не дост практичному, было приказано держатися з боку, не вступати в бой. В случаях конечности поддержувати другых и добивати збитых врагов. Я обиділся и приказ не выполнил. Обида побідила даже страх, и я сміло кинулся вперед. Мойому самолету сейчас прострілили крыла и танк. Дивно, як мене не ранило . . . Ескадриля послі боя уходит, а я отстаю. Они вертают побідителями, а я — не выполнивший приказа хлопчиско, поплатившийся авариом. Вижу, што два нашы самолеты начали тоже отставати. Видно, не я один потерпіл аварию. Но оказалося, што они неушкоджены, а отстают, бо хотят защитити мене, в случаю дачого помочи мі. А вот фашисты того не ділают, они покидают товариша в біді.

На слідующий раз я уж принял правдиву участь в бою. Загорілся один из нашых самолетов. На ньом был товариш, котрый тогды задержался, штобы помочи мі в случаю біды. Чудно, мі спочатку стало жаль самолета, о летчику я лем потом подумал. И тогды. . . под самым моим носом профуркнул “гейнкель". Я за ним. Он поставился до бою. Я, як пяный, выпустил до него из всіх штырох пулеметов. Пришол я в себе лем тогды, коли он вонзился в землю. До сего часу не памятам, як то всьо было. В голові лем одна мысль: што сталося з моим товаришом, котрого збили? Оказалося, што он спасся на парашуті.


VGleeva
ВАСИЛЬ ГЛИВА
из села Пантной, лемковский
доброволец в испанской армии.

Всього я збил шист самолетов: один “гейнкель", пят “фиатов”. От первого разу, як я увиділ вражескы самолеты в воздухі, они показалися мі страшно мерзкыми. Тото чувство омерзіния к ним осталося у мене раз на все. А чудно — взагалі я люблю самолеты и любуюся ними.

Дуже неприятно, коли слышиш стук вражого пулемета по крылах твого самолета. Зато, яке наслаждение, коли видиш, як вздрогує вражий самолет под твоим обстрілом. То кровожадность. Но я николи не думал о фашистском летчикі, як о одном чоловіку. Фашистский летчик для мене частичка того, што взагалі зовеся фашизмом. Єсли бы пришло до того, то я спросил бы фашистского летчика, длячого он приіхал к нам, длячого он убиват спокойных жителей в нашых городах, но по-чоловіческы я ненавижу не його, а всьо то, што стоит за ним. Перше я того не понимал, мі здавалося, што отношения людей идут лем от чоловіка к чоловіку. Тепер я знам дашто больше, што помагат мі жити, но чого я шце не умію выразити. Истнує взаимна отповідальность, загальна любов и загальна ненависть.

Мене збили на фронті Ебро. Нас было, як все, много меньше, як их. Я збил “фиат”, гнался за ним до самой землі, виділ, як он врізался в ню и загоріл. Нижний пулимет у мене все стрілял, нагло заіло штоси. Высунулся, штобы посмотріти, што там таке, вижу — надо мном “фиат”. Забыл о пулеметі и взмыл вверх метров на сімсот, и в тот час — зарвало. Як ножом отрізало, — оторвало мотор. Треба было скакати, а внизу кружили ище два “фиаты” и напевно бы подстрілили: они все налітуют на парашюты — тоты же безборонны.


EmilioAlmario
ЕМИЛИО ЮЛИЮС АЛМАРИО
7-рочный хлопец сирота, котрому
помагат отд. Л. С. в Гамилтон, Онт.

Я пустил машину листом и рішил выскочити на преділі. Падаючи, оглядувался: ци гонятся за мном, ци ніт? Наконец, на “фиат” накинулся один из нашых. Я скочил. Под собом я виділ зелены листочкы на корчах. То не привид. Я направду виділ их, и мі так захотілося ку ним. Ту началося счастье. В момент скоку — вітер. Машина в одну сторону, я — в другу. Иначе она бы мене роздзямила. Через даяку часть секунды счастье знов пришло ку мі: парашют цілковито роскрылся совсім незадолго до того, як я доткнулся землі, и тото ослабило удар. И вот лежу на землі и зелены листочкы так близко, можно руком достати. Помалы начинаю думати. Фактично, я должен был розбитися, а чогоси лежу на землі, всьо вижу, всьо слышу — вот польный коник скокнул, небо чудно ясне, всьо тихо вколо. Може быти, дашто в середині ушкоджено? Я плюнул — крови ніт. Чом-же я лежу? Всі, што скачут с парашютом, тотчас же инстинктовно вскакуют на ногы, а я лежу. Посмотріл на свои ногы, они лежали, як чужы. Я сіпнулся, и отразу пронзила мя остра боль. Значит, ногы переломлены. Потом я услышал тонкий, тонкий звук. Прислухался — звук счез, перестал прислухуватися — знов. С трудом понял, што я стогнал, сам того не замічаючи. Віроятно от боли, в котрой я не здавал собі рахунку, мі помутилося в голові. Я россуждал совершенно ясно, як николи в жизни, но мысли были невірны. Я думал: тепер ты осужденный мучитися всю жизнь. Спочатку тебе будут різати, а потом, єсли выживет, останешся без ног. Ты николи больше не поднесется на самолеті. . . Хыбаль може даколи возмут, як ладунок. Война буде продолжатися, а ты, лежачи в постели, увидиш в небі чужы самолеты и о боях будеш читати в газеті. Жизнь дала тобі ліпше, чого ты мог желати: воздух и бой, любов и ненависть, товаришов и машину. Всьо то кончится. Нашто тобі жити?


AvariaVelascoSentario
Аврия Веласко Сентарио
испанска сирота, котрой
помагат отділ Л. С.
в Торонто, Онт.

3 великым трудом я достал револьвер и поднюс го к виску. 

И в третий раз пришло счастье. Ктоси выкопнул мі ногом револьвер з рукы. Надо мном наклонилися незнакомы, строгы и суровы лица. “Німец? Итальянец”? Они рішили, што я фашист и не хочу отдатися живым в рукы республиканцев. Мі было дуже больно, я переживал, правдоподобно, найтруднійшу минуту в жизни, но я все-таки усміхнулся и повіл своє имя. Они осторожно поднесли мене на рукы, ласкаво успокоювали, и ту я перестал владіти собом: росплакался и стратил память.

Показалося, што у мене зламаный позвоночник, а ногы цілы. Лікари запевняют, што то ліпше, но я им не дуже то вірю. На их місті я тоже бы обманювал чоловіка в таком положении. Они говорят, што я ище буду літати, што ище хватит для мене фашистскых самолетов. Думам, што они мене утішают. Но не так уж мі потребне их утішение. Розумієся, николи больше не літати — горе, и в глубині душы я хочу вірити, што лікари говорят правду. Но правдивым утішением для мене — счастье, котрого я перше не знал. Я николи, быти може, не был так физично самотный, як тепер, и николи не чувствувал себе меньше самотным морально. Политиком я перше не интересувался, самотно жил, самотно кинулся в бой. Як орел. . . Яка глупота! Тепер на том лужку я живу єдным житьом с цілым крайом. Я роскрывам газету — я не один. Я познал ціну товариществу и дружбі, я знаю, што мои товаришы — то тоты солдаты, котры мене нашли и осторожно подобрали. Я не герой. Герой — то мой товариш, котрый зробил вымушену посадку на фашистской территории. Двоє нашых летчиков начали кружити над ним, хотячи йому помочи, он же, замітивши над собом вражы аеропланы, отбіжал в сторону, поднял пясть, прощаючись с товаришами, и застрілися: он не хотіл, штобы товаришы рисковали житьом и самолетами для него. Герой — то другий мой товариш, котрый по ошибкі опустился на фашистску территорию и, окруженный врагами отстрілювался с пулемета до дослідного патрона, а потом подпалил самолет и згоріл разом з ним. Герой. . . но але ци их порахуєш всіх?

Я, правдоподобно, дуже постаріл, но коли я думам о том, што на світі єст така дружба, мі легко жити и дыхати. Што бы зо мном не сталося, я буду служити свойой отчизні до послідного дыханя, як они.

(Барселона, Мануєль Рольдан дель Монте,
лейтенант республиканской авиации).
Happiness39End

[BACK]